Ханох Левин
- известный израильский писатель и драматург, начавший свою литературную жизнь
в начале семидесятых годов. Лауреат многочисленных литературных премий. Полное
собрание сочинений Ханоха Левина, многие из которых переведены на европейские
языки, насчитывает шестнадцать томов. Тем не менее, оно не включает
произведения последнего времени. Вниманию читателя представляются несколько
последних рассказов из наследия Ханоха Левина. Рассказы опубликованы в сборнике
«Новая антология» (издательство «Кибуц меухад», Тель-Авив, 2000).
ФАКТ
Было так, что
перед Горкой предстал человек, который поглядев на Горку, разинул рот и заорал,
что есть мочи: "А-бра-во! А-бра-во!" И Горка тут же, с достоинством
немного склонил голову, и как-то сам собой вышел у него лёгкий поклон, хотя он
и не понимал, за что кричат ему браво (ведь ничего такого он не сделал), но
где-то глубоко внутри трепыхнулось в нём
отдалённое воспоминание, нечто вроде страстного томления, вспыхнул свет
и стало ясно, что сейчас на весь зал прокричат ему: «А–бра-во!». Глаза его
наполнились слезами. Тут же в воображении, освещаемый мощным прожектором, он
вскочил на невысокие подмостки, единственный на огромной сцене, а из темноты
зала - публика, ревущая, неистовствующая до потери сознания, вопящие женщины,
тянущиеся руками в его сторону, готовые отдаться ему. Полное проникновение.
Смотрите, смотрите: число почитателей не иссякает. И вроде бы, среди них и его
мать с отцом, - а то, что ради присоединения к собравшемуся радостно галдящему
обществу, они восстали из мёртвых, сейчас не важно, главное - это самое
"А-бра-во!"
И пролетело себе дважды это "А-бра-во!",
пронеслось мгновенно, если хотите, или, если угодно иначе, прошла целая
вечность, однако при третьем возгласе до ушей Горки явственно дошло, что это
вовсе не "А-бра-во!", а "А-бра-мов!" Когда же кричащий
подошёл ближе, сопровождая свой шаг очередным восклицанием, то уже совершенно
вне всяких сомнений стало ясно, что "Абрамов!". Всё очень просто:
обращались к кому-то за спиной Горки, и когда Горка обернулся, то и в самом
деле, увидел усатого и очкастого мужчину с беретом на голове, задравшего голову
и взглядом отвечавшего на приветствие. Да, так это и было: кричащий
(какой-нибудь Закерман или Константинов) увидел своего старого знакомого в
берете - Абрамова и позвал его прямо поверх головы Горки. В Горке происходило
быстрое душевное движение: погасли огни прожекторов, сам он поспешно спустился
с подмостков, сцена и публика исчезли, почившие родители возвратились в свои
могилы, всё в мгновение ока, и он уже отрешился от этого "А-бра-во!",
ведь ясно, что никто и не крикнет ему "А-бра-во!" Чем он заслужил
его, тем, что позавтракал? И вот уже Горка сделался скромным донельзя, и
захотелось ему в душе стать просто Абрамовым, потому что, кому было бы хуже,
если бы он был Абрамовым с усами и
беретом, и кто-нибудь узнал бы его на улице, окликнул, и они пожали бы друг
другу руки а, может, даже зашли бы в какое-нибудь небольшое кафе (не дорогое) и
предались бы воспоминаниям и поговорили бы о последнем кризисе в России, а если
были бы близки, то и о женщинах. О! Женщины!
Вот, если бы человек позвал Горку, тогда совсем другое
дело. Или, если Горка был бы Абрамовым. Тогда всё иначе. Но звали Абрамова, а
Абрамовым-то был не он, а другой, он же был - Горкой. Так распорядилась судьба.
Разве что слово "судьба" слишком тяжеловесно для нашей истории. Ну,
скажем, достаточно слова "факт", означающий "то, что есть",
или "прошёл ещё день", или "что поделаешь с этой жизнью, что
поделаешь..."
Я
СТРАДАЮ
Я страдаю. Будь прокляты те, кто в этом сомневается. Будь
прокляты те, кто думает, что хотя бы раз в жизни я испытал удовольствие. Заметили, что я ем
солёную рыбу, и по движению моих челюстей решили, что приятный вкус вызывает у
меня обилие слюны, и я удерживаю во рту это вкусное месиво, постоянно
подсасывая его языком к нёбу, и наслаждаюсь вовсю! Знали бы, как они ошибаются!
Ведь именно в этот самый момент посетили меня печальные мысли и воспоминания о
людях, которых уже нет в живых. Другие
жрут и думают чёрт-те знает о чём, а вот
у меня, пока челюсти пережёвывают хлеб с маслом и солёной рыбой, мозг пронзает
мысль, что мёртвые на кладбище пребывают в темноте. Именно тогда. Тот, кто
скажет, что мысль эта не нова,
промахнётся: не на оригинальность я претендую, - но на страдание.
Впрочем, я готов претендовать и на оригинальность тоже:
конечно, любая мысль и любое изречение
когда-либо облекались в слова и уже были высказаны, но вопрос в том, как
и в каком именно стиле. Смею утверждать, что до сих пор ни один человек не
формулировал мысль о покоящихся во тьме мертвецах непосредственно в момент
пережёвывания солёной рыбы! Если же кто-либо и сделал это, то мизерное
количество: возможно, двое-трое за всю историю человечества. Не так уж плохо быть
одним из двоих в истории. К тому же – невоспроизводимый стиль! Ведь пережёвывание куска хлеба кем бы то ни было
происходило по-другому, не так как у меня; выражение чувств на моём лице -
другое; слова в моих мыслях, не идентичны словам, произнесённым до меня. Всё
вместе, как отпечатки пальцев, уникальны только для моей индивидуальности.
Для утверждения своей полной исключительности добавлю:
кроме как о мёртвых, лежащих в темноте, я думал ещё и о белье, вывешенном мною
утром и сохнущее сейчас на ветру. Само высушивание не стоит мне ничего, ветер
работает на меня задаром. Даже появилось желание воспользоваться ветром, и
охватила страсть стирать и сушить ещё и ещё, открыть мощные заведения по
высушиванию белья на ветру. Признайтесь, что невозможно, чтобы комбинация
такого рода когда-либо могла повториться в истории: еда солёной рыбы, плюс
мертвецы, лежащие в темноте, плюс бельё, сохнущее на ветру. Я - единственный и
неповторимый в этом мире. Насчёт оценки собственной уникальности, не скажу
ничего, разве что и через миллион лет она останется незыблемой. Время - лучший
судья.
Теперь, по поводу удовольствий: я не хочу прослыть
посмешищем. Пусть другие тратят время, развлекаются и получают удовольствие. А
мне-то, что? Этим я никогда не наслаждался, но зато сполна вознаграждён другим.
Я извлёк максимальное удовлетворение от мысли о мёртвых в темноте, посетившей
меня во время поедания солёной рыбы: ведь вследствие того, что я вкушал нечто
вкусное и приятное нёбу, я сделался весьма чувствительным. Душа моя возвысилась,
стала более деликатной, восприятие более обострённым, и шансы подобрать себе
красотку возросли (ведь они любят нас утончёнными), правда, тут же и упали,
потому что вперёд прорываются ловкие, и кроме того, когда я уже готов был
нашептать красавице соблазнительные слова, которые подёрнули бы её глаза томной
поволокой, размышление о мертвецах заставило меня попридержать язык.
Теперь
признаюсь в своей хитрости: на самом деле, я вообще не мог ни у кого вызвать
какого-либо чувства, потому что, во-первых, изо рта у меня несло солёной рыбой,
а во-вторых, само собой, - не было там никакой женщины. Просто мне показалось,
что будет выглядеть поэтичнее, если сказать, что я не добился красотки из-за
мысли о покойниках и, тем самым, представить себя как жертву собственной
утончённости. Эта мысль о мёртвых пришлась кстати. Приношу свои извинения: я
использовал почивших в качестве
постыдной спекуляции - прошу вас, смотрите на меня как на
раскаивающегося подлеца, - это лишь умножит мою сложность и изощрённость.
Ещё одно слово относительно утончённости: поскольку мысль
об использовании ветра в целях высушивания белья выставляет меня как человека
слишком практичного, думающего лишь о материальном, я не настаиваю больше на
своей абсолютной оригинальности и заявляю, что вообще не думал ни о каком ветре
и ни о каком белье. Солгал. Я возвращаюсь к тому, чтобы снова быть утончённым,
потому что, по мне, - стоит приобрести утончённость даже в ущерб
оригинальности. А что касается того, что прежде я утверждал, что думал о ветре,
а теперь беру свои слова назад, то для меня главное - быть человеком
изысканным, пусть и вруном. Насчёт вранья, простите великодушно и в дополнение
к моей изысканности и сложности смотрите на меня ещё и как на человека,
раскаявшегося во лжи.
Итак, я перед вами – человек, тщательно себя
анализирующий, логически мыслящий и всё берущий в расчёт. Утруждаю себя
обдумыванием чрезвычайно и почти лопаюсь от напряжения. Страдание моё огромно.
НОВАЯ
ЖИЗНЬ
С завтрашнего дня
я стану другим человеком: прекращу болтать, буду говорить только то, что
необходимо: "Оставьте меня в покое", "Потише!", "Не
мешайте!", "Подайте кофе", «Пирожное!", "Дайте
поспать!", "Принесите яичницу", "Мармелад!",
"Шоколад!", "Дайте мне жить!", "Не шумите!",
"Не морочьте мне голову!", "Нет у меня времени", "Я
занят" и... «Ответ отрицательный». Главным образом: «Ответ отрицательный».
И откроется передо мной новая жизнь, жизнь - полная глубочайшего
удовлетворения.
ДОЖДЬ
Ураганный дождь
обрушился в одно мгновенье. Вышли из дому в летнем: короткие брюки,
хлопчатобумажные рубашки - думали, что лето будет продолжаться вечно, и мы
всегда налегке и всегда - к морю... И
вдруг, такой потоп! Залило всю улицу, люди бегут, слышно, как вскрикивают
испуганные дети и женщины.
Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, дождь
прекратился. Поглядев вверх, мы увидели, что над нашими головами раскрылся
старый чёрный зонт, который держит старуха лет восьмидесяти, с седыми волосами,
очень высокая и костлявая, с коричневым беретом на голове. На нас она не
глядит, губы вздёрнуты, обнажая зубы в напряжённой гримасе, - выражение
человека, явно ушедшего в себя и сосредоточившегося на каком-то внутреннем
усилии. Вокруг с силой продолжает хлестать дождь.
Кто из нас оказался первым, и кто к кому присоединился? То
ли мы нашли приют под покровом старухи, то ли она подошла к нам и прикрыла
зонтом? В нетерпении мы ждём, когда прекратится дождь, но он зарядил надолго,
угрожая смыть всё тёпло лета, которого не стало, и повелевает нам убрать с глаз
долой наши шорты: больше не моги! Больше
не моги!
Итак, старуха высокая и неприступная, смотрит в никуда, с
зубами жёлтыми и длинными, да ещё какими крепкими! С ней не совсем ясно,
похоже, будто вдова. Но не можем же мы ни с того, ни с сего заявить ей, что
мы-то не холостяки. Что делать? Всё тело прошибает пот, яркая краска стыда
вспыхивает на наших лицах.
Как раз в этот момент из ближайшего киоска верещит радио,
чтобы возвестить, что сейчас два часа дня, и, вот вам новости, в коих
сообщается, что мы, наконец-то, присоединились к Европе. Как долго мы ждали
этого часа! Хотя, здесь всё так и останется, как было: грязь, шум, жара, мухи,
уродство и уныние, оплетающие тебя со всех сторон, словно паутина, к полному
твоему бессилию. Тем не менее, формально, во всяком случае, принципиально, мы
входим сейчас в Европу, правда, всего лишь, сбоку припёка, но всё же, в Европу,
Европу в широком смысле, в Европу-брутто, правда, на определённых условиях,
зато какая честь! Какой почёт! Выдающийся! Потрясающий! Многие в нашей стране
сейчас прячут влажные глаза. А этот хлещущий дождь, уж не пытается ли и он
прозрачно намекнуть: «Добро пожаловать в Европу!»?
И именно теперь, когда всё открыто, и мир распростёрся
перед нами во всём своём великолепии и блеске, а все француженки в
очаровательных деревушках долины Луара и в публичных домах Сен-Дени стоят у
окон, прижимаясь грудью к благоухающим цветочным ящикам, и машут флажками;
именно теперь, в миг столь долгожданный и возвышенный, случилось, что в силу
сочетания странных обстоятельств, мы вынуждены связать свою жизнь с этой
старухой, обладательницей зубов и держательницей зонта.
Она не отстанет от нас. Женщины, махавшие нам флажками,
уже отошли вглубь своих спаленок,
плюхнулись в мягкие кровати. Окна захлопнулись. Дрожь отвращения проходит по
спине, когда мы с ложным смирением и растущим нетерпением готовим себя по утрам
к выносу холодного ночного горшка старухи. Потому-то так дерзко и лупит нас
дождь, тот самый, который только что деликатно намекал: "Добро пожаловать
в Европу!"
ЕЩЁ О ЖЕНСКОЙ ЗАДНИЦЕ
Отношение к женской заднице весьма сложно. С одной
стороны, в ней есть нечто барственное, а именно: женщина, обладающая пухлыми
ягодицами, выглядит как дама с двумя небольшими господами, приставленными к ней
сзади. Итак, это два пузатых невысоких
господина, ростом с Наполеона, располагающихся между нижними частями
спины и бёдрами. Когда дама прохаживается по улице, они смотрят на нас, мужчин,
идущих следом и уделяющих им внимание, взглядом суровым и полным презрения. Но
ведь, если бы там действительно были господа, нас это нисколько бы не
заинтересовало! На наше счастье, там не настоящие мужчины, а всего-навсего, два
маленьких брюха двух господ, прикреплённых к женскому седалищу сзади. Эта
сложная казуистика объясняет, почему женские ягодицы возбуждают в нас столь
противоречивые чувства: к женщине как к таковой – воспламенение, по отношению к
паре господ проникаешься уважением, по мужским пузам - так и тянет лягнуть, а относительно
вместе взятого - лёгкая дрожь отчуждения.
ОПЕРЕЖАЮЩАЯ ЭЛЕГИЯ
Что до большинства (а не для всех ли её решение равно
безоговорочно?), то при приближении смерти, они приободряются, силясь вернуть
блеск потухшему взгляду, и заявляют: "Ещё немного, закончим курс лечения,
встанем на ноги, вернёмся в общество с удвоенной энергией и преуспеем больше
прежнего».
Когда она явится к нам в свой час, хорошо бы, чтобы у нас
хватило сил свесить голову на впалую грудь и сказать: "Нет возврата в этот
мир, кончено!". И услышать, как наши друзья и женщины мягко возразят:
"Ну, что ты говоришь? Ты скоро поднимешься!" Удалось бы удержать остаток энергии на то,
чтобы заупрямиться (по щеке сползает слеза): "Конец и баста!" Уголком глаза увидеть жену (тоже в слезах),
всё ещё протестующую, но на этот раз уже не слабым голосом, а, напротив,
силящуюся, чтобы голос не дрогнул и энергично топающую ножкой: "Ну, что ты
такое говоришь? Что ты говоришь!"
Дай Бог, чтобы хватило сил всего лишь подумать, как
подрагивают её ягодицы, когда она топает ногой, как бывало, - и тогда уже
окончательно вернуться к тому, что "Конец и баста!"
