©"Заметки по еврейской истории"
Июль 2009 года

Елена Владимирская


Вещи нашего дома

Мне 72 года. И теперь я точно знаю, что каждый человек за отпущенный ему жизненный срок проживает несколько совсем разных жизней.

Моя хронология:

·                    1-я жизнь: детство, война, эвакуация в Томск, возвращение в Москву, школа (1936-1953);

·                    2-я жизнь: институт, 1-е замужество, развод, работа у проф. И.А. Кассирского (1953-1966);

·                    3-я жизнь: брак с Ромой, рождение Кости (1969), смерть папы (1979), смерть мамы (1990), отъезд Кости в Израиль(1991), смерть Ромы (2001). Активная работа (докторская, создание института, профессорство на кафедре 2-го мед. ин-та, 6 монографий, более 200 статей). Отъезд в Израиль в 2005 году.

·                    4-я жизнь, настоящая, с Костей в Иерусалиме.

В каждой жизни свои приоритеты, свои ценности, свои цели, свое окружение.

Мне могут возразить, что у многих людей через все жизни проходят одни и те же люди, а, следовательно, не такие уж они и разные, эти жизни. Верно. Но, во-первых, люди, проходящие с нами по жизни, так же, как и мы сами, сильно меняются, иногда до неузнаваемости. А, во-вторых, жизнь каждого из нас в значительной мере определяется окружением, зависящим не только от того, кто входит в него, но и от взаимоотношений этих людей, от степени душевной близости с тобой на данном этапе, от влияния множества внешних обстоятельств. Все это и создает неповторимую картину, меняющуюся как завораживающие картинки из цветных стеклышек в калейдоскопах нашего детства.

Я задумалась, а есть ли что-нибудь неизменное, что переходит с нами из одной жизни в другую, не меняясь, а лишь неся на себе отпечатки прожитого, того, что было, было.

По-моему, это вещи, но не любые, а самые дорогие, которые мы берем с собой, выбирая их часто подсознательно. Так случилось и со мной, когда я два с половиной года назад приехала уже навсегда к сыну в Израиль, в свою 4-ю жизнь. Я взяла с собой вещи, которые мне особенно милы и дороги. На них лежит отпечаток событий жизни не только моей, но и любимых мною людей, по большей части уже ушедших. Со мной уйдут и их истории. Поэтому мне хочется рассказать о некоторых вещах нашего дома и попытаться таким образом хоть на какое-то время удержать их в уходящем времени.

Кресло

Сейчас оно стоит в моей Иерусалимской квартире в гостиной, под окном. За ним чуть шевелится белый тюлевый занавес, слева дверь с фигурной решеткой, ведущая в маленький садик, зеленый, с красными и белыми цветами герани, справа – горка с разными мелкими, дорогими мне предметами. У коротких передних ножек кресла лежит ковер, странно пришедший к нам в дом (расскажу позже). Хочется думать, что креслу здесь хорошо и спокойно после длинной жизни.

Кресло в стиле модерн было сделано в известных художественных мастерских Абрамцева, по-видимому, в начале прошлого века. Оно очень удобное, напоминает шезлонг, сидение и длинная высокая спинка полужесткие, обиты материей, а подлокотники деревянные, широкие, на них можно сидеть, хорошо ставить рюмку, бокал или чашку с блюдцем. Мама рассказывала, что было сделано 4 таких кресла, 2 из них подарили Елене Фабиановне Гнесиной, основателю известной детской музыкальной школы в Москве. В начале 1930 годов мой папа был директором этой школы, помощником, соратником и другом Елены Фабиановны и всей семьи Гнесиных. Одно из этих кресел Елена Фабиановна подарила моим родителям на мое рождение в 1936 году. Мама поехала рожать к своей маме в Киев. Собиралась назвать меня Мариной, но еще в роддоме получила телеграмму от папы: «Старуха просит назвать Леной». Так я стала Леной, что еще больше связывает меня с креслом.

Помню кресло с самого раннего детства. В маленькой двухкомнатной квартире на Плющихе оно стояло тоже под окном, между диваном, на котором спали родители, и роялем, при этом значительная его часть оказывалась под роялем. На нем очень уютно было сидеть, слушая папину игру и просто так с книгой или с подружкой. Интересно, что все мои детские подружки прекрасно помнят это кресло.

Много лет спустя в моей третьей жизни, основной, 36-летней жизни с Ромой, когда произошло все самое главное, радостное и грустное, был такой случай. К нам впервые пришел известный профессор, с которым до этого я была знакома только по работе (впоследствии он и его жена стали нашими хорошими друзьями). Увидев кресло, он замолчал. Потом сказал, что в точности это кресло (перепутать невозможно) было в его семье до войны. Родителей арестовали в 37 году, а все вещи реквизировали, и теперь он снова видит это кресло. Вопрос повис в воздухе. Думаю, что он поверил моему рассказу и тому, что это кресло нам досталось не из ГПУ.

Ковер большой

Большой (3х3м), роскошный, персидский, с классическим бордово-сине-белым рисунком и очень старый ковер тоже был подарен моим родителям на мое рождение. Подарила его Надежда Владимировна, Ромина мама, которая была подругой моей мамы задолго до моего рождения. Как бы удивилась она тогда, узнав, что на этом ковре будет расти ее внук. Ковер вывозили летом на дачу, клали на траву, на нем выросла сначала я, потом Костя.

Помню, что в моем детстве на Плющихе ковер висел на стене, спускаясь с потолка, покрывал широкую тахту родителей и еще ложился на пол между тахтой и роялем. Кот Мурзик отличался зловредным характером. Он охотился на бабушку, впивался когтями ей в ноги, спасала ее только палка, которую она клала рядом с собой, прикорнув днем на этом диване. В отместку он пúсал в складку ковра между диваном и стеной. В этом месте образовалась большая черная дыра. Уже в одной из моих следующих жизней мама отдала ковер в реставрацию, был вырезан этот кусок, образовался еще маленький коврик, которого почему-то звали Семеном и половичек по имени Абортик.

Надо сказать, что ковер в моей главной, 3-ей жизни, стоял в основном свернутым в тугой куль за дверью. Роме не нравились ковры на полу, да и ни к чему было покрывать им хороший дубовый паркет. К тому же и гостей всегда был полон дом, предлагать снимать обувь гостям у нас не было принято, а ковер на полу мог их смущать. В конце той жизни, когда ушли родители, Костя уехал в Израиль, Рома умер, я осталась одна в большой пустой квартире. Все стало быстро приходить в негодность. Рассыпался паркет, истоптанный за многие годы острыми каблучками. Менять его было невозможно, а смотреть на этот бомжатник тоже сил не было. Вот тут я и расстелила свой роскошный старый ковер, и он покрыл весь пол в 25-метровой комнате. Разумеется, я взяла ковер с собой. Но здесь он, бедный, пролежал сложенным почти 2 года в ящике под моей кроватью. И когда мои знакомые сняли большую квартиру, я предложила им расстелить мой ковер, чтобы он еще пожил на свободе. Скоро они уезжают и, возможно, мне удастся уговорить Костю разложить ковер у себя, чтобы снова не заталкивать его в ящик.

Ковер небольшой

Это приблудный ковер. История его такая. В начале 1990 годов мы создавали свой институт детской гематологии. Значительную роль в этом играла бескорыстная помощь наших иностранных коллег и международных благотворительных организаций. Было время эйфории, больших надежд и свершений. Мы с директором много ездили за рубеж и к нам без конца приезжали иностранцы, которых мы принимали, с активным участием Ромы, чаще всего у меня дома, возили по стране и всячески с благодарностью ублажали. Однажды мне позвонил незнакомый человек и сказал, что был в Шереметьево, и там какая-то иностранка упросила его взять ковер, который ей не разрешили вывезти, и передать его мне, позвонив по такому-то телефону, что он и сделал. Этот человек жил у Смоленского метро, а у меня в то время была персональная черная Волга с водителем Сашей, который и съездил за этим ковром. Я звонила всем своим иностранным знакомым, но хозяина так и не нашлось. Мне тоже никто не позвонил. Ковер оказался очень красивым, мелкого плетения, ручной работы. Однако Рома не разрешил мне положить этот ковер, т. к. он нам не принадлежит. Сложенным он пролежал на антресолях несколько лет, пока не приехал в гости Ромин двоюродный брат из Израиля. Узнав, что он разбирается в коврах, я показала ковер и рассказала забавную историю его появления. Алекс сказал, что это очень хороший дорогой ковер, но если мы и дальше будем его держать в таком виде, он погибнет, т. к. «по ковру надо ходить». Рома смирился и с тех пор ковер стал нашим. Сейчас он лежит в гостиной рядом с креслом и украшает собою мой дом.

Часы

Настенные, деревянные, классического дизайна в виде домика, с круглым циферблатом и медным маятником, с боем каждые полчаса. Как мне сказал часовой мастер, налаживавший их здесь, после переезда, сделаны они были в Германии в конце ХХ века, навечно, ничего случиться с ними не может. Заводить их надо раз в 2 недели большим ключом, хранящимся в домике, раздельно ход и бой. Эти часы – память о нашем близком друге Вадике Сегале, удивительном человеке, известном арабисте и синхронном переводчике с арабского и английского. Это – его часы. Как они попали к нему и сколько жили в его доме – не знаю. Когда Вадя, женившись на Наташе после смерти своей первой жены Жени, собрался уезжать в Америку, у них в доме случился пожар. К счастью, Вадя с Наташей были в отъезде, а квартира выгорела полностью, сгорели книги, все вещи, стены до штукатурки. А часы почему-то огонь не тронул, не перекинулся он и на другие квартиры этого добротного сталинского дома. Мы поняли, что сгорела вся их прошлая жизнь и пора двигаться. Вадик был очень рад, когда я предложила оставить часы у себя, т. к. взять их, такие громоздкие и тяжелые, с собою в Америку, они не решались. Я полюбила эти часы и забрала их в Израиль, страшно растрогав этим Вадика. В первое же лето моего пребывания здесь Вадик с Наташей приезжали ко мне, встреча с часами была им очень приятна.

Той же зимой Вадика не стало.

С Вадиком связаны еще 2 вещи нашего дома. Белая настенная тарелочка с дельфтским рисунком синей эмалью, сделанным его первой женой Женечкой – моей подружкой. Кусок оплавленного стекла с космодрома в Плисецке, куда Вадя с Наташей ездили уже из Америки в составе американской группы на запуск американского спутника российской ракетой. Вадя в качестве переводчика, а Наташа – врача.

Осенью собираюсь к Наташке в Америку.

Барометр

Круглый, черного дерева, с медно-стеклянной сердцевиной и надписью по кругу со старой орфографией: «буря, в.дождь, дождь, переменно, ясно, х.погода, в.сушь» и цифрами давления. Такой барометр можно увидеть почти в каждом фильме про старую дореволюционную жизнь.

Это барометр моего деда по маме Николая Михайловича Вайнштейна. Он был агрономом, управлял сахарным заводом и имением с плантациями сахарной свеклы какого-то немца в районе Белой Церкви на Украине. В этом имении моя бабушка Софья Моисеевна вела свое племенное хозяйство, разводила на продажу коров и лошадей. Там выросли моя мама и ее сестра Шурочка, умершая 12-ти лет от дифтерии.

Мама рассказывала, что каждое утро, уезжая верхом в поля, дедушка подходил к барометру, стучал по нему пальцем, чтобы определить, брать с собою плащ или нет.

Барометр уехал с ними в Киев, куда семья перебралась после революции, в квартиру, купленную дедом в 1916 году – девочки, по его замыслу, должны были учиться в лучшей частной гимназии. Мама таки и училась в этой гимназии, существовавшей какое-то время после революции. По воспоминаниям ее подруги Наташи, во 2-й класс пришла худенькая девочка в клетчатой юбке, с торчащими в разные стороны тугими белобрысыми косичками и огромными испуганными синими глазами. Наташа была дочкой известного украинского библиофила, переводчика, владельца торгового книжного дома «Самоненко и Ко». Федора Михайловича Самоненко большевики, конечно же, посадили за шпионаж. Главной уликой была картотека на непонятном языке – Федор Михайлович переводил Гомера на украинский язык. Дружба с Наташей, начавшись в гимназии, продолжалась всю жизнь. Обосновавшись в Москве в 1930 году, мама перетащила к себе Наташу. У Наташи был, возникший еще в Киеве, очень красивый роман с Маяковским, а затем дружба с Лилей Бриг до конца ее дней. Мама Лилю ненавидела.

Из Киева барометр переехал вместе с дедушкой и бабушкой за год до войны в Москву, в полуподвальную однокомнатную квартирку в Рождественском монастыре, на которую была выменяна роскошная киевская. Мама в том году построила дачу, и для дедушки предполагалось большое поле деятельности. Эту квартиру я хорошо помню, она мне иногда снится. Вход был отдельный, со двора ты попадал как бы в сени, где дедушка оборудовал себе мастерскую. У него были золотые руки, всю кухонную посуду бабушке он делал сам. Я привезла с собою маленький алюминиевый половник, который он смастерил там и тогда. Помню жившую у них бесхвостую кошку Мурку. Теперь я знаю, что это редкая порода мэнских кошек. Помню, как дедушка приходил к нам на Плющиху по воскресеньям и обязательно приносил мне любимую сладкую плюшка, помню, как он пришивал мне резинки для чулок к лифчику. Помню, как он приехал к нам в Томск, с нами он уезжать не захотел, остался на даче, а зимой 1942 года папины сотрудники его все-таки уговорили уехать. Он сидел на кухне на табурете, мама и бабушка вокруг него суетились, а мне подойти не разрешили, т. к. у него была высокая температура, и они опасались сыпного тифа.

Дедушка умер в 1942 году, в эвакуации, в Томске. Перед смертью он сказал бабушке, что зарыл что-то под 3-й от погреба вишней на даче. Предположительно это могла быть дедушкина коллекция монет. Когда мы вернулись и попали на дачу, вишневых деревьев, так же, как и забора, уже не было. Мама попробовала покопать в 1-2 местах, но ничего не нашла. На следующее воскресенье весь участок оказался кем-то перекопан, успешно или нет – нам неизвестно.

После возвращения в Москву бабушка продолжала жить отдельно. Свою полуподвальную квартирку она поменяла на комнату в коммунальной квартире на 2-м этаже того же дома. Туда я и прибежала, когда во время похорон Сталина меня – десятиклассницу какой-то военный спас, выдернув из давки на Трубной площади. Телефона у бабушки не было, мы долго ехали на 2-м троллейбусе на Плющиху, где папа был полумертвый от волнения, узнав, что я сдуру отправилась на похороны (мама была на гастролях). Съехались мы с бабушкой в 1960 году, когда она уже не могла жить одна. С тех пор барометр жил в нашей семье.

Понятно, что я не могла не взять с собой этот барометр, хотя мне и не дали разрешения на его вывоз, сказав, что эта вещь – антиквариат и народное достояние. Барометр, видимо, был оскорблен и плохо перенес контрабандное путешествие. Стрелка застыла между ясно и х.погода и больше не двигается. Починить его не удалось. Но мне он очень дорог и такой, красиво висит на белой стене в гостиной.

Еще со мною дедушкины карманные часы в кожаном футляре с наградной надписью, которыми его премировали за «умелое озеленение завода № 215» в Киеве в 1938 г. И еще дедушкино зеркало для бритья, на серебряной ножке, в серебряной раме, двигающейся на шарнирах вперед-назад – тоже вещь из очень-очень прошлой жизни.

В память о бабушке у меня хранятся несколько белых скатертей невиданной красоты, вышитых ею ришелье, прошивкой и мережкой.

Картина Шагала

Это редкий для Шагала натюрморт: букет красных цветов, похожих на гладиолусы, 2 вазы с неясными фруктами, обязательные невеста с женихом и кто-то вроде ослов, летящие на заднем плане. Картина очень красивая. Конечно же, это – не подлинник, но автолитография, подписанная Шагалом и подаренная им лично моему отцу в Париже, в 1962 году. В том году папа, по решению ЦК, был послан руководителем советской культурной делегации в Париж на празднование юбилея еврейской газеты. Папа отказывался, говорил, что давно отошел от еврейской культуры, забыл язык, но был вызван в ЦК, где ему сказали, что в случае отказа положит на стол партбилет. Жившие в то время в СССР понимают, что это был убедительный аргумент и отказаться он не мог. Но поездка оказалась чрезвычайно интересной, и он никогда об этом не пожалел. В папину делегацию входили Каминка, Александрович, Нехама Лифшицайте, Горовец (молодой певец). Ехали в Париж поездом, и по дороге с помощью Каминки и Александровича папа восстанавливал идиш – язык своего детства, родителей, хедера (папа родился и вырос на киевском Подоле). В Париже было много выступлений, пресс-конференций, встреч, очень интересных. У меня с собой французские газеты с папиными фотографиями и выступлениями. Например, встреча с лионским раввином. Раввин спросил папу, какой родной язык у его дочери и в какой культуре она выросла, и папа ответил, что, к сожалению, русский и выросла она в русской культуре. На аналогичный вопрос папы раввин ответил так же – к сожалению, французский, во французской культуре. Была поездка и на следующий год в том же составе, по-моему, на юбилей Шолом-Алейхема. В последующие годы папа не раз бывал в Париже, но уже по делам грампластинок, сотрудничая с фирмой звукозаписи Шан Дюмонд. Денег у него было всегда очень мало, привозил, главным образом, книги известных издательских домов с репродукциями художников (ему продавали их со скидкой, как гостю Шан Дюмонд). Почти все эти книги здесь со мною.

Картина Шагала дорога мне и по другому воспоминанию. С ней связана одна история, очень характерная для нашей с Ромой жизни. Шел 1976 или 77 год – не помню точно. Жили мы в Большом Комсомольском переулке большой семьей с родителями и Костей, все были еще живы и вместе. Рома служил, с утра уезжал на своем военном газике и возвращался только к ночи. Помню, что это была зима. Приехал из Ленинграда дорогой, любимый друг Ваныч. Он приезжал обязательно дважды в год: перед Новым годом в военный санаторий в Солнечногорск и в конце мая на Ромин день рождения и ежегодную встречу выпускников военно-морского училища Фрунзе в последнюю субботу мая. Ваныч, когда приезжал, всегда старался меня чем-то развлечь и порадовать. В тот раз он закупил билеты на вечерний сеанс картины «Как украсть миллион» для всей нашей компании (вместе с нами были еще Марина с Левой и Мая Конева с Васей). Выйдя из кинотеатра после этого замечательного фильма около 11 вечера, мы не захотели расставаться и решили поехать к нам поужинать. Влезли ввосьмером в Васину, по-моему, еще Победу и отправились. Дома я быстро что-то делала на кухне, Рома там же разговаривал по телефону, Костя и родители уже спали у себя. Я слышала, как Вася сказал, что, кажется, не запер машину, и они с Левкой пошли проверить. Быстро поужинали, много смеялись, вспоминая картину, и гости собрались уходить – завтра у всех рабочий день. Я, провожая гостей, встала из-за стола, стоящего в середине большой комнаты. Мой взгляд упал на противоположную светлую стену, на которой я с удивлением увидела большую черную точку. «Муха, зимой, не может быть» – подумала я и тут же поняла, что это гвоздик от исчезнувшего Шагала, висевшего на нем над диваном. «Ребята, нет Шагала!» – сказала я. «А разве был, мы не помним, может, упал?» – дружно сказали все и со смехом разошлись. Рома сказал, что в этом доме столько бывает народу, что могут вынести все, и я не замечу. Я возмутилась, сказав, что бывают, в основном, Ромины друзья. «Ну, да – сказал Рома – в прошлом месяце здесь жили твои троюродные братья – 23-летние близнецы из Киева, которых ты в глаза никогда не видела, а ключи, между тем, им дала. Вот, один из них и мог подарить эту картину своей невесте. Я, кстати, не видел ее уже недели 2». Задохнувшись от возмущения, я пошла к маме. Она еще не спала, читала. «Мама, нет Шагала, и Рома говорит, что его нет уже недели 2». «Не может быть, – низким голосом сказала мама, снимая очки, – я вчера только вытирала с него пыль». Мама надела халат и опять очки, отправилась в столовую. «Ничего не понимаю, действительно, нет» и снова легла с книгой. Было как-то неприятно, потому что непонятно. Единственная в доме ценная вещь, как я считала, моя хорьковая шуба была на месте. А Ваныч, тем временем, двигал мебель, ища Шагала. Около 2-х часов ночи, все кажется нереальным, и вдруг за телевизионным столиком обнаруживается незнакомая мне картина (2х1,5 кв.м.) в роскошной багетовой раме. На ней в полный рост лежит явно мертвый человек, над которым склоняется бледная женщина с лирой в руках. Боже мой, а это что и откуда? Рома спокойно объясняет, что месяца 2 назад, когда я была в командировке, наша приятельница из Ленинграда прислала папе картину неизвестного автора «Смерть композитора». Ясно, что вешать на стену эту картину было нельзя, ее поставили за столик и забыли. А Ваныч, между тем, уже стал примеряться к тяжеленной хельге, набитой всякой посудой. «Все. С меня на сегодня хватит. Оставь хельгу в покое», – сказала я. Тут и раздался телефонный звонок. Звонил Вася сказать, чтобы мы успокоились, ложились спать, т. к. картину незаметно вынесли они, когда ходили, якобы, проверить машину. Решили сделать продолжение замечательного фильма, новую его серию. Идея принадлежала Ванычу. Я рассказала маме, она сказала: «Ну, слава Богу, нашлась», – и продолжала читать. Рома успокоиться не мог. Он позвонил Левке и сказал: «Знаешь, эта деятельница (имелась в виду я) позвонила Экимяну, и тот прислал наряд с собакой с Петровки. Они все здесь обнюхали и сказали, что картина ушла 2 часа назад вместе с бывшими тут людьми». Необходимо пояснить, что генерал Экимян был начальником Московского областного угрозыска и одновременно очень популярным в то время композитором. Папа хорошо его знал как композитора, незадолго до этого происшествия он был у нас в гостях и в присутствии все той же компании рассказывал занимательную историю, как он поймал известного серийного убийцу и маньяка Айвазяна. Стреляный воробей Левка, по-видимому, спросонья, поверил и закричал: «Марина, Марина! Иди скорей сюда, эти идиоты милицию вызывали, А как же родители?». Рома был отмщен и счастлив.

Вот такая история связана с картиной Шагала. Закончилась она на следующий день тем, что мама позвонила мне на работу и сказала: «Понимаю, что картину взяли ребята, но где плед и почему Ваныч спал под Костиным детским одеялом?». Ребята действовали в стилистике фильма, завернув украденную картину в плед. Правда, они думали, что мы сначала обнаружим пропажу пледа, а потом уж картины. Картина и плед еще какое-то время пожили у Маи с Васей, где их показывали всем и рассказывали эту замечательную историю.

Ваныч умер 8 августа 1996 года, внезапно, в Ленинграде, накануне 70-летнего юбилея общего друга Марлена, на который мы с Ромой ехали и уже были в пути. Мая умерла еще раньше, в декабре 1990 года, за день до смерти моей мамы. Вася умер 9 августа 2001 года на следующий день после Роминой смерти.

«Может, хватит совпадений в наших жизнях?» – сказала мне тогда Аничка – дочка Маи и Васи. Но, к сожалению, они происходили и дальше. Об этом как-нибудь в другой раз, в рассказе об Аничке.

Сейчас Шагал висит в моей Иерусалимской гостиной, прямо напротив входа. Справа от него – часы, а справа от часов – замечательный фотографический портрет Ромы с неизменной сигаретой в руке.

О других вещах нашего дома и связанных с ними историях позже.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1157




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer12/Vladimirskaja1.php - to PDF file

Комментарии:

Татьяна Щедрина
Москва, Россия - at 2011-01-05 14:32:27 EDT
Очень интересная статья. Живая и исторически значимая для тех, кто занимается историей культурного общения. Я издаю собрание сочинений Густава Шпета - русского философа, который дружил с Гнесиными и сотрудничал с издательством Academia в 1930-е годы. Я искала в Интернете упоминание о Федоре Самоненко и благодаря Воспоминаниям Елены Владимирской узнала о его судьбе. Большое спасибо!