Зачем бы понадобилось еще раз говорить и писать о
деле Дрейфуса?
Но о нем вспоминают
и пишут частенько и уж точно - тогда, когда наступает “круглая” годовщина -
одна из них как раз выпадает на год нынешний, ведь “дело” на капитана
французского генштаба Альфреда Дрейфуса
завели в 1894 году - 110 лет назад. Не
так много “шпионских скандалов” такого почтенного возраста удостаиваются таких регулярных припоминаний и такого
количества публикаций и монографий.
В двух направлениях
рассматривается традиционно “дрейфусиада”: как одна из знаменитых судебных
фальсификаций и как первый выплеск новоевропейского расового антисемитизма,
ответом на который стало возникновение и
мощное развитие сионистского движения.
Публикации первого направления появляются
обычно под грифом “загадки судебных процессов” или что-то в таком же роде, а
второго - в еврейской периодике или
изданиях, посвященных истории сионистского движения.
Мне же сейчас
показалось любопытным ознакомить наших читателей с “прочтением” сюжета о капитане Дрейфусе в интерпретации американского
социолога Ричарда Сеннета, которую он дал отдельной главой в своей книге
“Падение публичного человека”.
Р.Сеннет старается
преподнести эту историю совершенно объективно, ему, исследователю социального
поведения городских масс, она интересна как один из первых образцов “коллективного
чувствования” массового, ”публичного” человечества в современном мире. Для
кого 20 век начался с Первой мировой войны, для кого - с Кишиневского погрома
1903 года или Первой русской революции, а для Р.Сеннета - с “дела Дрейфуса”,
первой интриги следующего столетия.
Это дело является
двойной драмой разоблачения и идеологического конфликта, - так определяет тему
американский профессор и продолжает: что
касается разоблачения, то перед нами, в общем-то, шпионская история: вопрос в
том, был ли армейский офицер Дрейфус, еврей по национальности, участником
итальянско-германского заговора против Франции? Если нет, тогда кто выставил
его шпионом, и зачем это было нужно?
Казалось бы, что вся проблема сводится к истолкованию имеющихся улик.
Однако, чем дольше длится скандал, тем меньше улики определяют обстоятельства
дела: теперь они нужны скорее для определения позиций двух конфликтующих
сообществ - настает, наконец, момент, когда шпионская история представляет
интерес единственно как повод к борьбе двух сообществ.
Эти два сообщества противников и сторонников
Дрейфуса и интересуют современного ученого, интересуют, куда больше, чем
сложное и запутанное, особенно запутанное самим ходом расследования обвинение в
шпионаже.
Стоит, однако,
вкратце вспомнить основные фазы этого дела.
В сентябре 1894 года
обнаружено письмо (“бордеро”),
адресованное немецкому дипломату и содержащее данные о французской
армии. Почерк бордеро был признан похожим на почерк капитана Дрейфуса. Его
арестовали, в декабре осудили, в январе 1895-го предали гражданской казни и
выслали пожизненно на каторжный Чертов остров. В 1896 году новый начальник
французской военной разведки полковник Пикар обнаружил улики, бросающие
подозрения на другого офицера, полковника Эстергази и пришел к выводу, что
бордеро тоже было написано именно им. Эстергази был арестован, но оправдан. Зато
сам полковник Пикар - осужден. это уже 1898 год, и в этот момент, когда дело
Дрейфуса казалось безнадежным для осужденного капитана и его семьи и друзей, на
его стороне выступил знаменитый писатель Эмиль Золя со своим памфлетом “Я
обвиняю”, в котором он требовал оправдать невинно осужденного и наказать
действительных виновников.
Тогда же
обнаружилось, что улики в деле Дрейфуса подделаны. Офицер (полковник Анри, в этом деле много
полковников), признавшийся в фальсификации улик, покончил с собой в тюрьме,
Эстергази бежал в Англию, чтобы избежать нового процесса, а дело Дрейфуса было
назначено к пересмотру и закончилось его освобождением в сентябре 1899 года. В
1906 году Альфред Дрейфус был реабилитирован и восстановлен в звании. Вот
собственно и все.
Нам сегодня трудно
понять, каким образом эта не очень внятная интрига могла произвести на
французскую (и европейскую) общественность столь сильное впечатление, что уже в
1965 году известный французский писатель- католик Франсуа Мориак вспоминал: “В
те времена я был ребенком, но переживания, связанные с этим делом, заполнили
мою жизнь”. Известно, что каждый поворот в деле отзывался беспорядками в Париже
и некоторых провинциальных городах. В
кафе вспыхивали сражения, если за соседними (а иногда и за одним0 столиками
оказывались дрейфусары и антидрейфусары.
Конечно, огромная
значимость дела Дрейфуса заключалась не в шпионских перипетиях. Традиционно здесь принято видеть столкновение
двух общественных сил, а точнее: Старой (церковь, армия, земля) и Новой
(республиканская наследница трех революций) Франции.
И пусть эти силы
конфликтовали неоднократно, но только в деле Дрейфуса они преобразовались как
бы в противостоящие коллективные личности, что и породило страсти такой потрясающей энергии.
Для чего Старой
Франции нужна была голова Дрейфуса? Еще
лет за пятнадцать до этих событий
развернулось и стало набирать силы движение, целью которого было
очистить Францию от евреев. Движение базировалось все на тех же китах: церковь,
армия, земля (и буржуа, и крестьяне).
Дойдя в своем
изложении до этого пункта, Ричард Сеннет особо подчеркивает, что еврей хоть и
классический козел отпущения, но ненависть к евреям особенно вспыхивает в
определенные моменты истории. Антисемитское движение возникло и ширилось, по
его мнению, потому, что Францию в последней трети XIX века преследовали военные
политические и экономические неудачи, и сторонники Старой Франции стали
усматривать в своих неудачах влияние чуждых предательских сил.
“Тут не было
никакой государственной хитрости со стороны предводителей движения, -
объективничает современный социолог-исследователь, - они лишь хотели объяснить
другим и самим себе, каким образом неким, как им казалось, чуждым и
враждебным элементам удалось повергнуть
их в полную беспомощность”
Но продолжим
дальше. По-настоящему испытывать чувство братского единения можно лишь, когда
у тебя с братьями ест общий враг. особенно враг хорош конкретно-материальный,
живой, с именем и еще лучше - с должностью.
Десятилетия антисемитское сообщество не
имело такого. Приходилось "бороться” с химерическими заговорами и
изменами, за которыми стояли (должны были!) евреи и их деньги. Но, согласно
самой антисемитской доктрине, еврей неспособен к открытому противостоянию.
“Еврей пронырлив, он действует исподтишка, улыбается вам, втирается в доверие,
а сам за вашей спиной продает государственные тайны”. Так что нельзя с ним сразиться без угрозы
самим угодить под суд за диффамацию, за клевету. И вот наши “идеалисты”-антисемиты получают
подарок - Дрейфуса. Для них он - идеальное воплощение идеи о еврее-предателе:
он пролез в офицерские ряды, он тайный враг и волк в овечьей шкуре. Поэтому в
статье “душа капитана Дрейфуса” идеолог и предводитель антисемитов Эдуард Дрюмон написал следующее: “Дрейфус злоупотребил оказанным ему доверием, но он
НЕ совершал преступления против своей страны. Для того, чтобы изменить родине,
нужно, прежде всего, иметь ее”. У еврея
по определению не может быть родины, поэтому-то, по словам Дрюмона “евреи не
могут устоять”, когда им предлагают деньги за государственные секреты. Поэтому
Дрюмон и его лагерь воспевают свою ненависть к евреям, ею они оправдывают и
свои прошлые преступления и нынешнее бездействие, и будущую никчемность.
Антисемитская публицистика быстро
раскручивает образ драматического героя, берущегося противостоять неуловимому еврейству:
“Я был робким и сентиментальным. Это вы (т.е. читатели-антисемиты) дали мне смелость... мои книги сослужили нашей
дорогой Франции огромную службу, ведь в них раскрывается угроза еврейства...
Один я не смог бы их написать. я подчинился голосу высшей силы,
приказавшему: ”Говори!” И я заговорил для вас...”
Языком этого новоявленного пророка заговорили те, кто жаждал публичного
выражения своей ненависти к евреям, причем эта ненависть у них служила как бы
доказательством глубочайшей любви к Франции и собственной благонадежности.
Обмен такими формулами сигнализировал :”это свой", ”наш” человек. они
обменивались условными знаками и организовывали банкеты, на котором можно было
дать волю языку антисемитизма. Выпускались специальные листовки с антидрейфусовскими куплетами.
Любимой оставалась все та же формула : “Мы - сыны
нашей родины, а он не мог ей даже
изменить, потому что для измены нужно родину иметь!”
По этим улицам
ходил Теодор Герцль, слышал эти куплеты и громкие споры в кафе. Удивительно ли,
что выкристаллизовалась в его сознании формула: “Хватит! мы возвращаемся на
родину!” недалекие умы будут потом попрекать сионистов тем, что, мол, пошли на
поводу у антисемитов, затеяв этот умопомрачительный проект восстановления
еврейского государства на исторической родине.
Но вернемся во
Францию на родину капитана Дрейфуса и, во всяком случае, родину его ”Дела”.
Вначале
противостояние в обществе ощущалось не очень, так как антисемитам-обвинителям
никто всерьез не противостоял. Сторонников Дрейфуса, разбиравшихся в существе
дела, было немного. Людей, способных в чем-то по существу разобраться и
вообще-то немного. Но - по мнению социолога - главное то, что им явно не
хватало увлеченности, так отличавшей его преследователей. Только в 1898 году
стороны сравнялись по темпераменту, тогда за дело взялся Эмиль Золя. В своем
памфлете Золя дал язык сообществу дрейфусаров. Чеканная риторика Золя
обозначила “злодеев” дела - военно-аристократическую касту и призвала
сплотиться во имя спасения невинного всех, кто обладает совестью,
порядочностью, отвагой. Золя превратил дело Дрейфуса в трагедию морали, в
поединок Героя с Силами Зла. За один
день было продано 300000 экземпляров памфлета Золя и стало ясно, что
значительная часть французов встала на сторону Дрейфуса.
Людям оказалось
необходимым найти слова, которые вовлекли бы их в общую борьбу. Золя - мастер
слова - сделал это, и антисемитской волне
была противопоставлена равная, если не превосходящая общественная сила.
Сегодня, когда
много идет разговора об информационной блокаде, которой подвергается Израиль, остается остро пожалеть, что в наши
дни таких мастеров слова, создателей образов, как Эмиль Золя, больше, видно, не
делают.
Кстати, думаю, что
Э.Золя - автор “Земли”, “Жерминаля”, “Дамского счастья” - прекрасно разбирался
в психологии поведения тех самых масс, которыми сейчас старательно занимаются
специалисты социологи, такие, как Ричард Сеннет.
А “Дело Дрейфуса”
не только положило начало сионистскому движению, но и в самой Франции полвека
отдавалось, то принятием закона о секулярном образовании (это в дополнение
именно этого закона запретили сейчас во французских школах носить мусульманские
платки и другие “религиозные” атрибуты), то сотрудничеством с нацистской Германией. Во всяком случае в
остальном мире - поясняет Сеннет в конце “дрейфусовской” главы - принято считать,
что сотрудничество это объясняется тем, что дело Дрейфуса так разбередило раны
французской военщины, что прилива юдофобии хватило до 1945 года. А может и на
дольше... По мнению современного ученого, объективного
исследователя истории человека публичного, человека массового, профессора
социологии Ричарда Сеннета, “Дело
Дрейфуса” - пример такого испытания , которое оставляет в обществе неизлечимый
раскол.
То-то и вспоминают
часто, куда чаще, чем шпионские истории, даже если истории эти на век моложе,
чем дело армейского капитана, еврея по
национальности, служившего Французской Республике.
