«Еврейское счастье»
Клара была типичной еврейской старой
девой, из тех, кто лучшие женские годы прожили с мамашами. Они были неразлучны:
сначала мать водила девочку за ручку; позже, в парке ходили они под ручку
круговыми моционами, а после увядавшая дочь выводила старуху с палкой к
скамейке у подъезда.
Пытались её просватать за перезревших
еврейских мужчин, но неудачно. Приходили свахи, вроде бы «на чай» с «женихами»,
с которыми непременно были мамы. Уходя, те как бы сердечно прощались,
сговаривались о том, что надо бы ещё встретиться, поговорить, обязательно
созвониться... Но ни разу больше не только не приходили, но и не звонили...
Оскорблённая Клара предпочитала думать, что скорей не понравилась не этим
лысеющим, пузатым либо наоборот, худосочным мужчинам, а их капризным, желающим
чего-то особенного для своих великовозрастных отпрысков, мамашам.
Как стукнуло ей сорок, свахи и заходить
перестали, а Клара с матерью, словно по уговору, никогда между собой и не
вспоминали о них.
Наверное, это было и к лучшему. Ведь у
матери любой звонок в дверь или по телефону, вызывал приступ бешеного страха,
как бы чего не случилось, как бы не пришли за ними, как бы... как бы... как
бы... Этот страх начался у неё давно, ещё Клара маленькой была, после «дела
врачей», после упорных, слава Богу, не оправдавшихся слухов о переселении евреев
в Хабаровский край, где вроде были уже подготовлены бараки, для тех, кто доедет,
но особенно он обуял её после возникновения общества «Память» и подобных ей
организаций...
Отец умер ещё в начале шестидесятых, и они
зажили вдвоём. Почти затворницами, ничего не желая видеть, слышать, знать,
плотно прикрыв двери, сквозь которые, как через тесно сомкнутые раковины моллюска, ничего не просачивалось.
Мать умерла субботним вечером вся
распрямившись на глубоком выдохе, так что Кларе показалось, будто что-то
отлетело от неё.
И наступило самое страшное мгновение в её
жизни – осталась она о д н а!
Одиночество оказалось труднопереносимым.
Она не могла ни уснуть, ни сосредоточиться, мешало всё: шорохи, шелесты,
журчание воды в трубах...
Из-за вечерних страхов, переходивших в
ночные, начала она часто проводить свободное от работы время вне дома. В кино,
театрах, кофейнях, хоть это и было накладно, но физически существовать, одной,
в четырёх стенах, она уже не могла.
Раздумывая о прожитом она недоумевала бессмысленности собственного существования,
без какоё-либо цели, без близких, без ребёнка, о том, что никак не с о с т о я л а с ь, вечная маменькина дочка,
старая дева.
И эта встреча как бы только замкнула, так
показалось ей тогда, череду нелепостей,
что преследовали её всю жизнь. Бориса она знала давно, когда-то он приходил к
ним настраивать пианино. Рекомендовавшие его знакомые нахваливали его «золотые
руки», но, почему-то скороговоркой и опуская глаза, как-то невнятно бубнили о его
склонности к «мальчикам». Мать тогда ещё заволновалась, ведь сколько уж прожила
она, а о таком не слыхивала, но Клара настояла – настройщик он хороший, да и
брал недорого, а до остального, до его привычек, пристрастий и особенностей им
и дела быть не должно.
И вот, спустя без малого двадцать лет, она
встретила его. В кафе, где он тоже, как и она, в одиночестве пил кофе. И они
вдруг обрадовались друг другу – старая дева и гомосексуалист.
Не договариваясь, они встречались в этой
кофейне чуть ли не каждый вечер. Иногда, из-за постоянно повышавшихся цен, они
брали один кофе на двоих. Он, как и она, был одинок, и тоже, как она, искал
спасения на людях.
Ни один из них не рассказывал о себе, но
интуитивное знание одного о другом, подразумевалось. Клара испытывала к нему
неясную ей самой благодарность, ведь он был единственным близким ей из всего
огромного людского мира. Но, последний, проведённый с ним в кафе вечер оказался
роковым.
Борис пришёл чуть позже обычного, она уже
сидела за столиком с двумя чашками.
Заметила, что он несколько, по сравнению с обычным, смущён. Но, когда он из
портфеля со своими инструментами, нынче он подрабатывал мелким ремонтом, вынул
алую гвоздику, смутилась, до пунцовости, она.
- Клара! – обратился он и
запнулся, - я хотел сказать вам, скорей не сказать, а предложить.
Он замолчал, а она не смела его
прерывать. Представлялось, что прошла вечность, пока он не заговорил снова.
- Вы знаете, какие времена
настали. Трудно одному. Очень тяжело. Вы поймите, я не только о материальном
положении говорю, а вообще. Мне страшно!
Он снова замолк, а она, не глядя
на него, чтоб не дать зависнуть над столиком тоскливой тишине, стала говорить.
Что-то про неудавшуюся перестройку, провалившийся путч, демократов и партократов, инфляцию, дефолт... Она не знала чего бы ещё сказать, и оттого
неожиданно начала заикаться и картавить. Наконец, задохнувшись, схватилась она
за горло и посмотрела на Бориса.
-Клара, давайте будем жить
вместе, съедемся...- он дотронулся до её руки, державшей чашку, отчего она едва
не выронила её.
-Вы ничего не думайте, всё будет,
как захотите. Хотите – выходите за меня, а нет, так как бы совместное
существование на основах конфедерации, - спешил он, тараторя.
Ничего не сознавая, встала она, и
наступив на выпавшую из рук гвоздику, устремилась к выходу.
Ночью, обычно мокрая от слёз подушка,
осталась сухой. С ней случилась «смеховая» истерика.
Только к утру стихли мучавшие её спазмы,
исторгавшие то икоту, а то пугавший соседей почти демонический смех. И, тогда,
в конце концов, глаза наполнились слёзной влагой. Она не была ни оскорблена, ни
унижена, как в те далёкие годы – «женихами» с их требовательными мамашами.
Пожалуй, это было чем-то невероятным
даже в её, изобиловавшей нелепостями жизни: в первый, и, вероятно, в последний
раз ей делали предложение!!! И кто?! Человек, которого женщины не интересовали!
«Может быть, я для него и не
представлялась женщиной, в привычном смысле?» - вопросила она сама себя и даже
удивилась собственной необидчивости.
Вместо того чтобы вновь стать
отшельницей, Клара, чтобы покончить со всеми страхами разом, решилась
эмигрировать.
Мечты о женском счастье были давно
похоронены, но хотелось ей оставшиеся годы прожить нормально, не ощущая своей
человеческой, половой и национальной ущемлённости.
С невесть откуда взявшейся энергией
принялась она за предотъездные хлопоты.
И вот она уже в консульстве.
Консульский сотрудник, возвращая ей
свидетельство о рождении, как-то странно взглянул на неё и спросил.
-Простите, а кто вы по
национальности?
Она решила, что ослышалась, но он
продолжал вопросительно смотреть и она, чувствуя себя совершеннейшей идиоткой,
пробормотала, как и всегда, когда её спрашивали о национальности.
-Еврейка.
-А из чего это можно узнать?
-Как? – опешила она, всё ещё не
понимая, чего же от неё хотят, разве не сидит она перед ним.
-Так вы утверждаете, что вы
еврейка?
-А кто же? – спрашивала уже она.
-Не знаю, - пожал плечами
чиновник, и привстал из-за стола, давая понять, приём закончен.
Очумелая, не разбирая дороги, добрела она
до скамейки в пустом скверу. Села, раскрыла сумочку и стала рыться в
накопившихся во время предотъездных забот, бумагах. Вынула паспорт: «Друскина
Клара Яковлевна, 1945 г. рождения, еврейка». В паспорте лежало и свидетельство
о рождении, в которое она и заглянула, впервые в жизни, в шестнадцать лет мать
получила за неё паспорт у жековской паспортистки. Метрика оказалась
«дубликатом, взамен утерянной». Она начала читать: «Родители – отец – Друскин
Яков Хаскелевич, национальность отца –
прочерк; мать – Друскина Ревекка Авраамовна, в графе национальность тоже
прочёркнуто!» Как будто они были людьми без национальности! Так вот что
пытался втолковать ей консульский служащий, что национальности, на самом деле,
в её основном документе, у неё нет!!!
Вот уж, подумалось Кларе, одна нелепость в
её жизни громоздилась на другую, а иллюзорность окутывала её. Нет, должно же
существовать нечто реальное?!
Она
положила на скамейку все бумаги из сумочки, некоторые ветер снёс на
землю, но Кларе было не до этого. Она упорно продолжала искать, сама и не знаю,
в точности чего же ищет...и...нашла.
Вот она, пожелтевшая и ветхая бумажка,
трепещущий тонкий листочек у неё на ладони – справка гласила, что пятнадцатого
мая тысяча девятьсот сорок пятого года гражданка Друскина в третьем городском
родильном доме родила здоровую доношенную девочку.
Может быть, это и было единственным
подтверждением тому, что она пришла в этот мир, и вообще, жила на свете...
День рождения
«...с песнями борясь и побеждая,
наш народ за Сталиным идёт.» - допела я, а мамины руки в последний раз
поднявшись вверх, упали на колени.
-Уфф! Обошлось, - шёпотом
выдохнула я, ведь с самого начала песни, руки, аккомпанировавшей мне мамы не
«летали как обычно, над пианино, но, словно одержимые вдавливали ни в чём не
повинные безобидные чёрно-белые клавиши.
С мамой что-то происходило?! Мне от этого
стало страшно, так что было неясно, что же обошлось?!
И должно же было это «что-то» произойти на
мой день рождения – 3-го января, на мой самый любимый в году день!
В сборе была «большая семья», т.е. не
только мы, но также бабушка, все дяди и тёти с моими двоюродными братьями и
сёстрами и папины два двоюродных брата с моими троюродными братьями и сёстрами.
И всё это была только папина родня, малочисленные мамины родственники жили в другом
городе.
На стол подали «сладкое» - пироги и
коржики, торт «наполеон», зефир и шоколадные конфеты. Но я не могла и подумать,
чтобы хоть попробовать, потому что неожиданно меня стало подташнивать. Только
представив себе вкус обожаемого мною «наполеона», я чуть было не вырвала.
-Лина, почему ты ничего не ешь? –
спросил меня сидевший слева от меня папа.
-Мне не естся! – только и смогла
пробормотать я.
Нервно-возбуждённая мама
объявила: «Линочка прочтёт нам стихотворение Пушкина «Анчар»!
Меня поставили на высокую табуретку, ещё и
голова закружилась, но я в этом кошмарном состоянии начала:
«В пустыне чахлой и скупой...»
И хоть значения многих слов я не
понимала, но от стихотворения веяло мукой и ужасом, а выучила я его со слуха,
когда старший брат заучивал наизусть. И теперь слова из стиха ещё накладывались
на «что-то» жуткое, что я почувствовала в сегодняшнем вечере, «что-то» ведь
случилось, и не только с мамой, но и со всеми, всеми взрослыми???
Я продолжала:
«Но человека человек послал к
анчару в л а с т н ы м взглядом...
И умер бедный раб у ног непобедимого
владыки...»
Меня всю трясло от страха, когда
я выговаривала:
«А князь тем ядом напитал свои
послушливые стрелы и с ними гибель разослал к соседям в чуждые пределы»
Еле добежала я до уборной, где я не только
вырвала, но и уписалась! И всё это случилось в этот день, в день, когда мне
исполнилось семь лет! Когда уже в этом году мне предстояло стать школьницей!
Гости разошлись и меня уложили спать.
С собою в кровать взяла я с собою, без
разрешения, подаренное бабушкой сиреневое крепдешиновое платье. И лежала,
прижимая его к лицу, но даже приятный запах материи не мог меня успокоить. К
тому же до меня долетали обрывки каких-то фраз, это на кухне разговаривали папа
с мамой. И говорили они на непонятном, чтоб мы с братом ничего не могли понять,
языке, как объяснил мне когда-то брат «по-еврейски». Так было каждый раз, когда
было «плохо»! Что именно «плохо» я не знала, только чувствовала «плохо», вот и
всё!
Я лежала и думала, что люблю почти всех,
кроме бабушки, она была строгой, и я её побаивалась. Люблю папу и маму, и брата
и дворового пса Шарика, и Сталина, конечно! «А вот кто меня любит?» -
всплакнула я. Папа хоть и любит, но его никогда нету дома, он всегда на работе.
Мама тоже любит, но ей будто бы не до меня, она часто болеет, да и целует меня
как-то рассеянно; брат – мальчишка, потому он даёт мне или подзатыльники или
щелчки по лбу – обидные «шалабаны»! А Сталин далеко, в Москве, в Кремле, и он
ничего обо мне не знает!
Вот так и живу я, всеми-всеми обиженная! О
д и н о к о й!
На кухне разговор вновь стал понятным, они
заговорили по-русски.
-Она такая чувствительная, такая
впечатлительная – это говорила мама.
-Ещё маленькая, чтобы что-нибудь
понимать, - возражал, не соглашаясь с нею, папа.
-Нет, если умом ещё и не
понимает, то у неё потрясающая интуиция, она «чует» всё происходящее, -
утверждала уверенно мама.
«Это они обо мне! – изумляет меня,
- только что это за слово «интуиция»? Я не знаю. Да и что я знаю? Совсем уж и
немного! Ведь жизнь, неведомая мне, происходит за порогом нашей квартиры.
Потому я часто и не могу оторваться от чужих окон на первом этаже, где
течёт и н а я, д р у г а я
жизнь. Мама обычно оттягивает меня от них, говорит, что подглядывать
нехорошо, некрасиво?! Почему это
некрасиво, мне непонятно, это же так интересно, как и слушать, когда
читают книжки.
Но почему же всё-таки мне никак не
успокоиться? Ведь я получила много подарков, мне аплодировали, даже строгая
бабушка на прощанье мне подставила щеку для поцелуя! А остальные так уж просто,
до изнеможения,/ведь и так мне было нехорошо/, так что же или кто бередит мне
душу???
И показалось мне, будто воздух в комнате
сгустился и будто бы н а м суждено задохнуться?! Но почему, почему н а м?
Я начинаю беззвучно плакать,
пока вдруг меня не ошеломляет неожиданно открывшийся выход!
-Мама! – отчаянно кричу я, не
думая, что могу разбудить брата, спящего в дальнем углу на тахте.
-Что? – испуганно спрашивает
прибежавшая на мой крик мама., - ты на горшок хочешь?
-Нет, захлёбываюсь слезами я, -
мамочка, мы должны написать письмо Иосифу Виссарионовичу Сталину, чтобы он нас
спас!
-Откуда ты только и знаешь? –
плачет уже вместе со мной мама, уже и брат, недовольный, проснулся, и папа
зашёл в комнату.
-Мама, папа, обещайте мне, что
напишете е м у! – умоляю я их.
-Хорошо, хорошо, спи только!
Поздно, уже ночь, - покорно-устало
сказала мама.
Снова они с папой ушли на кухню,
перемывать-перетирать посуду и тихо говорить «по-своему».
Стала я придрёмывать, да только меня вдруг, как стрелой пронзило: «А что как Иосиф Виссарионович Сталин не захочет нам помочь, нас спасти!!!»
Насчёт того, что он чего-то может не
мочь, у меня и сомнений не было. Ведь Всемогущим он был!
Но рассказывать об этом своём
предположении я уже не стала. Потому что страшно было даже и подумать такое,
а вслух и вовсе не выговорить.
В эту минуту из радио понесся бой
курантов Спасской башни Кремля – полночь.
И я представила тут же, как не спит товарищ
Сталин, как он думает обо всех людях нашей большой страны... И потому все люди
могут спать спокойно... Кроме нашей семьи... Почему? Ответа я тогда так и не
нашла, и уж с горя заснула...
13-го января 1953 года «Правда» и
«Известия» опубликовали сообщение ТАСС «об аресте группы врачей-вредителей».
После публичного коммюнике о деле врачей,
которое должно было стать первым этапом
уничтожения евреев в СССР – Сталин прожил всего 51 день.
