©"Заметки по еврейской истории"
август 2009 года

Михаил Пойзнер

Одесские рассказы

Если крыша поехала...

В каждом старом одесском доме существуют свои, годами сложившиеся, отношения – и любовь, и ссоры из-за детей, и бытовая неприязнь, и социальная многоступенчатость. Мало ли...

В нашем дворе на Садиковской все знали об уже исторической тяжбе двух соседей из отдельного двухэтажного флигеля под односкатной крышей. Достаточно было даже мелочной зацепки для начала очередного продолжительного скандала. Причем агрессивной, нападающей была только одна сторона, другая же всегда отмалчивалась, пряталась в глубине своей квартиры, закрывая окна и двери. Это была тихая бездетная семья старого бухгалтера.

То, о чем я хочу рассказать, произошло в самом конце лета. Крыша над соседями, находившимися в состоянии войны, требовала ремонта и покраски. Против ремонта, однако, возражал агрессивно настроенный сосед – его жена не переносила запаха краски.

Что делать? Приближалась одесская осень с дождями. Бухгалтер нашел выход из этого безвыходного положения. Он призвал на помощь кровельщика Павлика – битого молдаванского парня с Болгарской улицы, отчаянного голубятника с татуировкой на предплечье «Привет тебе, Одесса». Разговор был коротким: «Слушай, Павлик. Нас не интересует, что это будет стоить. Главное сделать быстро, пока наши соседи-бандиты на даче...»

«Что вы?! Мы медленно вообще не работаем, – ответил кровельщик, – завтра же я с напарником – на крыше».

Все, казалось, было просчитано, но... Как раз в разгар покраски те «соседи-бандиты» отвлеклись с дачи на Привоз, а затем решили заглянуть на минуточку домой. Все же рядом...

Что же они увидели?

Ослепительно палило солнце. На коньке крыши сидел Павлик с кистью в руке, на голове у него сидела газетная пилотка – он насвистывал, рядом копошился напарник. Дело шло к завершению... Визитеры оторопели: неслыханная наглость – несмотря на запрет, крыша все-таки красится... Жена крикнула: «Ах, жиды! Их мать...» И т. д. Тут-то Павлик вспомнил о предупреждениях бухгалтера. Во дворе начался громкий процесс, но Павлик этого уже не слышал. Он сидел на самом верху крыши и не видел основных действующих лиц, поэтому тихо спросил напарника: «Леха! Где они стоят?» Леха указал направление. Павлик равнодушно начал передвигать ногой в указанном направлении открытую банку с краской. «Так или еще левее», – переспросил он. Леха, еще не догадываясь о намерении бригадира, скорректировал огонь. Павлик резко ударил ногой по банке... И... Вы когда-нибудь видели, как падает с крыши банка с краской?! Она накрывает всех – и правого, и виноватого. Всех... Не было исключения и в данном случае.

Двор, моментально собравшийся на спектакль, онемел. Павлик быстро сбежал по скату чуть ниже, чтобы убедиться в успехе атаки. Внизу было не до разбирательств...

Павлик всплеснул руками: «Боже мой! Малохольный! Что ты наделал?! Боже мой! Ты же не раненый парень!..» Потом обратился с крыши к потерпевшим, как бы оправдываясь: «Взял сегодня ученика на крышу. И вот...» Потом закричал на «ученика»: «Вон с крыши! Пешком!!! Чтобы я тебя уже видел «вслед»!» Потом сочувственно: «Извините, извините...»

Однако дело было сделано – крыша подготовлена к осени, а справедливость – восстановлена.

...Прошло много лет. Уже давно нет в живых ни тех агрессивных, ни тех тихих соседей. Под злополучной крышей живут другие. Во дворе новые жильцы и новые «разборки»...

Как-то я встретил Павлика-кровельщика на Староконном. Он, как обычно, толкался среди голубятников. Окликнул его: «Как ты? Помнишь еще нашу крышу?!» Павлик махнул рукой: «Что крыша?! Здесь мы жили и живем по нашим одесским законам, а у кого поехала крыша, так я всегда готов ее отремонтировать...» И добавил: «Наверное, не только я...»

Уходя, он с хитринкой подмигнул мне.

Голуби сегодня важнее...

Одесский почерк

...Еще в дореволюционной Одессе жил один очень уважаемый человек доктор Бибергал. Прежде всего, он был знаменит тем, что делал кому надо... обрезание. Наверное, каждый пятый, если не третий, одесский еврей прошел через Бибергала.

Короче, кто не знал Бибергала!

Рассказывают, что как-то в Москве, где-то в Сандуновских банях, встретились два хорошо намыленных человека. Шайки, головы, лица и все кругом – в мыле. Один из уже отмывшихся внезапно обратился к еще намыленному с головой соседу: «Ну, как там дела в Одессе?»

Сосед, после того, как окончательно «смылся» и открыл глаза, испуганно спросил: «А откуда вы знаете, что я именно с Одессы?»

Ответ был краток: «Как откуда?! Узнаю ювелирную работу Бибергала!»

Так рассказывают... Но вы же знаете, что в Одессе могут рассказать все, что угодно.

Хорошо...

Но все-таки, какой почерк!..

Поголовный кодекс

Как-то один мой приятель случайно оказался в гостях у козырных людей.

Крестили внука.

Гости – на подбор, лишь приятель мой выделялся своей, мягко говоря, «некрещеной» внешностью. В толпе его сразу же опознала родственница хозяев. Когда они оказались рядом, женщина «наехала» в чисто одесском стиле: «Наш ребенок, слава Богу, уже стал юристом. Что, это нам мало обошлось? Теперь мы его всунули в таможню. Что, это нам обошлось меньше?! У вас что, нет знакомых, которые сваливают «с концами»? Может что-то надо «перекинуть» туда-сюда? Сюда-туда? Дайте ребенку «отбить» пару копеек!..»

Мой приятель засмущался, так как был, совершенно с другого базара. Чтобы как-то отцепиться, пообещал, в принципе, поинтересоваться.

Прошел год. Или больше.

Как-то на Дерибасовской он случайно столкнулся с той самой деловой мамашей, шедшей в сопровождении крепких парней. Разойтись было невозможно, мой приятель робко спросил: «Ну, как там дела?..»

Мамаша не дала доспросить. Успела только приложить указательный палец к губам. Потом, незаметно для окружающих, быстрым движением с помощью тех же пальцев, изобразила... решетку.

Короче, ША...

Их юрист уже «заработал» себе на ближайшие годы.

Уже «отбил» тех нужных пару копеек...

Записки одесского волонтера

Я всегда говорил, что ошибки надо делать в молодости – чтобы еще было время их исправить. А наделал я их, слава Богу, предостаточно.

Вырос на Молдаванке – возле Дюковского, потом с переменным успехом пожил и в городе – на Конной, за углом от Украинского театра, и даже на Черемушках.

Если бы сегодня я завел своего сына, выросшего в калифорнийской глубинке, во двор моего детства на Градоначальническую, он, наверняка, не поверил бы, что его респектабельный предок жил когда-то возле разваливающихся стен, затхлых углов, всеобщей уборной, покосившихся сараев и бельевых веревок...

Здесь, чуть свет, меня будил 15-й трамвай.

Здесь мы играли в «маялку» и «пожара».

Здесь, закатав брюки, прямо на мостовой, гоняли в футбол – «двор на двор», «улица на улицу» (а потом на Мастерской, в Тамариной будке, пили газводу – «с сиропом ДА» или «с сиропом БЕЗ»).

Отсюда мы на «великах» отправлялись в дальний путь в Аркадию или «Россию» за первой сиренью.

Отсюда ездили на Ланжерон, чтобы сыграть в футбол «на пиво» – «три на три» на маленькие воротики – с ребятами с Отрады или Треугольного переулка. И выигрывали! Знай наших, молдаванских!

Чуть позже, «у Сени» или «у Рафика» на Торговой, возле Водного, пили прозрачно-розовую «Лидию» и «Европейское» по 18 копеек (!) за стакан. Или белую шипучку – в «Ветерке» на Дерибасовской, в Горсаду (по рубль 12 копеек или рубль 20 – из-под стойки).

...А ходил когда-то в 80-ю школу – в Лютеранский переулок, потом закончил 58-ю – на Кузнечной. Боже, как это было давно... Успел даже поработать чуть-чуть механиком в Центральных авторемонтных мастерских на Пересыпи.

Кто был большим одесситом, чем я?!

А потом, осенью 1967-го, на Колонтаевской, возле автовокзала, дал в голову одному залетному жлобу, как говорится, защищая национальное достоинство. Ну, и получил четыре года... за разбой(!) и хулиганство. Отбыл от звонка до звонка – за примерное поведение и... национальное отличие. А вот дальше жизнь закончилась. Куда с такой биографией? В институт? В мореходку??? Вряд ли. Короче, перспективы самые НЕзаманчивые...

Потом, по случаю, женился. Именно – по случаю. На дворе стоял 1972-й – самый разгар всеобщего «свала» на Ближний Восток. Как раз в то время на Мюнхенской олимпиаде убили израильских спортсменов... Новые родственники, как вчерашние пионеры, были «всегда готовы»!.. Тут уже и моя жена успела забеременеть. Пришлось собираться в дальнюю дорогу.

Как говорится, дураков всегда было больше, чем умных. Все едут – и я тоже с ними. Со всеми...

Клянусь! До тех пор, пока на границе не отобрали советский паспорт, я был уверен, что вот посмотрю мир и вернусь. Вернусь, когда сам захочу – к родителям, друзьям, к Одессе... Что, спрашивается, мне там одному, да еще среди сплошных евреев, делать?!

Но все сложилось иначе.

Израиль так Израиль. Покрутился там. На берегу работы нет. Своих таких умных навалом. А тут еще каждый день видеть рожи моих родственников. Кошмар и «вырванные годы»! Пошел плавать – сбылась детская мечта... Правда, не под красным флагом, а под бело-голубым, с шестиконечной звездочкой. А это, как у нас говорят, две большие разницы.

Был третьим механиком. Повидал мир, особенно Средиземноморье. Под прикрытием «мандарин-апельсин» перевозили оружие. А это уже не шутки. За нами жестко присматривали не только арабы, но и израильский «Моссад». Он, правда, и охранял. Эти ребята были непредсказуемыми. Могли, не задумываясь, застрелить на месте любого подозрительного. Интересы государства – превыше всего... Теперь я их понимаю.

Вообще, многое можно было бы припомнить из той поры. Как-то стояли в Венеции. Ну и для срочного ремонта движка под руками не оказалось какого-то компрессиометра. Что делать? Наш стармех обратил мое внимание на то, что в порту много советских судов. И одесской приписки, в том числе. «Посмотрим, какой ты одессит», – подзадорил он меня. И я пошел на ближайшее одесское судно. Весело взбежал по трапу. Еще с его середины крикнул вахтенному: «Слышишь! Кто там у вас есть живой? У меня свежие одесские газеты!» Вот так и прошел к механикам, в их каптерку. Одолжил, что хотел, и спокойно ушел. Меня приняли за моряка с рядом стоящего советского судна... После ремонта капитан дал команду отнести тем одесситам пару ящиков цитрусовых – в благодарность. Но как только мы с приятелем появились на их трапе, сразу стало ясно, кто откуда. Цитрусовые туда, в основном, перевозили израильтяне. А вспомни, что то были за годы, вспомни за «железный занавес». Наблюдавшие уже застыли в ожидании. И тут всеобщее молчание нарушил сам помполит. «Поднимайтесь! Поднимайтесь веселее, ребята!», – обратился он к нам. А когда мы поравнялись, негромко переспросил: «Ты откуда?» Я ответил: «Из Израиля, но вообще-то, из Одессы». Он похлопал меня по плечу: «Ну и не бери в голову! У политиков, там наверху, всегда свои дела... А мы, моряки, должны помогать друг другу. Тем более – одесситы». Все-таки встречались и приличные помполиты.

...А Одесса пробивалась ко мне в каждом звуке. По ночам снилось, будто мы подходим к 19-му причалу, на Морвокзал. Вот уже можно разглядеть силуэты Оперного, Бульвар, Потемкинскую... Вот уже знакомые лица – вот мой друг Вовчик Пиндос уже набрасывает «концы» на швартовную тумбу... Миражи, миражи... А ведь ими я жил столько лет! А Одессу нашу увидел лишь весной 1989-го – через семнадцать лет. Семнадцать лет – это тебе не «Семнадцать мгновений весны», это же приличный кусок жизни.

...Осенью 1973-го на Ближнем Востоке началась очередная война. Большая война. К этому времени я уже списался на берег – по семейным обстоятельствам. Оказалось, есть такие обстоятельства... Тыкался туда-сюда. Без дела, без денег, без языка. С Одессой внутри... Пошел добровольцем. А что оставалось делать? На мобилизационном пункте, извиняясь, вынесли приговор: «Мы, конечно, благодарны за патриотические чувства, но все-таки вынуждены отказать... Ну, как бы это сказать, чтобы не обидеть? Ну, стрелять вы сможете, но попасть уже не сможете... Вы ж не обучены, а значит, станете легкой добычей. А вот это как раз ни вам, ни нам не нужно. Что же делать? Языка вы, конечно, не знаете... Ну, тогда пошлем на оккупированные территории – в военную полицию. Будете разбираться с палестинцами. Они тоже не знают иврита, а вы тоже не знаете арабского. Для общения выдадим палку двухметровую... Вы справитесь, справитесь...» И я пошел «разбираться».

Там было труднее, чем на передовой. Мы громили их оружейные склады, прикрывали свои тылы. В любую минуту мог получить пулю в спину. А настоящим военным я стал значительно позже. Сначала воевал в артиллерии, потом – в танковых частях. Под ураганным огнем, согнувшись в «три погибели», таскал на себе снаряды. Научился жить каждым мгновением... Горел и переворачивался в танке. Падал и поднимался. И снова падал... Участвовал в многокилометровых танковых переходах через пустыни. В прорывах... Освобождал и города, и земли.

Бывало всякое. И «одесское» тоже. Как-то сидим в окопе с двумя коренными израильтянами, а тут с сирийской стороны кто-то бежит с поднятыми руками – прямо на нас. Мои окопники уже взяли его на мушку. А с этими «кибуцниками» шутки плохи: еще мгновение – и все. Я остановил их: что-то мне показалось странным. Когда «сириец» подбежал поближе, я узнал его, а главное, успел заорать: «Стоп! Не стрелять!!!» Уже подбежавшего «сирийца» переспросил: «Из Одессы? Гриня Вассерман? С Косвенной улицы?!» Беглец в растерянности проронил: «А откуда ты меня знаешь?!» Мы закурили. И я ответил: «Откуда знаю? Так мы встречались летом 1968-го в одесской тюрьме, на пересылке...» Получается, что если не тюрьма, то я бы не смог спасти человека! Вот теперь пойди и разберись...

Ну, а почему он бежал именно с сирийской стороны? Оказалось, что Гриня вел военный грузовик, задремал за рулем и... заблудился. В сумерках пристроился к колонне каких-то машин. А когда начало светать, разобрался, что это сирийская(!) колонна. Пришлось бросить машину и бежать, куда глаза глядят. На войне, как на войне...

Что тут сказать? Война – это такое дело... И мы тоже теряли своих, и брали пленных. Бывало, что среди пленных попадались русские добровольцы. Я их вычислял сразу. Перед одним даже извинился, так и сказал: «Извините, мы с русскими не воюем. Мы сами русские...»

...Во время боев забывался на какое-то время, но когда на глаза попадалась карта Европы – она всегда напоминала мне, что теперь Одесса – это очень-очень далеко. Там остались родители, моя Перекопская, Воронцовский переулок, дача на 10-й Фонтана, девушки в мини-юбках. Здесь – война, жара, «хамсин», девушки... с автоматами.

Вот так и получилось. Батя мой оборонял Одессу, был участником Григорьевского десанта. А я – оборонял гору Хермон, был участником десанта при форсировании Суэцкого канала... Как говорили раньше, преемственность поколений. Одесских поколений... Вот, посмотри на фотографию. Узнаешь?! Это я в шлемофоне на броне «Меркавы». Снимали сразу же после атаки в районе Горького озера... Если бы ты только знал, где то озеро и что с ним связано, то может быть смотрел бы на меня другими глазами. Эх, ма... Кажется, вот-вот это было, а прошло уже 25 лет.

Ну, как говорится, оказал помощь братскому еврейскому народу – и двинулся дальше. Дальше была Италия. Здесь прожил около трех лет. Здесь же женился по второму разу. Работал и подрабатывал. В основном, перегонял машины из Германии и Австрии на перепродажу. Через Альпы... Это тебе не через Жевахову гору – с Пересыпи на 2-ю Заставу! А жил в семье отъявленных мафиози. Так получилось, я не выбирал. Пришлось изучить итальянский, даже сейчас говорю на нем свободно. Но итальянский – итальянскому рознь. Это все равно, как русский язык вообще и одесский русский язык в частности. Лично я был уверен, что говорю на итальянском. Но даже после короткой беседы со мной нормальные итальянцы шарахались в разные стороны. Оказывается, в том окружении я выучился... блатному итальянскому! И говорил, как настоящий итальянский урка. А что здесь странного?! Попробуй, посели итальянца у нас в Одессе на Прохоровской или Госпитальной, и посмотрим, как он потом будет говорить по-русски!

Чуть позже попал в Остию – небольшой римский пригород, где в 1970 годы был основной пункт по приемке-отправке беженцев из Союза. Тогда там многие наши сидели на чемоданах и не хотели ехать дальше, в Израиль. Они добивались разрешения на выезд в Америку, а вот Америка как раз не хотела их впускать. Я активно участвовал в движении «На Америку». Вдохновлял всю эту разношерстную толпу, организовывал демонстрации, составлял прошения – короче, отстаивал наши интересы перед местными властями. Конечно, и здесь самыми последовательными были одесситы. Они и видели дальше, и думали глубже других...

А рядом продолжалась обычная жизнь, в которой нужно было кормить и кормиться. Что сказать? Даже там, те итальянцы, дружили с нами, одесситами. Сразу чувствовалось что-то близкое... Доходило до смешного. По-итальянски «adesso» – означает «сейчас». Так когда кто-то пытался снять на квартиру: «Affitasi appartamento?» (Сдается жилье?), местные отвечали: «Adesso no!» Мол: «Сейчас нет». А нашим слышалось обидное: «Одесса – нет!» Так или иначе, итальянцы были правы. Разве можно себе представить, что наши выделывали в той Остии? Было веселее, чем даже в Одессе времен нэпа! Еще нужно было разобраться, кто там фактически был беженцами – мы или они... Некоторые одесситы себя так показали, что итальянцы настороженно переспрашивали: «Вы из Одессы?» В таких случаях я обычно отвечал: «А что, у вас уже что-то успели украсть?..»

Одно время я даже был главным русским переводчиком в муниципалитете и первым человеком среди их карабинеров. Так вот, не было таких итальянцев, с которыми мы бы не смогли договориться. Вместе и торговали, и, как говорится, «вышивали». И выручали друг друга. В результате получился неожиданный союз обитальянившихся одесситов и ободесситившихся итальянцев. Это на мой взгляд...

После многолетней паузы мы все-таки добились своего – Америка была вынуждена распахнуть ворота. Когда после рождения сына уезжал за океан и я, мой итальянский друг – старый битый-недобитый мафиози, сказал: «Парень! Давай черкну тебе адресок в Нью-Йорке, явишься к нашим – больше никогда в жизни работать не надо будет...» Я не явился. Решил так: «Что, наши одесситы ниже итальянцев? Мы мастера или подмастерья??!» И начались мои американские университеты. В Калифорнии... Когда поется: «...Мы прошли сквозь ОВИРы, оставляя квартиры...» – это тоже чуть-чуть про меня.

...Приехал в Лос-Анджелес с двадцатью долларами в кармане, с женой и ребенком на руках. Никто ничего мне здесь не приготовил. Рассчитывай только на себя, спрашивай тоже только с себя. Со второго же дня пошел на работу. Все по обычной схеме – разносчиком, плотником, наладчиком. Точно, как в том кинофильме «Операция «Ы» – «...уборка территории, песчаный карьер, кирпичный завод...» – я делал шаг вперед. Везде – я... Сам же, как бы со стороны, изучал их законы, правила, систему жизнеобеспечения. Присматривался. Язык пришел уже в процессе.

Одесситов здесь было много. Разных одесситов. Многие считали, что им тут должны. Многие так считают и до сих пор. Многие говорили: «Там я был директором... там я жил на Дерибасовской... там у меня был личный водитель, кабинет...» И прочее. Они так и не смогли подняться над этим «я был... у меня было...» Пока все они оправдывались, я работал. И не спешил с выводами. Как говорил когда-то мой одесский сосед дядя Ваня Царев из дома на Градоначальнической: «Семь раз отмерь, а отрезать дай другому...» Так я как раз искал этого другого...

Припоминается, как пришлось тогда разговаривать с одним «новым американцем». Это был «зажратый» одессит, из бывших, наживавшийся на эмигрантах при их трудоустройстве. Измывался с миной благотворителя на лице: «Мы с Большой Арнаутской – нас не "кинешь"»... Я долго наблюдал за тем, как он методично раздевает нашего брата. И как-то, прижав этого шакала к стенке, зло подмигнул: «...Слышишь! Пришлось списаться с Большой Арнаутской – так оттуда просят, чтобы тебя срочно отправить назад, "до дому", наложенным платежом. Теперь дело только за тобой, ящик для отправки уже давно готовый... А вот своими опасными движениями головой ты таки добьешься того ящика... Так что возьмись за ум. За свой ум...» После такой дружеской беседы с земляком он вынужден был обратить на себя внимание. И все быстро стало на свои места.

...Чем бы я здесь ни занимался, везде приходилось быть первопроходцем и добровольцем. Работал по широкому кругу – и торговля, и перевозки, и строительство, и мультфильмы, и, наконец-то, медицинская диагностика. Наверное, одним из первых освоил новую диагностическую технику для распознавания ранних стадий сердечнососудистых заболеваний. Такое тестирование спасло и спасает тысячи жизней.

Вот так, незаметно для других, но ощутимо для себя, встал на ноги. Для этого понадобились годы. И целая жизнь... Да, теперь я небедный человек. Но богатство – это только деньги и не более того. Мне жаль тех, кто это не понимает...

А когда упала та «железная занавеска», начал работать с Союзом. Думаю, успешно... И Одессе хочу помочь. Хочу вкладывать, создавать. Но... это мое «хочу» пока не подкрепляется вашим законодательством. А если вижу необязательность и грубость, повторяю: «Все вы хотите стать Хаммерами, но от самого Хаммера взяли лишь первые три буквы...»

...В прошлом году дела снова привели в Россию. На этот раз – на Алтай. Прилетел ночью в Барнаул. Меня, конечно, не встретили – из-за путаницы, говорят, с часовыми поясами. Осмотрел все кругом... Боже мой! Это не Барнаул – это ка-ра-ул! Сел в зале ожидания и... задремал. Разбудили шаги милиционера. Я приоткрыл глаза: «Сержант! Где тут "Интурист"»?» Милиционер осмотрел меня с ног до головы: «А ТЫ что, интурист?!» Он мне не поверил. И был, наверное, прав. Ведь, в сущности, какой же я интурист? Просто – обычный американец... на необычной одесской основе.

Только теперь я один уже на четыре государства – могила матери в Одессе, отца похоронил в Италии, сын от первого брака – в Израиле, семья – в Америке. А «одесское» все-таки остается самым главным.

До сих пор.

...Как-то около Лос-Анджелеса, в Диснейленде, услышал обрывок фразы: «Через что ты лезешь? Это же тебе не "Первое Мая" на Комсомольской... Это там можно было ходить... через забор, без билета».

Я вздрогнул. «Первое Мая» – был в Одессе такой летний кинотеатр. А я, что, не «ходил» туда почти через забор? Или не участвовал там еще в той известной «разборке» между Пишоновской и Водным институтом? Или не смотрел там «ФантомасА», «Великолепную семерку». «Семь невест для семи братьев»? Боже мой! А сколько других невест было рядом и около?! И вообще... Одним словом, Одесса.

...Вот так и получается, что вся моя жизнь проходит на «одесском фоне». У других, может быть, по-другому, а у меня – так.

Перестраиваться, наверное, поздновато.

Старых собак новым трюкам не учат...

Стакан красного и пирожок

...Было время, когда я очень нуждался.

А кто мог мне помочь? Мои родители сами ничего не имели. А со стороны жены – так вообще ничего. Надо было еще им давать.

Крутился сам, как люди подсказывали. Главное – дети мои не ходили голодными. И уже хорошо.

А что я еще мог? То перебивался на обувной фабрике, то – подсобником на «Замочном заводе» возле Староконного. Потом начал немножко торговать. Бакалея-гастрономия на Тираспольской площади, подростковая секция нашего «Детского мира», хозмаг на Гайдара. Потом что-то имел на «купил-перекинул». Все хотели импорт! Одевал одних и тут же чуть-чуть раздевал других. Те одесские дела...

Когда привстал на ноги, люди поставили в хороший магазин. Лично мне всегда хватало, но детей надо кормить... Я был доволен – начало «капать». И уже думал, что споймал Бога за ноги. До меня тогда не доходило, что магазином этим и мной уже давно пользуются другие. Мои хозяева пошли дальше – «застряли» на антиквариате. И зажили себе настоящей золотой жизнью – в прямом и переносном смыслах. Мне бы тогда сегодняшний ум или хотя бы вчерашний...

Достали всех через зубных врачей – золото оседало там. Потянули клубок – кого искали, кого догнали, а я стал ходить «на подписке». Еще день, еще день. За что? Кто там объяснял... И тут вызывают в прокуратуру. После длинной паузы новый прокурор спросил: «Вы меня помните?» Откуда?! Они все для меня на одно лицо... Он опустил глаза: «Лет двадцать назад я жил около Нового базара – как раз возле вашего магазина. Конечно, вы меня забыли. А я вот не забыл, как вы мне, голодному студенту, в те голодные годы «просто за так» давали стакан красного и пирожок. Теперь мой ход... Я просмотрел те «золотые дела». Вас грамотно подставили и навесили много. Разбираться никто не будет – и у нас работают случайные люди. Но... именно они решают. Сегодня я должен вас уже посадить – не могу больше держать «на подписке». Ну, рискну не заметить это еще максимум дня три-четыре. Вы попали в хорошую компанию. И со своей стороны, и с нашей. Сматывайтесь! Другого пути нет. Те, кто должны сидеть, уже давно рассчитались. А за вами «ходит» лет 15. И учтите, списки со всеми фамилиями – в Чопе и по всей Молдавии, на всех пограничных пунктах. Но случайно, из-за наших «работничков», в Унгены информация еще не дошла. Можете попробовать через Унгены. Не мне вас учить. Это все, что я могу сделать...»

Вот тебе такой «привет из прошлого». 15 лет! Не меньше – не больше.

Что делать? Загнали в угол.

Пришел домой, взял двух детей за руки, жену, чемодан. Закрыл двери и... поехал в Унгены. Тут надо сказать, что моя мама была родом из Бессарабии и именно с той стороны, которая когда-то принадлежала Румынии. Дома у них говорили или только на еврейском, или только на румынском. И бабушка моя, и дедушка, и мама, и тетки – для них румынский был родным. Это уже после присоединения, в 1940 году, начали говорить и жить по-русски. И то старики всю жизнь говорили со страшным акцентом, а между собой все равно по-румынски. Я очень много времени проводил у бабушки и, конечно, с детства свободно говорил по-румынски. Иначе и не могло быть. Даже в нашем одесском дворе, на Косвенной, меня обзывали «румыном».

Так вот. Тогда в Унгенах, на границе, я «случайно» подошел к одному нашему молдовану – прапорщику. Разговорился «про то – про се»... по-румынски. Он даже мог принять меня за обрусевшего румына. Наши паспорта никого не интересовали. Рассказал как близкий друг близкому другу «за стаканом», что надо смотаться «туда и назад» в Яссы – на свадьбу к сестре, а документы оформить не успеваю. Жена пилит. И она права. Зачем платить столько «за два дня» этому государству, когда можно прямо здесь, на месте, дать пару копеек своему человеку?! «Едешь на два дня, а шуму в ОВИРе – на месяц...»

И молдован все понял – выпустил туда, черкнул записочку коллеге-румыну на ту сторону: «...Помоги, Ион, пусть наши ребята сходят на свадьбу и назад. В другой раз и мы пойдем румынским товарищам навстречу. Нельзя быть умным – мало ли, что может случиться в этой жизни...» Там, у этих «румын-молдован», своя свадьба.

Так мы оказались в Румынии. А Румыния была единственной страной в соцлагере, которая после шестидневной войны 1967 года не порвала дипломатические отношения с Израилем. Уже потом, в израильском посольстве, объяснил, что «тикал» через границу, с семьей и одним чемоданом – лишь бы попасть на родину предков. Можете себе уже представить, как на меня посмотрели! Первым же самолетом нас доставили в Лод, в аэропорт «Бен-Гурион». Был это 1972 год. А что там было потом в Унгенах и вообще – меня никогда не интересовало. В Одессе «кинулись» буквально на третий день. Никто ничего не мог понять. Квартира и «в квартире» – все пропало.

Не был я там двадцать восемь лет. Не знаю, что осталось теперь, что и кто за теми стенами.

Вот такая история с географией и... прокуратурой.

...Годы эти пробежали перед глазами. И все перепуталось. Где те улицы, те дела, те люди, те разговоры?

Где Косвенная и Новый базар? Где то и где это...

Многое и многих я давно забыл. Но только не тот стакан красного и пирожок, из-за которых я уже давно ни в чем не нуждаюсь...

Эй, ты, хитрый!..

Есть один хороший, именно одесский, анекдот. Пересказываю в сокращенном виде.

Скопились как-то ребята в распределителе, в смысле, в чистилище. Кому в рай, кому в ад... Все нацелены на рай. Какой идиот сам пойдет в ад?

Самый смелый пошел первым. На проходной спрашивают: «Тебе, парень, точно в рай? Ты не ошибся? Интересно, чем же ты так отличился?!»

Претендент мысленно перебрал в голове всю свою жизнь, все «за» и «против». Уже после осмысления выдал: «Так я выпил, наверное, 10000(!) литров водки...» А что еще хорошего вспомнить?!

На проходной переспросили: «Сколько, сколько? 10 тысяч?! Пошел вон!..»

Следующий...

Следующий уже «про себя» задумался: «Так много это или мало 10 тысяч? Скажешь, допустим, 20 тысяч запустят или погонят в шею». Ну, пошел вперед. Спрашивают: «ШО ты и как?»

Тот лихо: «Выпил точно, грамм в грамм, 30 тысяч (!!!)» Там прямо ахнули: «30 тысяч?! ТА ты что! Проходи!!!»

И что вы думаете? Вот он уже прошел! Еще чуть-чуть, еще полшага, и ты уже смешался с той райской толпой. Так нет! Возвращают назад: «Так говоришь «пропустил» точно 30 тысяч? А где ж ты пил? А?!»

Пришлось даже возмутиться: «Как где?! У Изи, сразу за Пересыпским мостом! Еще спрашивают где...»

У Изи? На Московской угол Газового?!

Назад!!!

У Изи всегда был недолив...

Чего я это вспомнил?

Был у меня один товарищ, которого туда, в тот рай, точно бы сразу же пропустили. Без второго слова...

Во-первых, он пил везде, не только за Пересыпским мостом. Во-вторых, он не считал те граммы.

А в-третьих и... в-пятых для моего Сани самым страшным оскорблением было, когда говорили, что... евреи не могут выпить. Сам он мог принять ведро – просто так, даже не на спор. И при этом никогда «не выходил из берегов». Он и без той «Судьбы человека» после первой и после второй, и даже после... очередной не закусывал. Даже спирт не разбавленный.

Как грузчик-экспедитор цеха безалкогольных напитков с улицы Штиглица (за углом от Пишоновской), первый стакан «гамиры» (так называли лимонный спирт для приготовления сиропа) Саня принимал, не дожидаясь семи утра. До начала рабочей процессии. А дальше поехало-понесло – за день ему наливали во всех магазинах, куда он завозил воду и откуда забирал стеклотару. Потом наливал уже он – всякому встречному-поперечному знакомому. А знакомые, слава Богу, это весь город – от Центрального гастронома и точек на Фонтане до забегаловок за тем же Пересыпским мостом. И так почти каждый день... Одним словом, он был настоящим профессионалом. Известное высказывание – «Если водка мешает работе, то надо бросить...» – его никак не касалось.

В редкие выходные дни можно было встретить изысканно одетого Саню в самых неожиданных местах – на Дерибасовской в «Юбилейном», в Русском театре, во Дворце бракосочетаний, в банке или в мединституте... Я всегда поражался его способности быть «на всех базарах».

Мало что могло его смутить или выбить из привычного ритма. Однако возникали ситуации, когда ему было не до самоконтроля. В семидесятые годы евреи (даже одесские!) старались лишний раз не употреблять слов «еврей», «еврейский» и т. п., считая их чуть ли не нецензурными. Саня всегда, при любых обстоятельствах, повторял эти слова громче и чаще других. Попытки оскорблений или нападок он пресекал порой самым неожиданным образом – используя свои силовые или «выпивательные» возможности. А «разобраться» с ним было все равно, что остановить рукой движущийся поезд.

Как-то в середине мая Саню призвали на военные сборы куда-то под Ильичевск, как говорили тогда, «на скачки». От этого вызова он решил получить двойное удовольствие – пройти сборы и одновременно «перекурить» от работы. Все разрешилось довольно быстро – подъехал в воинскую часть, нашел сговорчивого прапорщика, рассчитался все той же «гамирой». Всего делОВ! Правда, пришлось оставить военный билет, чтобы снова вернуться за ним через 60 суток – как раз к концу «скачек». Таковы условия.

А теперь представьте себе – два месяца, минимум по два раза в день, перед строем выкликают вашу фамилию. К ней уже привыкли, она у всех на устах, но вас самого никто в глаза не видел. Кто это? Где он?.. Саня явился на последнюю перекличку. Старший автоматически назвал его фамилию. И... он отозвался! Все повернули головы, впервые увидев его улыбающуюся физиономию. Конечно, сразу же все стало понятно.

Как положено, после «скачек» скинулись на «отходняк». Саню тоже не обошли.

Ильичевск, пляж, уничтожающее солнце. На песке – только что отбывшие повинность, ящики с водкой, кое-что на перехват. Саня – робко с края. После первого же полстакана его «вычислили». «Эй, ты, хитрый! – обратился к нему главный «боец», – что спрятался в стороне? Думаешь опять «соскочить?» Я специально пересаживаюсь поближе. Как ты «скакал» мы видели, а теперь посмотрим, как ты пьешь...» Вокруг громко засмеялись, предвидя скорую развязку.

«Авторитет» налил «хитрому» (чтобы не сказать по-другому) полный граненый стакан. А вот дальше были «дрова»... Бедняга тот жил на одной из пересыпских улиц, аж за Ярмарочной площадью. Ни говорить, ни ходить он уже не мог. К ночи Саня погрузил его на себя и повез домой – по адресу, указанному во вкладыше к военному билету. Затем двинул к себе домой, на Виноградную – почти рядом с таксопарком.

Уже начало светать. Саня принял душ, позавтракал, просмотрел вчерашние газеты. Потом побрился до голубизны, вышел на Среднюю, взял такси и поехал опять... на Пересыпь.

...Дверь долго не открывали. Саня настойчиво продолжал тарабанить: «Ваня! Открывай! Это я, Саня – похмеляться приехал. Видчыняй!..» Хозяин еле стоял на ногах, из предпоследних сил он выдавил: «Похмеляться?! Ты что? Я не могу. Не могу-у...» Этого Саня только и ждал: «Ах, не можешь?! Что же ты «крутил»?.. Так кто из нас хитрый?! А?! Не можешь пить – пей что-нибудь другое... Даже мочу... Кто против?!» С этими словами он с силой забросил хозяина назад в квартиру. Послышался шум падающих вещей и тела. Саня сел в такси, которое ждало его все это время, и поехал... на рабочее место. Чтобы, как обычно, успеть к семи выпить стакан «гамиры». Изменять себе и привычке нельзя.

Разве только это?! Как-то летом мы возвращались из Аркадии в город. На конечной 5-го троллейбуса – толпа. Заняты исходные позиции – все готовятся к штурму. Последний раз вслух уточняются разработанные планы захвата свободных мест. Здесь у каждого свои функции – одни бегут вперед, другие сдерживают конкурентов, третьи, заняв места, должны продержаться до подхода основных сил. Все, как на войне... Беда тому, кто разрушит эти планы!

Мы оказались на задней площадке, плотно прижатые к торцевым стеклам. Салон быстро заполнялся. И тут две женщины одновременно ринулись на одно свободное место. Одна успела раньше буквально на доли секунды. Обидно – это не то слово. Казалось, цель была так близка. Уже мысленно сидишь и смотришь в окно. Но... Начался скандал. «Обиженная» – лет 55-ти, невысокая, довольно тучная, с завитушками, губы покрыты яркой помадой – упрекнула уже сидящую: «А эти всегда тут как тут. Со своими жидовскими штуками...» Успевшая занять место перепугалась не на шутку: «Чтоб ты сгорела! Я такая же жидовка, как и ты». И, казалось бы, конфликт на национально-троллейбусной почве исчерпан. Но... рядом сидели как раз евреи – муж и жена. Жена робко возмутилась: «А что вам жиды? Они вам что, в борщ наделали? Мой муж воевал...» Куда там! Кто ее хотел слушать... Инициаторша скандала тут же заголосила: «Ах, сволочи! Я так и знала. Они заняли даже два места...» И опять двадцать пять.

Как только все это донеслось до задней площадки, Саня сорвался с места и быстро протиснулся к застрельщице. Поначалу он громко поддержал ее позицию: «Правильно! Правильно женщина говорит. Сколько же можно издеваться». Потом, обращаясь к ней, заинтересованно спросил: «С этими все ясно. Но вот вы во время войны в Одессе были?» Та, не замечая подвоха, дернулась: «Я-то была в Одессе. А вот они где были в Ташкенте отсиживались...» На большее не хватило воображения.

После этих слов Саня громко объявил на весь троллейбус: «Все слышали? Она была здесь... Ах ты, румынская подстилка! Для тебя же комендантского часа не существовало... До тебя тогда не добрались. Но я это исправлю сегодня...»

В салоне воцарилось гробовое молчание. Саня обратился «во весь голос» ко мне на заднюю площадку: «Мишаня! Извини! Мы не выйдем возле «Спартака», где хотели. Мы выйдем вместе с этой «подругой».

Тут из-за Саниной спины, вначале уверенно, отозвался мужчина: «Что вы к женщине пристаете?!» – и хотел сказать что-то еще... Саня резко повернулся на голос и процедил: «Поверни зубы к стеклу. Глохни...» Потом, как бы обращаясь ко мне, начал комментировать вслух: «Ты понял? До того, как я вмешался, он считал, что все идет как надо. Слышишь...»

Опять воцарилась тишина. Молчали евреи и неевреи. «Подстилка» потеряла голос, теперь она искала спасительную соломинку. Когда перед ее глазами мелькнула наколка, сохранившаяся на Санином предплечье еще с армейских времен «Я холод и голод – я все пережил, но я еще молод...», она забыла не только про жидов, но и про то, где она находится и как ее зовут.

Время от времени Саня обращался к вновь заходящим в троллейбус: «Из-за какой-то сволочи разбил все планы на вечер... Зачем ей это надо? Жила бы себе тихо. Не хочет...»

Часть пассажиров не слишком торопилась покинуть троллейбус – надо же все досмотреть до конца. «Подстилка» на глазах превращалась в брошенного котенка. Она даже предприняла отчаянный шаг – попыталась обратиться за поддержкой к водителю. Увы... Саня продолжал уныло повторять: «Опять вляпался. Вот только вчера заносил одно тело, а сейчас будем выносить другое...»

Зная Саню, я сразу же понял, что он играет, что и не думает заниматься физическим вправлением мозгов. Тем более женщине. Просто давит на нервы – направляет свою подопечную к покаянию.

«Подстилка» что-то бормотала, выстраивая новую линию поведения: «Что они себе в голову вбили? Что я к евреям? У меня даже есть родственники евреи. Что за разница...» Но это уже было неинтересно.

Троллейбус начал поворачивать с Ришельевской на Греческую. Остановка. «Подстилка» внезапно подалась к выходу – на передние двери, Саня моментально выскочил через среднюю. Когда подопечная зависла на последней ступени, он подал ей руку: «Мамаша! Я извиняюСЬ! ШО ж вы делаете? Ходить через рельсы с развязанными шнурками?! Надо же еще постараться умереть своей смертью. Все-таки. Я же не всегда смогу помочь...»

Когда при нем оскорбляли тех, кто не мог за себя постоять, он всегда говорил: «Сволочь! Все, что ты хотел сказать им, скажи теперь мне. Не бойся, говори. Я выслушаю до конца...»

Саня погиб 17 марта 1979 года в авиакатастрофе. Как говорили тогда в Одессе – рейс «Внуково... – Таирово».

Поверить в это невозможно. Казалось, если бы он успел выйти на взлетную полосу, то как бы еще «разобрался» с тем ТУ-104...

Разобрался бы до конца. Как это всегда было...

Два бойца

А что евреи?! И евреи бывают разные...

Есть, которые могут за себя постоять – умом, знаниями, хитростью. На крайний случай, даже деньгами...

Есть, которые вообще не могут. Никак и ничем.

Есть, которые все еще рассчитывают на закон и на государство. Еще такие есть!

Есть, которые надеются только на свои кулаки. Вопрос – «Бить или не бить?» – перед ними не стоит. Только бить!..

Есть разные евреи...

Я хочу рассказать как раз о кулачных мастерах. Попадись им! Даже не под руку – в поле зрения. Дадут оторваться и за себя, и за того парня. Думаете, таких нет?

Вот был у меня друг детства – Мишаня. Как раньше говорили, из простой рабочей семьи. Когда-то они жили где-то за 2-й Заставой, а в начале семидесятых перебрались в город, на Картамышевскую(!). Это у них называлось – «в город». А?!

Картамышевская – далеко не подарок. Здесь, наверное, с начала века мало что изменилось. И внешне, и внутренне...

Далеко не подарком был и сам Мишаня. Тем более его отец – Григорий Григорьевич.

У Мишани в одной ладони можно было запросто спрятать бутылку водки. Григорий Григорьевич же, наоборот – невысокий, худой, лысый – мало походил на «бойца». Его внешность буквально кричала о непротивлении злу насилием. Но это только так казалось... Рассказывали, что когда на 2-й Заставе поднимался какой-то шум, то местные сразу же догадывались, в чем дело: «А! Это, наверное, Григорий Григорьевич возле гастронома бьет двух грузчиков. Не меньше...» Они редко ошибались.

Да, но кто об этом мог знать на Картамышевской? Что, это передавали по радиоточке? Показывали по телевизору? Нет... Представляете Картамышевскую начала семидесятых?

В то время здесь перекладывали пути 30-го трамвая. Балковская и прилегающие улицы – завалены рельсами, «костылями», шпалами. А что еще кругом? Кругом полно цыган, «кидал», торговцев водкой и краденым, картежников, любителей хорошо выпить, а потом хорошо «разобраться». Нет! Конечно, есть приличные люди. Вернее сказать, они встречаются... Евреи – наперечет. Живут, как птички в клетке. Попробуй, высунись...

Физиономия Григория Григорьевича – его характерная физиономия – здесь еще не примелькалась. Он пока не успел заявить о себе. Но надо с чего-то начинать. И вот новый сосед присел возле ворот сыграть партию в домино. Импровизированный стол из шпал. Сидят на рельсах. Григорий Григорьевич – в тапочках, шароварах, майке с «плямами». Вдобавок, он еще и картавит. Ну, как назло! За спиной новичка местные уже моют ему кости: «Кто это?! Он ШО – двоюродный брат Иисуса Христа, ШО вот так просто взял и присел «до нашего костра»? А вступительный взнос? Нет! Надо подрулить до него – хотя бы сказать «Шолом». Или как там у них...»

Со спины пошли на Григория Григорьевича сразу двое. Один, ни слова не говоря, отцепил от губы «бычок» «Беломора» и, «за знакомство», потушил его на... лысине Григория Григорьевича. Своеобразный ход «бычком». Вот смеху-то! Дальше?

А дальше событий не было. Они просто не успели развернуться. Агрессор вытянулся на асфальте, широко раскинув руки. Сердобольные начали отливать его водой...

Григорий Григорьевич занял место, как говорят боксеры, в противоположном углу ринга, с нетерпением ожидая повода к началу следующего раунда. Куда там! Противник, казалось, не подавал признаков жизни. Как обычно, гвалт, беготня... На шум проснулся как раз Мишаня, отдыхавший после напряженного трудового дня. Протирая глаза, он, не обращая ни на кого внимания, прошел босиком, в семейных трусах, через весь двор, пересек подворотню и подошел к «рингу». На шее у него болталась цепочка с шестиконечной звездочкой. Он никого не стеснялся...

Мишаня остановился возле отца профессионально – как бы прикрывая ему спину. Быстро сообразил, что к чему, зевнул, и выдавил из себя для окружающих: «Ну и ШО, козлы! Так оно и будет «на дальше»? Батя будет отключать, а я – закапывать?»

Тут наконец-то открыл глаза лежащий на асфальте. Перед ним стояли отец с сыном – один еврей с другим евреем. Не поднимая головы, он обратился к свидетелям: «Кто меня вставил – старый или этот молодой?!» Его успокоили: «Старый, старый...» Пострадавший отметил с удовлетворением: «ТОДА все нормально. ТОДА нема вопросов...» На Картамышевской свои понятия о справедливости...

По дороге назад, к себе в квартиру, отец все-таки упрекнул сына: «ШО ты сорвался с отдыха? ШО, тебя сюда звали? С кем тут разбираться? Я сам хотел их зацепить еще позавчера...»

Что же после такого знакомства сказали на Картамышевской? Сказали: «ГРИГОРИЧ – это ж наш! Парень-гвоздь!.. Где ж он был раньше?!»

Ему простили его «НЕКАРТАМЫШЕВСКОЕ» прошлое. И еврейство, которое самого Григория Григорьевича никак не тяготило. Теперь к ним в квартиру шли, как когда-то в синагогу, как в народный суд – кто за мудрым словом еврейским, кто за восстановлением справедливости, путем... рукоприкладства.

А что Мишаня?

Я мог бы припомнить немало случаев, когда он тоже брал на себя много чего. Брал, нес и доносил...

Вот стоим как-то на углу Перекопской и Южной улиц. Уже темнеет. Сигареты, громкий смех. А тут рядом, в десяти шагах, опершись на перила, стоят трое чужих. Ну, поговорили они и начали расходиться. Один задерживался, двое уже скрылись за углом. И тут этот, оставшийся, внезапно хватается за живот, начинает корчиться. Мы подскочили мгновенно. «Ой-й, только что ножом ударили...» И это на «ровном месте»!

Все дрогнули. Все, кроме Мишани... Он тут же крикнул нашим ребятам на противоположной стороне улицы, чтобы те вызвали «скорую». Дозвонились, на удивление, быстро. «Скорая» уже в пути. Услышав, что карета на подходе, раненый резко выпрямился, отряхнул руки и спокойно произнес: «ШО за жидовский переполох?! Не понял? Я ж пошутил...» Все снова дрогнули. Все, кроме Мишани... Он еще спокойнее произнес: «А... Ты пошутил?.. Теперь понятно. Так она напрасно не приедет...» С этими словами он двумя ударами сбил шутника с ног и припечатал к земле. Тот бездыханно уткнулся лицом в асфальт. Все кинулись врассыпную. Все, кроме Мишани... Он остановил и меня: «Чему тебя только учили? Это не гуманно... Надо ж сдать тело санитарам». Тело мычало... Мы передали его, как говорится, из рук в руки. При этом Мишаня отчитывал «скоростников»: «Так же и «откинуться» недолго. А это ж человек очень достойный. Надо как-то оперативнее... Берите пример с меня». Дальше Мишаня не уточнял.

Когда носилки коснулись днища «скорой», тело только приоткрыло глаза, поочередно – по одному: «Где это я?» Мишаня весело подмигнул ему, чуть приподнял кепку и помахал рукой: «С приветом, дядя! Переполох закончен...»

Пострадавшему «дяде», думаю, отбили не только что-то там внутри, но одновременно и охоту участвовать в подобных драматических сценах. До конца дней его.

Что еще сказать, чтобы все стало ясно?

Помню, болтались как-то с Мишаней вечером на Дерибасовской. «Плыли» медленно, перебрасывались словами. А я уже давно обратил внимание, что за нашей спиной идут трое молоденьких – два парня и девушка. Тихие евреи, обычные мамины дети. Идут себе – и идут. Тут слышим, кто-то намеренно коверкает еврейские слова, путает окончания, ударения. Как говорят в Одессе, делает акцент. Мишаня резко повернулся – за этими молодыми, почти вплотную, шли два «бугая». «Мамины дети» опасливо помалкивали.

Мишаня осторожно оттеснил молчунов и оказался с глазу на глаз с артистами разговорного жанра. Ему было абсолютно безразлично, сколько их, какие они и что может быть потом...

Сначала все же Мишаня обратился к молодым евреям: «Что, уши заложило? Не слышите, что эти «гуси» вас оскорбляют? И даже никому не представились... Тогда задержитесь, сейчас я их сам представлю...» Мишаня схватил одного «гуся», явно не рассчитывавшего на такой поворот событий, за грудки: «Что, нашли объект? А со мной поговорить? А о себе рассказать?..»

Прохожие обходили эпицентр разговора стороной. «Гуси» сразу же сложили крылья и, как говорится, спустились на землю. Одно дело, когда перед тобой «мамины дети», другое дело – Мишаня. Такой и зашибет между прочим, за светской беседой. Но беседа была короткой: «Бить сегодня не буду. И кого тут бить? И зачем?! Я сейчас так вас «нагружу», что потом будет стыдно друг другу в глаза смотреть. Запомните надолго... И он начал. Говорил образно, с ударением. Было очень много незнакомых слов. Даже для меня. Бывшие «бугаи» стояли перед ним, как провинившиеся школьники, вот-вот начавшие усваивать пропущенный урок. После урока Мишаня, мягко говоря, крепко отшлепал обоих по задницам. Как детей. Но только... ногой. И это на Дерибасовской. Прилюдно...

А те молодые простояли до конца «разговора». Наткнувшись на них глазами, Мишаня с улыбкой бросил: «Кто не кушает пломбир, тот не борется за мир...» Прикурил, затянулся и добавил: «Эй, ребята! Угостите вашу подругу мороженым».

А Григорий Григорьевич?

Как-то он возвращался домой с Дальних Мельниц – на 11-м трамвае. Темнело. И надо же, тут к нему пристроился ищущий приключений мужик. И уже подумал, что нашел себе жертву... Осмотрел Григория Григорьевича с ног до головы и начал высказывать ряд претензий: «Жиды продали... жиды украли... жиды обманули...»

Тут Григорий Григорьевич начал проявлять взаимный интерес. Теперь уже он измерил «жидолюбца» взглядом с ног до головы. Потом громко обратился к водителю трамвая: «Водитель! Водитель! Остановите трамвай! Человеку плохо! Очень плохо человеку!!!»

Когда трамвай остановился и открыл двери, Григорий Григорьевич с силой развернул искателя приключений на сто восемьдесят градусов и резким ударом выбросил на улицу. В ночь... Потом, потирая лоб ладонью, произнес: «Фу-у! Только теперь полегчало. Даже воздух другой. Можно ехать. Закрываем двери. В путь...»

Из темноты никто не подавал голоса. Трамвай двинулся дальше. Григорий Григорьевич, оглядев ошарашенных пассажиров, прокомментировал вслух: «Всех не выкинешь, но стараться надо...»

Григорий Григорьевич и Мишаня очень старались. Всю жизнь...

Как-то раз, когда хоронили нашего знакомого, у ворот сильно хлопнула дверка машины. Все повернули головы. Приехал Мишаня с отцом. Вокруг засуетились: «А кто это такие?» Объяснил какой-то всезнайка: «О! Это сам (!) Григорий Григорьевич пришел отдать последний долг...» Пришел – так пришел. Ушел – так ушел... Но все же, уходя, Мишаня подтянул этого «знатока» за лацкан пиджака к себе: «Слышишь! И остальным передай – мой папа никому ничего не должен...

Это не долг – это память».

...Когда бываю на 3-м кладбище, прохожу узкими тропами – от одной могилы к другой. От Мишани к Григорию Григорьевичу.

К ним больше никто не приходит. Никого не осталось.

Постою... Вспомню одесские страницы их боевой жизни. Вспомню их неизбирательную доброту.

Это и долг мой, и память...

Не как все

Как-то позвонил из Сан-Франциско старый одесский приятель. Теперь он там, где почти все...

«Парень! А ты не забыл нашего Арканю с Тираспольской? Когда вся толпа рванула на Ближний Восток, он рванул как раз на Дальний... Он всегда был не как все. Помнишь?!»

Когда жизнь загоняет в угол, я всегда вспоминаю Арканю.

Аркаша или по-одесски просто Арканя был детдомовским. Война хорошо прошлась по его родным и близким. Отец погиб, мать вернулась в Одессу из эвакуации с двумя малолетками. Вернулась и почти сразу же умерла. Детей чуть придержали соседи. Оказалось, что и другие родственники тоже погибли. Кто где, кто как...

Детдом в Люстдорфе. Полуголодная, но жизнь. Детдомовские университеты, а потом и ремеслуху, Арканя прошел, как говорится, и в глубину, и в ширину.

Жил Арканя не как все. Умел любить, не прятался за чужие широкие спины, делился иногда последним... Нрава он был резкого. Как сверхчувствительный прибор, Арканя улавливал малейшие оскорбительные нотки, даже только намеки на те нотки. Поэтому ему не раз и не два приходилось разбираться по одному совсем пустяковому поводу – по поводу своей национальности. Часто до крови... Этой «нотной грамоте», в детдоме, слава Богу, обучали быстро и на всю жизнь.

Что бы Арканя ни делал, чем бы ни занимался о национальности ему забыть не давали – и он всегда был начеку, всегда как бы готовый к штыковой... Разве я могу забыть Арканю?!

Вспоминаю, как однажды мы шли через Греческую площадь. Он шутит, спотыкаясь через злополучное «р». По ходу учит меня жизни. В руке неизменная бутылка «Жигулевского» за еще те, 37 копеек. Обстановка самая безоблачная. И тут навстречу два мужика с женами и детьми – явно приезжие. В шортах, майках, с животами наружу... Такие крепкие ребята – гости города-героя.

Мгновенно оценив внешность Аркани, один с издевкой произнес прямо в глаза: «О! Ну вот смотри сам! А ты говоришь, что их давно уже нет... Еще же есть, с кем разбираться. А ты говоришь...»

Уверенным движением Арканя преградил им дорогу. Спокойно, продолжая прихлебывать «Жигулевское», он захромал на предательском «р»: «Ребята! Ровно через минуту вы скажете, что я вас не понял,.. что вы имели в в виду совершенно другое,.. что у вас есть где-то там знакомые евреи, даже родственники... Это будет только через минуту. Но я успею...»

С этими словами вечный детдомовец Арканя спокойно допил «Жигулевское», пригнулся и резким движением ахнул пустой бутылкой о край гранитного бордюра. Когда в руках осталось горлышко-розочка, Арканя ловко перекинул его в другую руку, затем порывисто шагнул навстречу гостям города-героя, приговаривая: «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеров этих замочим...» Это, наверное, еще из детдомовского репертуара...

Ребята те, которые хотели немного «отдохнуть», онемели. Как по команде, закричали жены, заплакали дети. Кто знает, что у этого еврея в голове?! Попробуй – без детдомовского, тюремного или нашего молдаванского опыта, так разбить бутылку... Еще чуть-чуть и, как говорят в Одессе, «попишут» всех подряд, не отходя от той Дерибасовской.

Нужные оправдательные слова застряли в горле.

За разбитой бутылкой этой стояла вся его разбитая жизнь. Наша действительность, перечеркивающая человеческое достоинство. Кто-кто, а Арканя через все уже проходил...

Бить Арканя не стал. Ему было достаточно увидеть полуобморочное состояние «оппонентов». Даже после того, как он отбросил в сторону бутылочное горлышко, ребята продолжали дрожать. Дрожали перед ним, уже невооруженным.

«На зарядку ста-но-вись!» – жестко скомандовал Арканя, а сам резко пошел в противоположную сторону. Я автоматически потянулся за ним. Какие-то метры мы прошли в полном молчании. Не доходя до Гаванной и Ланжероновской, Арканя взял очередную бутылку «Жигулевского». Открывая ее зубами, он зло подмигнул мне:

«Детей жалко. Не мог при детях... В землю бы вогнал, иначе не поймут...»

...Конечно, Арканя никогда не читал пушкинский «Выстрел» да и не знал ничего о Сильвио. Да и зачем ему было его знать?

Сильвио по-своему, а Арканя – по-своему напоминали тем, кто уже успел позабыть, что же в жизни первично, а что уже идет потом.

Чтобы не потерять свое место в этой жизни.

Чтобы держаться, как в последний раз...

Где сейчас тот Арканя?

Может, наводит порядок на американских или немецких улицах?!

Жаль, жаль... У нас бы для него работа нашлась. Много работы...

Шестой район

Я стараюсь бывать здесь как можно реже. Только по крайней необходимости. Тяжело... А сейчас именно такая необходимость по раза два на день езжу 15-м в больницу на Слободку. К сестре. Вот и проскакиваю мимо Шестого района.

Сначала долго идешь до Тираспольской, потом долго ждешь трамвая, потом долго едешь. Назад то же самое. Многое передумаешь за это время... Бывает, гонишь мысли. Получается плохо. Все запечатано в памяти просто по инерции считываешь оттуда. Такой багаж на старости, наверное, у каждого. Может быть, у каждого был свой Шестой район. У кого это осталось внутри, у кого на поверхности.

Вот я уже и начал...

Шестой район – это все вокруг улиц Косвенной и Перекопской Победы. До войны и даже после, здесь на углу находилось 6-е отделение милиции. Отсюда и название всего района. Милиция тут традиционно – и сейчас тоже. Перед войной мой отец был одним из заместителей начальника как раз 6-го отделения милиции – носил три «шпалы». Значит, подполковник.

Рос я в городе, в центральной части. Мои улицы – это Канатная, Троицкая, Успенская. И сейчас считаю, что психология выросшего «в городе» отличается от мыслей человека с Молдаванки, Слободки или Пересыпи.

...Утром отца на работу увозила черная «эмка». Видели мы его только вечером, и то не всегда. Был он сосредоточенным, несколько угрюмым человеком. Честно говоря, я толком и не знал, где именно находилась его работа. Считал, что раз за ним заезжает машина(!), то это должно быть где-то очень далеко. Дюковский сад – для меня, горожанина, – был заброшенной окраиной.

Однако жизнь распорядилась так, что я стал бывать в Шестом районе почти ежедневно – пришлось ездить сюда за молоком. Началось это зимой 1940-го. На Косвенной, в частных дворах, держали коров. Кто-то из сослуживцев отца договорился, чтобы нам оставляли несколько литров свежего молока. Вот я и ездил на Молдаванку через весь город. Отец, по понятным причинам, не хотел к этому касаться.

Так я попал в шестой номер на Косвенную – в дом рядом с милицией.

Здесь держал коров еврей с запоминающейся фамилией – Цацкин. Богатый еврей. По тогдашним законам, одному хозяину полагалось иметь не больше двух коров. Конечно, у Цацкина было больше. Официально же за ним числилось только две, остальные – «расписаны» по соседям, родственникам. Как часто бывает, в этом же доме жила и бедная еврейская семья, на которую Цацкины тоже «записали» двух коров. Рассчитывались тремя(!) литрами молока в день – это было немало. Там-то я и познакомился с Шурой, оказавшейся моей одногодкой. Ее отец работал, кажется, на кожевенном заводе, мать – тяжело болела. Был у нее еще брат – студент, чернявый парень, старше нас на несколько лет.

Полюбил я Шуру сразу. Даже сейчас вижу каждый ее жест, улыбку, зеленые глаза, особенный взгляд... Я был потрясен ее обаянием. Никогда это во мне не притуплялось. Надо ли говорить, что мое «хождение за молоком» превратилось в смысл жизни. Это стало настолько очевидным, что все быстро разобрались – и Шура, и ее родители, и соседи, и... мои родители. После какой-то «полосы узнавания» и Шура потянулась ко мне. Не хочу углубляться, тяжело даже сейчас.

Жизнь продолжалась. Я полюбил Шестой район – его бытовой уклад, грохот трамвая, акации, пульс Староконного базара, голубятни на Косвенной и Раскидайловской, Дюковский сад.

Занимался я в школе на Канатной угол Успенской. Сразу же после уроков, а иногда и раньше, бежал на Комитетскую. Там в женской еврейской школе училась Шура. Мы долго шли к ней домой на Косвенную. Все же минуты бежали не так медленно, как хотелось... Вечером срывался со своей квартиры и снова бежал на Косвенную. Так все время – года полтора. Мне же казалось, что так было всегда...

Потом началась война. Поначалу в городе ничего вроде бы не изменилось. Лето, море, Привоз... Потом начались бомбежки. 22 июля упала первая бомба – в Малом переулке. Потом началась эвакуация предприятий и... людей. Как это ни странно, не все евреи понимали, что их может ждать при немцах. Наши об этом особо не распространялись... Многие – многие, и среди них богатые, не уехали, надеясь все-таки выжить в новых условиях. Многие же не могли уехать и потому, что не имели права на получение эвакоталонов. Так было...

Мой отец, человек немногословный, зная общую ситуацию и мое отношение к Шуре, как-то обронил: «Надо, чтобы они уехали. Оставаться здесь – значит погибнуть...» Я сам не понимал этого до конца. Мне-то еще не исполнилось и 17-ти. Что я мог знать... Но Шурина семья не могла уехать – эвакоталоны им не полагались, а главное – мать была лежачей больной. Они вообще были беспомощны, малоприспособлены к резким переменам. К тому же, Шуриного брата призвали в армию.

Пробежал июль. 8 августа в Одессе объявили осадное положение. Мы тоже должны были эвакуироваться. Мы – это мама, бабушка, я и сестра. Отец – оставался в распоряжении командующего Одесским оборонительным районом контр-адмирала Жукова. Уже было решено, что 23 августа мы уходим на пароходе «Фабрициус» до Новороссийска. Потом – на восток, конечный пункт – Тюмень. Я не мог найти себе места. Не мог себе представить, что уеду, а они останутся. Как после этого жить?.. Зачем?! И тут мой отец молча вручил мне... эвакоталоны для Шуриной семьи. Для него это было сверхъестественным поступком. Он переступил через себя. Однако и это ничего не дало. Шуриной матери становилось все хуже, она была нетранспортабельна. Талоны не понадобились. Мало того, в день отхода «Фабрициуса» в порту несло дежурство именно 6-е отделение милиции – в принципе, отец мог посадить их на судно даже в последний момент. Но...

Я пошел на крайность – решил остаться. При посадке на судно, в неразберихе, сбежал из порта. Эвакуировались без меня... Дома тоже не объявлялся – боялся отца. Он, наверняка, искал меня. В начале сентября отца направили в Севастополь. Он погиб летом 1942-го.

Я остался с Шурой. Это были самые светлые дни моей жизни. Только тем и жил, что она была рядом. Казалось, ничто не сможет разлучить нас. Даже война. Но так только казалось...

16 октября в Одессу вошли немцы и румыны. Начался ад. Прежде всего для оставшихся ста тысяч евреев. Теперь тяжело себе это представить. Началась настоящая охота, а после 22 октября, когда взорвали здание комендатуры на Маразлиевской, стало страшно. 24 октября, когда Шуры не было, румыны вместе с «помощниками» из наших ворвались в их двор. Брали заложников. Людей прикладами гнали на улицу. Избивали Шурину мать – заступился Шурин отец. Убили обоих... И других соседей-евреев. Прямо во дворе.

Шура осталась одна. Не было слез – был только пустой взгляд... Ее подруги и знакомые – неевреи – старались не встречаться с ней. Боялись. За укрывательство, за недоносительство – смерть. Это теперь кому-то выгодно считать, что румыны были опереточными солдатами. В Одессе они вдоволь наиздевались и настрелялись.

Спрятал я Шуру на Ближних Мельницах, у давних приятелей моей матери. Они догадывались, кто она. Вслух, однако, ничего не произносили. В городе становилось все опаснее. Тысячи евреев уже сожгли в артиллерийских складах на Люстдорфской дороге, уже вовсю убивали в Дальнике, Богдановке, Доманевке. А в январе 1942 румыны создали гетто на Слободке – на суконной фабрике. Как бы промежуточный пункт перед окончательным уничтожением. Сюда сгоняли оставшихся в живых евреев со всего города. Многие, не выдержав охоты, приходили сами. И Шура – тоже должна была быть там.

Я понимал это не хуже других. И она понимала. Понимала, что из-за нее над всеми нависла смертельная опасность. Я так любил Шуру, что был уверен – моей любви достаточно, чтобы уберечь ее. Увы... 17 марта 1942 года она погибла. Не выдержала – пошла к себе на Косвенную. Тянуло туда... Выдал ее подонок с соседней улицы. Он много лет брал молоко у них во дворе. Я остался один. Жизнь перестала что-либо значить... Продолжал жить по инерции. Может быть, поэтому и выжил. Чтобы прокормиться, работал в пригороде – на «наших» немцев. В Люстдорфе, в разных Либенталях-Мангеймах. Бывало всякое. Однажды меня опознали – мол, его отец большой милицейский начальник. Спасся чудом...

В апреле 1944 пришло освобождение. Потом воевал сам... В 1946-м вместе с Шуриным братом, тогда майором медслужбы, стояли мы у ворот их дома на Косвенной, обнажив головы. Перекурили и молча разошлись в разные стороны. Что мы могли сказать друг другу?..

А впереди была еще целая жизнь. И служба, и интересная работа, и семья, и друзья, радости и горести. Но все это ее так и не заменило. Не заменило...

Я прослужил в морской авиации на Севере до 1972-го. И все эти годы оправдывался – в анкетах было указано «находился на временно оккупированной территории». И это тоже мне напоминало Шуру. Чудилось – вот остановится 15-й трамвай, я быстрой походкой обойду вагон сзади, перебегу через рельсы, оставлю в стороне магазин, сверну налево к Староконному, справа останется милиция, подбегу к воротам шестого номера. Скрипнет массивная створка деревянных ворот. И...

В Одессе жила моя мать, сестра с семьей. Почти каждый год бывал здесь в отпуске, а после увольнения с флота вернулся домой насовсем. Сейчас – на поселке Котовского. Теперь это тоже Одесса.

Вот так жил и живу.

А Шуру так и не уберег. Не верил, что ее нет. Искал всю жизнь – сердцем, глазами, всем... Не нашел.

...Только через много лет я узнал о подонке, выдавшем Шуру. Люди, знавшие о его существовании, скрывали это. Понимали, что меня бы ничто не остановило... Получилось, однако, что сама жизнь вынесла ему и таким, как он, свой приговор.

Это был мужчина лет на пятнадцать старше нас. После войны он жил на Градоначальнической вместе с дочерью и зятем – обычным одесским фарцовщиком. В середине пятидесятых годов зятя задержали при очередной «сделке». Как положено в таких случаях, его привезли домой, чтобы соблюсти формальности – провести обыск в присутствии понятых. От одного из понятых я и узнал финал этой истории.

При обыске внезапно нашли торбу с драгоценностями. Зять сам перепугался: «Вот этого не надо... Вы что?! Это не мое. Спросите тестя». Привели тестя. И тот, не разобравшись в ситуации, неожиданно сознался...

В 1942-м из Слободского гетто – дальше, на этап, выгоняли толпы евреев. Понимая безысходность положения, эти несчастные пытались спасти хотя бы детей. Улучив момент, они выталкивали детей из толпы, надеясь, что стоящие на обочине помогут их спасению. Детям давали в руки мешочки с ценностями. Это богатство, порой, наживалось всей жизнью. Были случаи, когда люди, рискуя собой, спасали евреев. Но было и другое – когда у детей силой отбирали мешочки, а их самих возвращали назад в строй обреченных. Для некоторых это превратилось в промысел. В те страшные дни стоял на обочине возле Суконки и этот подонок. Понятно, с какой целью. Теперь в свое оправдание он заученно твердил: «Я что, разве кого-то убивал? Да и что я там взял? Пару мешочков? Вот другие брали – так брали...» Оперативник был хорошим психологом и небезразличным человеком. Поначалу, поддакивая, он, как бы невзначай, сказал: «Я понимаю. Куда было деться... Время такое. А вообще, вы знаете тех, которые "брали – так брали?"» У того вырвалось: «Конечно, знаю. Еще бы...» Оперативник резко оборвал его: «Встать, скотина! В машину! Поедем, покажешь, где они живут...»

Так через десятилетие восторжествовала справедливость. Хотя бы ее частичка. До суда этот подонок не дожил – сердце. Разбирались с другими.

...Медленно тащится трамвай снизу вверх, преодолевая подъем. Вот-вот он наберет скорость и выскочит к Шестому району. Стоишь и смотришь в окно, думаешь о своем. Пробегают все те же дома, те же деревья, старый знакомый довоенный телеграфный столб, певучая речь, лица... Кажется, из-за спины сейчас выкрикнут, напоминая кому-то: «Кто спрашивал? Не пропустите! Следующая Шестой район!»

А разве не я уже столько лет спрашиваю и напоминаю это сам себе?..

Не забуду! Не пропущу!

Ты на пути всей моей жизни. Шестой район.

...Одессу оставляет последний батальон

В Сан-Франциско об Одессе напоминает многое и близкие друзья, и газета «Одесский листок», и магазин «Одесса» в самом центре Ричмонда, и множество знакомых-незнакомых безусловно одесских лиц на улицах. Только и ловишь себя на мысли, где же ты видел того или этого... В школе? На трамвайной остановке? В пароходстве? В бане на Провиантской? В Аркадии? Где?! Реже все-таки припоминаешь, кто это именно.

По разным причинам, а может быть, и по одинаковым, эти люди здесь. У каждого своя история. Своя история и у парикмахера дяди Лени.

Мой приятель привел подстричь сына. Дядя Леня берет всего три доллара «за голову». Ждем... Парикмахер должен вот-вот подойти. Первое, что бросилось в глаза, это фотография военных лет, в современной рамке. Это дядя Леня – тогда еще белесый парень с грустинкой в глазах. В пилотке, на гимнастерке – гвардейский знак, медаль «За отвагу», орден Славы. Вокруг узнаваемая «совковая» обстановка – в Америке дядя Леня так и не прибарахлился. Скромная провинциальная квартира с небогатым скарбом.

Предварительная информация о дяде Лене уже получена от его жены, бродящей по квартире «взад-вперед» с веником. Дядя Леня – 1925 года. Тут около двух лет. Они пенсионеры, здесь сын и внуки. Здоровье? Пока, слава Богу. На душе – не совсем уютно. Вся жизнь все-таки прошла там. На Украине, в Виннице. Язык? Какой там язык на старости лет. Что мы тут?! Там я выходила даже выбрасывать мусор – так знала, кто из какого дома, чьи это дети, чье белье на веревке. И вообще... Шла к почтовому ящику за газетами – видела людей, со мной все здоровались. И вообще... А здесь? С кем сказать слово?! С кем остановиться? Что? Как? Я и там не нуждалась. Ходила на базар – так могла себе позволить все. Буквально.

И так без конца – там то – здесь то, здесь то – там то... Хозяйка еще долго бы проводила эту параллель, но пришел хозяин. Старый человек. Годы, как и заведено, взяли свое. Что тут говорить...

Нехитрые приготовления, и он берется за дело. Ручная машинка-трактор. Опасная бритва. Видавшие виды ножницы. Старомодные бутылочки. Пульверизатор. Движения профессиональны – как рук, так и языка. Разговор не мешает работе. Узнав, что я из Одессы и вот-вот должен вернуться назад, дядя Леня явно заволновался. Слова выскакивают сами собой. Сразу же начинаешь понимать, что его «парикмахерская внешность» обманчива.

«...Да! Одесса преследует меня всю жизнь. А вырос я на Слободке, возле базарчика. Знаете, где это? Связь с внешним миром – только 15-м трамваем. Зацепился за буфер, и через 15 минут уже в городе, на Тираспольской площади. Только будь осторожен – после подъема, на Косвенной (здесь на углу милиция!) могут снять с трамвая. А сколько раз таки снимали?!

Разве было в Дюковском место, которое не помнило бы меня? Морем для нас были пруды Дюковского! А разборки между Молдаванкой и Слободкой?! Как раз здесь проходила граница. Все это было... Когда мы приходили на Староконный, так со стороны шумели: «Вот пришла бригада с Дюковского сада...» Что, я не помню?! Всю школу проиграл в футбол, в летние каникулы подрабатывал токарем у отца на механическом заводе – сразу же за Пересыпским мостом. Жилось тяжело.

Мне только исполнилось 16, а через два месяца – война. 26 июня побежал на Комсомольскую, в военкомат. Это там, где теперь какая-то мореходка, в том районе. Как ни крутил – на фронт не взяли. В августе умудрился эвакуироваться с заводом на Урал. Все мои остались в Одессе. Так получилось. Там они остались навечно. И об этом можно было бы много рассказывать...

Все же в сентябре 1942-го хитрыми путями попал на фронт. В дальнобойную артиллерию. В разведку. А это значит – на передовую. Ну что ж? Передовая мне досталась по наследству – еще от деда моего, еще с той одесской еврейской самообороны. Немцы не могут на меня пожаловаться – для них я снарядов и пуль не жалел. «За отвагу» так просто не давали. Я получил за то, что вызвал огонь нашей артиллерии «на себя». Кажется, в Витебской области, летом 1944-го, даже давал ее поносить одному офицеру – тот шел на свидание до какой-то подруги. Ему перед ней было страшнее, чем перед атакой. Так бывает.

И что я хочу сказать? Вы меня поймете. Получается, что свой день Победы, повторяю, СВОЙ, я отмечал как раз пять раз. Четыре раза – еще до 9 мая 1945-го. Так, считаем! Первый раз – когда Утесов спел «Ты одессит, Мишка», второй – когда вышел фильм «Два бойца», третий – когда чудом не утонул при форсировании Десны, четвертый – конечно, в день освобождения Одессы.

Это все буквально перерезало мою жизнь. Разве сейчас можно передать, что тогда творилось внутри?! Круглосуточно принимал визитеров. Меня даже напрямую спрашивали, помню ли того утесовского Мишку, что так переживал за Одессу... И вообще, что такое лиманы? И что такое каштаны? Я был как путеводитель-справочник.

Когда мы перешли через Десну и освободили Гомельскую область, Бернес спел за бульвар Французский, который был в цвету. Тогда я был главным именинником, наверное, на всем 3-м Белорусском. На меня показывали пальцами. А как это «фонтан черемухой покрылся»?! А биндюжник – это что, должность на судне?! И так далее. Разве можно запомнить...

А вот об освобождении Одессы я узнал только на следующий день. 11 апреля 1944-го шел проливной дождь – прямо стеной. Мы с ребятами задремали в одной белорусской хате. Очнулся от крика: «Ленька, Ленька! Только что передали! Наши на твоей Дерибасовской!» Это кричал мой старшина, который толком и не знал смысла слова «Дерибасовская».

Промок, как говорится, от и до – бежал с ближнего хутора, чтобы обрадовать меня. Он погиб перед самой Победой...

Я представлял Одессу! Как после всего этого плохо воевать? Или как-нибудь воевать? В январе 1945-го, когда в Восточной Пруссии мне вручали III степень Славы, комдив сказал: «Ребята! Наш одессит Леня им еще покажет...» Я не терялся, даже когда один пролежал в болоте практически без всего пять дней и ночей, но все-таки накрыл их «точку». И когда уже в Германии был помощником коменданта немецкого городка, и потом – когда добивал японцев.

А что, я был такой один? Или я не встречал одесситов на войне? Еще как... Но все-таки больше всего запомнил одного. Даже сейчас, когда что-то грохнет на улице или вспомню то время, он перед глазами.

Было это, кажется, в Померании, уже в 1945-м. На «Студебекере» мы проезжали мимо колонны наших танков. И, представляешь, вижу – на головном, на башне, – написано: «За Одессу!» Тогда на многих танках что-то писалось. Обычно «На Берлин!» или там «Смерть немецко-фашистским...» А тут именно «За Одессу!» И это в Германии, в 1945-м! Оказалось, что командир танковой роты – одессит, Мишка Беркович. Под его комбинезоном заметил орден Красного Знамени и «Красную Звездочку». Закурили, он прищурился: «У меня с ними свои счеты... Я дрался за Москву, за Польшу, за Кенигсберг – но все равно это все... за Одессу. Чтобы ни делал – это им за мою Канатную, за всех моих...» Он переломил надвое карандаш и обломком на планшетке записал мой слободской адрес. Больше я о нем никогда не слышал. Вот так. Танкистов много. И Берковичей много... А Одесса одна.

...Вы говорите – Одесса. В начале февраля 1945-го, уже после ранения и получения ордена, нас направили, как теперь говорят, в спецкомандировку – под Николаев – за новыми оптическими прицелами. Тут представилась возможность вырваться домой. Я уже знал, что все мои погибли, что никого там не осталось. Поэтому и не хотелось, и хотелось в Одессу. Это так. В последнюю минуту не выдержал, вскочил в кузов американского «Доджа», который ехал в Одессу с отрядом военных моряков. Надо было быстро вернуться – буквально туда и назад, за один день.

Долго ехали – тряслись. Но вот проскочили Балковскую, Дюковский, Рачково. Вот Слободка, мой базарчик... Вбежал в наш двор, взлетел на второй этаж к себе в квартиру. Там жили другие люди... Дверь была открыта, зашел без спроса. Пробежал глазами вокруг, среди чужих еще продолжали стоять наши вещи – мои этажерка, кровать, шкафчик. Конечно же, тогда припомнилось многое. И многие...

Что сказать?!

Я прошел все, хоронил ребят в своей и чужой земле. Чем меня можно было удивить? Испугать? Я никому не перепоручал отомстить за своих. Взял это на себя сам. Уверяю, надолго они меня запомнили... Единственное, я никогда не стрелял в безоружных. Никогда. А тут на моей Слободке, у меня во дворе не в Германии (!) – чуть не застрелил двух гадов.

Когда, отчаявшись, стоял посредине квартиры, ко мне обратились ее «новые хозяева». В выражениях не стеснялись... Я понял, где они находились все эти годы. Понял, что освобождения Одессы они не ждали. Эти могли вызвать огонь «на себя» – но только на Привозе.

Даже не успел опомниться, как услышал: «Каково... ты тут? Что, вас всех еще не перебили?! А когда ты успел переодеться в военную одежку?!» Знакомая песня... У меня был трофейный «вальтер». Да и без него я с ними разобрался бы... Еле удержался, из последних сил. Война заканчивалась, я у себя во дворе, между своих стен. Не хотелось пачкаться... Бросил им уже на ходу: «Хлопцы! Вы имеете большое счастье! У вас есть ровно час. Приведите себя и мою квартиру в порядок. Думаю, что при вашем здоровье этого времени будет достаточно. Можете позвать на помощь родственников. Я не ограничиваю. Смотрите, чтобы не пришлось пожалеть, что пережили оккупацию...» И ушел.

Ты же знаешь, что после освобождения Одессы призывали в армию ребят, которые не подлежали призыву в 1941-м – так почти все они погибли во время Ясско-Кишиневской операции. А эти?! Обманули всех – и в 1941-м, и в 1944-м. Гады...

Поехали с моими николаевскими матросами сначала по их делам, потом успели навестить раненых в Слободской больнице. А через полтора-два часа вернулись назад, к базарчику. Я решил устроить квартирантам «румынский шухер»... Чтобы надолго запомнили.

Выстроил ребят – они строем вошли во двор, поднялись на второй этаж. Нас, тем более в таком количестве, не ждали, даже наоборот! «Новые хозяева» и не думали собирать свое майно. Строй вошел прямо в квартиру. А дальше – дело техники. Я лишь показывал рукой, что в квартире чужое. Это «чужое» выносили на веранду и... сбрасывали прямо со второго этажа вниз. Даже шкаф с посудой. Короче, внизу получилась копия с картины «Последний день Помпеи». После «очистки» предложил гадам подмести квартиру и помыть полы. Под санитарным контролем моего «вальтера»... Потом прикрыл ставни, потушил свет, закрыл двери на ключ. Эти тыловые вояки были предупреждены, что я намерен все бросить и заняться только ими.

Дальше снова была война. Настоящая война. Вы говорите – Одесса... Сюда было тяжело возвращаться, сюда было тяжело не возвратиться. Все погибли. Буквально... Уничтожены 23-й, 24-й, 25-й годы. Где мои друзья?! Где Шурка Рудь? Света Гончарук? Эдик Клоп? Где моя бабушка? Мои тетки? Где?! Я остался один. Я и Одесса...

Демобилизовали лишь осенью 1946-го. Был мне 21 год. Если сравнивать с сегодняшними 21-летними, то, считай, это 41. И вот на одесском вокзале я познакомился с девушкой из Винницы. Она приезжала в Одессу к двоюродной сестре. Пошел, то есть поехал, ее проводить... до Винницы. Так получилось, что там и остался жить. Работал механиком на автобазе, пока не подвело здоровье. Конечно, это военные дела. Вот и стал парикмахером... Еще в детстве пробовал стричь. И всю жизнь проработал в Доме офицеров. Конечно, чтобы быть рядом с военными.

А без Одессы жить так и не смог... Не было такого – с 1947-го по 1993-й год, чтобы не приезжал туда. Хотя бы раз в год, хотя бы мимоходом. Этим только и жил весь год... Всегда – в середине сентября – на месяц. Всегда в Лермонтовский санаторий. Знаешь, где это?»

Тут в разговор снова вклинивается жена парикмахера, все еще снующая по комнатам с веником: «Э... Кто нас не знал?! В Доме офицеров ты стриг генерала... Генерала!»

Я улыбнулся: «Но это же было не каждый день?!» «Да, не каждый день, но... это был все-таки генерал. Вы думаете, что в Виннице было так много генералов?!»

Как раз об этом я и не думал. Хотелось дослушать дядю Леню. Тот продолжал.

«Потом в Америку двинулись дети-внуки. Получилось так, что подошла и моя очередь. То есть, люди кругом ехали, но я всегда думал – хотел думать, что это меня не касается и не коснется. Но коснулось. Коснулось...

А я так решил – если живу не в Одессе, раз так уже идет, то какая разница, где мне жить! Если не в Одессе, тогда хоть на Луне... Ты меня понимаешь?!

А тут что меня может обрадовать?

«Золотые Ворота»? Горбатые улицы с трамваями?!

Внуки? У них свое...

Вот пару недель назад в соседнем доме умер один старик, так после него выбрасывали ненужное. Выбрасывали или раздавали. Что кому. И представляешь, мне отдали пластинки Утесова! ТА всего две штуки. А одна – с «Одесситом-Мишкой»! Не веришь? Вот, послушай!»

Дядя Леня засуетился. Послышалось характерное шипение, и вот уже знакомое:

...Изрытые лиманы, поникшие каштаны...

Одессу оставляет последний батальон

Я опешил... Неужели это Сан-Франциско?! Перевожу взгляд на дядю Леню, его глаза блестят... Передо мной не старый парикмахер, а, конечно же, улыбчивый парень в сдвинутой набекрень пилотке.

Пора прощаться. Нас провожают к дверям. По пути дядя Леня хватает меня за руку, вспомнив что-то очень важное:

«Да! А тот ключ от своей одесской квартиры я храню. Он и здесь со мной...»

Кажется, что мы долго спускаемся по лестнице. В голове проскакивает обычная необычная история этого человека. Ее фрагменты. На улице останавливаемся, закуриваем. Из открытых окон все еще доносится «...ОДЕССУ ОСТАВЛЯЕТ ПОСЛЕДНИЙ БАТАЛЬОН». Очевидно, дядя Леня «пошел по второму кругу».

Сколько же их здесь – этих дядь Лень, дядь Миш? Этих теть, бабушек, дедушек, отцов и матерей?!

Одессу оставляют одесситы – если не последний, то предпоследний батальон... Это точно.

В Сан-Франциско об Одессе напоминает многое...

Всадник без головы?

Ты говоришь, Америка! А что Америка?!

Что мне та Америка после Одессы?

Их полиция через каждое слово извиняется – «простите, разрешите»... Наши вообще таких слов не знали. Сразу же давали «в голову». И это в лучшем случае...

После Одессы мне всё по колено.

А там я почти не отличался от других. Почти...

У меня были только одни разногласия с той советской властью. За слово «жид» я мог убить на месте.

Так что Одесса?

Вот ты говоришь, что мы здесь руками работать не хотим. Что даже не знаем, с какой стороны взять напильник. Кто-то, а я как раз хорошо знаю...

Знаю и с какой стороны, и с какого конца вся эта жизнь.

Попал я сразу после школы в станкостроительный техникум. Был такой техникум в Одессе, на улице Кирова. Занималось там чуть-чуть евреев. Туда как раз более или менее брали. Не у всех же были связи и деньги на институт. А кто-то вообще жил с бабушкой и дедушкой «от пенсии до пенсии». Мало ли кто где хотел учиться? Хоть знай всё на память, а в институт все равно не брали. Брата моего не взяли даже в музучилище! Так и сказали: «Если запишите его хотя бы цыганом, тогда посмотрим...» А что тут еще смотреть? Вот был у нас в техникуме Сашка Фридман, так он ту физику с химией знал лучше учителей самих! Те даже стеснялись при нем что-то рассказывать. Нашему «умному» политеху он не подошел, а вот где-то в Сиднее или Мельбурне он подошел... Говорят, что на нем и ещё одном из нашего станкостроительного теперь вся Австралия держится. Что-то они там по той химии «прикинули»...

А я что? Я мог больше руками, чем головой. Уже со второго дня в техникуме пришлось «успокаивать» тех, что приехали к нам учиться из деревни. Эти как-то заинтересованно относились к евреям. Хотя, все одесситы на одно лицо, они быстро научились присматриваться к фамилиям... Кривились, могли даже больно прижать к стенке «домашнего» мальчика. Так я с ребятами с Канавы быстро навел здесь порядок. Хватило до конца учебы... Что, каждому влезешь в голову? Но хотя бы внешне стало спокойно.

...Как-то после, кажется, второго курса, послали на практику, на Дзержинку. А сколько мне тогда было лет? Какие-то там копейки... Жлобов здесь было больше, чем надо. А я что? Я делал то, что мне говорили. Точил, пилил, подносил, убирал... И вот стою, насаживаю на напильники деревянные ручки. Тут подходят три мордоворота, гораздо старше меня: «Эй! Дай наждачную бумагу!» Я отвечаю: «Как дай? А чем я буду работать?» Они: «Брось ваши жидовские штучки. Быстро давай, пока мы не подошли ближе...»

Ах, «жиды»! Мне больше ничего не надо было...

Ты и сейчас не услышал то, что я, пацан, услышал тогда. Они сказали не «свои», а «ваши»... То есть, наехали не на меня конкретно, а на всех...

Пока я решался, к тем трем подошли ещё трое. Стоят так кружком, смеются. Я осмотрелся, автоматически отсчитал шесть напильников, – отсчитал, чтобы каждому досталось... Губы побелели, руки задрожали. Говорю: «Кажется, я сегодня кого-то убью... Кому-то сегодня вот так повезёт...»

А что я имел в виду? Дело в том, что ещё с детства в нашем дворе на Греческой, а потом и в 72-й школе в Барятинском переулке, и даже в техникуме я лучше всех метал ножи. Равных мне не было. Хлебом не корми! В свободную секунду специально рисовал круг, цеплял на дерево или деревянный забор. И кидал. Если не было под руками ножа, то большой заточенный гвоздь или там ручку перьевую. Рука сама тянулась... Что говорить? Вот сам покидай хоть неделю, сам увидишь результат. А я кидал всю сознательную жизнь... Есть разница?

А что, напильник – это не тот же самый нож?

И тут, когда один подошел к стенке, чтобы взять с верстака «на меня» молоток, я метнул напильник. Напильник застрял в стенке буквально в сантиметрах пятнадцати от его башки. Если учесть, что у меня дрожали руки – это было в пределах допуска. Все – врассыпную. Этот, с молотком, упал на колени, чтобы я его не убивал. Напильники (те, ещё пять) я с рук не выпускал...

Утром о «метании» узнал весь техникум. Директор вызвал мою тетку (она преподавала нам английский): «Кого мы приняли в техникум? Он что, у вас бандит? Кто такое делает на ровном месте? Он же чуть не убил человека!» Тетка переспросила: «А что он именно сделал?» Ей в деталях пересказали. Тогда у неё автоматически вырвалось: «Вы знаете что? Так я вам скажу, что он никого не хотел убивать... Узнайте у людей: он «бросает» без промаха! Он просто хотел его напугать!»

Слышишь, «напугать»!..

Только дома тетка опомнилась: «Ты что делаешь? Я же за тебя ручалась! Ты что, хотел его просто напугать?!» У меня тоже вырвалось: «Нет! Я просто первый раз в жизни промахнулся!» И это было правдой...

Я был тогда на волоске от тюрьмы. За те пятнадцать сантиметров точно «влепили» бы лет пятнадцать! На том моя практика и закончилась. Зато «напрактиковался» по этим вопросам на всю жизнь.

«Разбирался» я всегда и со всеми. Мимо не проходил... Сидишь, бывало, в «Черном море» или просто в «Море», или в «Юбилейном» на Дерибасовской. Тут кто-то кому-то опять наступил на ногу. И опять «жиды» туда, «жиды» сюда. Я приводил в чувства за считанные минуты. Быстрее «скорой помощи». Для этого мне милиция в помощь не нужна была...

Я же не просто махал руками. Я же этому долго учился – сначала у Бакмана в «Авангарде», а потом у самого Манусевича в «Динамо»! И били меня не раз, и я бил... Но я же был неорганизованный уличный хулиган, поэтому дальше в боксе не пошел. И вообще, если подумать, как можно драться по каким-то правилам, когда в жизни нет никаких правил?!

А бывало, что после разборки где-то в ресторане, на пляже или на улице я специально не терялся с «места происшествия». Специально сдавался властям! Хотел всем показать – есть ещё люди, которые могут постоять за этих несчастных евреев. Что не всё будет «шито-крыто». Пусть родина знает своих героев!

Мама моя не успевала открывать милиции двери... Где я только не бил! Может быть только на Ближних и Дальних Мельницах – просто по жизни я там никогда не был. Так что дорогу от моей Греческой до КПЗ и назад я знал наизусть. И там тоже знали, где я и что я... Даже как-то на очередном допросе после драки в «Красном» какой-то подполковник с Бебеля, 12 не мог найти себе место: «Всё уже видел... Но чтобы еврей в трезвом виде (!), при полном сознании (!!), постоянно (!!!) бил кого-то именно по таким мотивам?! Он что, всадник без головы?!! Нет, тут что-то не то...»

Даже было такое (и не один раз), когда кто-то кому-то хорошо «надавал» по мозгам, а менты в Жовтневом отделении решали, что это мой «почерк». Так они прямо и интересовались у пострадавших: «А вы, часом, в том разговоре, на евреев не «кивали»? А то тут у нас, на Греческой, есть один бесповоротный специалист по «окончательному решению еврейского вопроса». Даже водили на очные ставки...

Вообще, как-то странно, что за столько лет меня ни разу не посадили. Хотя бы по совокупности... мордобоя. То откупался, то школьные друзья выручали, то кто-то звонил – просил... А то на работу писали. Мол, разбирайтесь по месту. А что разбираться? Я что, министр? Я – простой токарь-расточник. Куда уже ниже? Или я ждал их премиальные с 13-ой зарплатой?! Зарабатывал своими руками...

Ой-ой! Как время пробежало... Хотя уже проскочило 32 года, а я всё помню. Куда вели помню, откуда вели, куда я вёл. А теперь и спросить уже в Одессе про меня, наверное, не у кого. Кто умер, кто здесь, кто где-то в Израиле от арабской взрывчатки на том свете... И от ментов тех, наверное, тоже следов не осталось. Столько лет...

А здесь, в Лос-Анджелесе, поначалу наезжали «черные». Правда, как наезжали, так и отъезжали. Сначала я, ещё по одесской привычке, прикидывался дурачком. Мол, вы что? Откуда у меня? Я же набожный еврей! Лихорадочно ощупывал карманы. Мол, ищу... Даже переспрашивал: «А сколько надо? Пять долларов или двадцать?!» Когда этот «черный» начинал верить, что двадцать долларов уже у него в кармане – я бил нещадно... А куда бить, я, слава Богу, знал. Научили... После первого такого случая эти же «черные» мне уважительно пожимали руку. Даже похлопывали по плечу, приговаривая: «O! Odessa! Good, Odessa...» А почему? А потому что я же их кореша ментам американским не сдал! Я просто сам, «по-дружески», выяснил отношения!

Опять в голове Одесса...

Что тебе скажу? Как-то те американцы заныли: «Ой! Что-то скучно... Поехали, где весело...» Я подмигнул: «Чтобы весело? Так это надо в 1970 год, в Одессу!..» Но кто здесь поймёт? Американцы как те бройлерные куры...

Ну и что я здесь, кто я здесь? А?!

Так и получилось, что всю жизнь бросал без промаха, а тут, видно, промахнулся... Хотя, правда, здесь уже больше, чем там. Правда, за одним маленьким исключением. Там таки прожито!!! А здесь что? Ну, Лас-Вегас... Ну, Гавайские острова... И где, на какой карте, найти уже такие острова, чтобы этого всего больше никогда не видеть? Чтобы сказать по-быстрому «спасибо за всё» – и домой. Но, как говорится, магазин, который работал «за спасибо», давно закрыт на переучет.

На одесский переучет...

Каких-то 50 шагов...

Кто сейчас остался с моего года?

Почти никто.

Весь 22-й или «выбили», или уже давно на том свете. Евреи тем более...

А я вот еще ковыляю.

Палка у меня недавно. Это после «удачного» массажа на пояснице. На что-то там надавили, что-то там хрустнуло и вот результат.

Что, разве я всегда был таким?

Или я всегда был один?!

А сейчас так.

Ах, жизнь, жизнь...

У нее в голове разные варианты.

Ещё до войны...

Вырос я в Одессе, на Княжеской, 2.

Двор как двор. Обычный одесский... Национальность особо никого не волновала. Были и евреи, и греки, и русские, и немцы, и болгары... Все дружили, угощали друг друга на праздники. На Хануку еврейским детям деньги давали даже не евреи. Так оно всегда шло. Одесса...

Все бегали в одну 67-ю школу, ходили на Ланжерон, загорали, ловили камбалу. Велосипед – это была сказочная роскошь! Перед глазами стоят примусы, керосин, первые наручные часы – те еще «кировские цибули». Пережили голод 1933-го. Бегал на Новый базар – носил, перетаскивал... чтобы хоть как-то помочь.

Родители были тихими, незаметными людьми. Ходили по праздникам в синагогу на Ольгиевскую, воспитывали детей – сводили как-то концы с концами. Ну, как почти все тогда... Собирались зимой возле «грубы», помню разговоры тех лет. Из-за сильной близорукости отец работал простым кожевником в какой-то инвалидной артели на Пересыпи, освоил специальность фальцовщика – и днем, и ночью «скубал» ту кожу. В том числе и «левую». Надо было как-то жить, кормить столько «ртов».

В нашем дворе были качели и турник. С малых лет я буквально не отходил от них. Физической силой, слава Богу, природа не обделила. А к акробатике меня привлек мой дядя – цирковой акробат. С лет 13 брал с собой на тренировки, при этом я бесплатно(!) попадал в цирк – пацаны завидовали. Уже тогда я мог сделать «копштейн» – стойка «голова в голову», «мареновскую колонну», разные «фик-фляки», сальто «боком, вперед, назад», поддержку «арабеска» – держать «под спину» или «под бедро»... Разве только это?!

Одним словом, парнем я был крепким.

В 1938-м пошел в техникум физкультуры. Что сказать? Было весело, было трудно... Никто не интересовался, кто ты, что ты, как ты... Хоть турок – все одинаковы.

Меня, Костю Ахиезера, в 1941 году в городе уже хорошо знали. Тренировался по часов шесть-восемь в день. Участвовал в первенстве города по легкой атлетике, играл в баскетбол-футбол, бегал, толкал... И все было, как у всех тогда – комсомол, субботники, танцы, кино, политзанятия. Как говорили – это наш ответ Чемберлену...

В конце того же 1938-го, в техникуме, на танцах я познакомился с Нилой Чистюхиной – девушкой с фельдшерской школы – с нашей Княжеской, 10. У нас была хорошая компания. Мы как-то сразу потянулись друг к другу и почти все время проводили вместе. Жила она на Мастерской, в 4-м номере в районе Староконного базара. Ее родители – простые люди: отец – слесарь в трамвайном депо на Водопроводной, мать – модистка по... бюстгальтерам. Я часто заходил к ним, здесь меня уже считали почти за своего. Когда за бюстгальтером «одесского размера» приходила очередная клиентка, Нилина мать весело подмигивала: «Котя! Иди скорее, сними мерку...»

Конечно, местные хлопцы хотели отучить меня сюда ходить. Этот райончик в городе славился. Правда, попали не на того... Как-то вечером окружило меня сразу человек десять. И не с пустыми руками. Соседка с Градоначальнической улицы пыталась их отогнать: «Что вы все на него? Подходите хотя бы по одному...» Я успокоил: «Ничего. Разберусь... Может быть, завтра придется кого-то отсюда «переселять» в другое, безопасное место...» Но когда самого активного я чуть ли не одной рукой поставил на голову, и так подержал пару минут – всем все стало ясно...

Я был такой.

После этого приходил к Ниле, на Мастерскую, в любое время дня и ночи. Родители симпатизировали мне. За моей спиной ее мама «хвалилась» перед всем двором: «О! Это – еврейский парень!» При этом поднимала чисто по-одесски большой палец вверх. Мол, люкс!..

Плен...

Война подкралась буквально из-за угла. А кто был к ней готов?!

Призвали уже 23 июня – через военкомат на Комсомольской, напротив тогдашнего районного Дворца пионеров. В 107-й школе, на Толстого, целый месяц учили военному делу. Но разве это была учеба? Это были шутки – ходили так, для галочки. Думали, пару недель и все окончится.

Мы с Нилой обручились. Дали слово ждать друг друга до последнего. А 23 июля призывников Ворошиловского района погрузили на борт «Новороссийска». Рейс Одесса-Николаев-Херсон, дальше – в действующую армию, на Южный фронт. Уже через час, возле Дофиновки, атаковала немецкая авиация. Одна бомба попала прямо на судно – и не разорвалась! Страшно вспомнить, «Новороссийск» перевозил авиабомбы! Спасло мастерство капитана. К вечеру пришли в Очаков, бомбу обезвредили. Добрались кое-как до Херсона, стояли в метрах 10-15 от берега. Опять бомбили, но, слава Богу, опять пронесло. Дальше – на речном пароходе «Щорс» – в Днепропетровск, на формирование. Как говорится, шутки закончились. Выбрали самых здоровых, человек 200, одели в военную форму и бросили под Кривой Рог – на разгром какого-то немецкого десанта. Как потом выяснилось, это уже шли регулярные части. А мы были зеленые-зеленые пацаны, не подготовленные ни к жизни, ни к смерти.

Рыли окопы... Конечно, не там, где надо. После часа такой работы в кровь стерлись ладони. Дали на руки по 100 патронов и по две «лимонки». Но кто мог втолкнуть тот патрон в винтовку? Кажется, на пятый-шестой день направили охранять какой-то штаб. Кругом полная неразбериха. Сели в полуторку, успели отъехать чуть-чуть – опять бомбежка. Машину перекинуло. Со мной был одноклассник, Боря Рогачевский, его ранило в руку и плечо. Перевязал. А что делать дальше? Недалеко – село, пойду, думаю, за помощью. Вышел на дорогу, прямо на меня едет фургон, что-то типа хлебного. Поднял руку. Это была немецкая машина... Обыскали, сорвали с груди красный значок «ГТО-2». Приказали идти в противоположную сторону, как бы к ним в тыл. А местные, которые ходили по-гражданке, свободно передвигались, без всякого...

Пленных собралось много. Немецкая охрана была немногочисленной. По дороге на Кривой Рог загнали на какую-то поляну, построили и приказали: «Коммунисты, комиссары, евреи – выходи!» Я не вышел. Многие выходили, многих выталкивали... Заставляли копать ямы и тут же расстреливали... На такой первой «стоянке» убили человек 15...

Я быстро разобрался. Уничтожил красноармейскую книжку и все опасные документы. На правой руке у меня была наколка К.А. (первые буквы моего имени и фамилии). Исходя из обстановки, назвался Константином Андреевичем Дмитренко. Дмитренко – на всякий случай. Такую фамилию носил мой одесский приятель. Я мог, для большей достоверности, приписать себе что-то из его биографии...

Дошли до Кривого Рога через дней семь-восемь, разместили в казарме тысяч тридцать. Кормили раз в день вонючей похлебкой – гнилая капуста, сушеная рыба. Среди нас было много выходцев из Молдавии. Именно они начали проявлять «инициативу» – искали евреев, отбирали одежду, убивали... Основная масса не поддерживала молдаван. Мы организовались и устроили самосуд, только после этого поиски евреев прекратились. Вообще, среди всей этой сволочи были мастера «по евреям». В Кривом Роге, например, один унтер хвастал: «Я узнаю евреев по волосам...» И узнавал. Вот Симка Ноткин смог уйти из концлагеря, но погиб... хотя на еврея не очень-то смахивал.

...Физически я был выше многих на голову. Внешне на еврея не похож совершенно, даже наоборот – рост за 180, мускулистый, белесый, имя – Костя, разговор одесский, грубоватый, с частыми украинскими словами и оборотами. Никто меня тут не знал, никого я не боялся. А насчет религии, так тогда все были комсомольцы – толком никто ничего не знал. Одно лишь могло «продать» меня – это обрезание. Немцы, на моих глазах, расстреляли нескольких наших, тоже внешне мало похожих на евреев. Проверяли «на обрезание»...

Я был готов ко всему... и не надеялся на еврейское счастье.

В 1941-м на Украине был богатый урожай. «Стояли» поля, а убирать – некому. Поэтому, где-то в начале сентября, немцы начали отпускать пленных-колхозников домой, на уборочную. Моим соседом по нарам оказался уже немолодой агроном из села Росава, Маньковского района Киевской области. Эту «географию» запомнил на всю жизнь. Я не давал его в обиду, делился последним. Мы как-то нашли общий язык. Он первым предложил: «Хоть ты городской, а парень хороший. Пойдешь со мной. Работы хватит, а одному пройти пол-Украины – опасно. Скажу, что ты мой земляк»... Дальше он научил меня всему.

Для выдачи «аусвайса» вызывали по одному, человек шесть участвовали в перекрестном допросе – кто сосед, кто председатель, где клуб, какое село рядом, как напоить коня? Чуть оступился – смерть... Я зашел в кабинет сразу же за ним. Выходя, мой «земляк» громко бросил: «Це з мого села! Нашого Андрiя Дмитренка син...» Надо сказать, что я с его слов выучил свою легенду на зубок и, наверное, знал обстановку в том селе и около получше его самого. Повезло – после его оклика меня почти не спрашивали. Так я очутился на свободе с «аусвайсом», фашистской свастикой и узаконенной фамилией – Дмитренко Константин Андреевич.

...В эту Росаву шли недели две. Села были еще не ограблены, селяне из жалости подкармливали, укладывали на ночлег, даже давали «на дорогу». И наставляли: не идите, хлопцы, лесом там прячутся... евреи, они убивают православных, отнимают документы. Об этом говорили практически все и везде...

Побыл я в Росаве дня четыре. Не мог найти себе места. Знал, что в Одессе – престарелые родители, моя Нила... Я тут прячусь, а им, может, нужна моя помощь. Да и какой из меня сельский труженик? Не сегодня-завтра, кто-то из местных «настучит»... и тогда уже будет поздно.

Поблагодарил моего спасителя и пошел домой, в Одессу.

А Одесса еще была в обороне...

Под Одессу прошел без особых приключений. Кругом хозяйничали румыны, а с немецким документом на имя Дмитренко было проще. Встречал и беженцев, и пленных. И добрых, и негодяев. Люди кормили, ночевать на воздухе было уже холодновато.

Крестился и шел дальше...

Уже под самой Одессой, в Севериновке, батрачил у богатых, выполнял разное по хозяйству. Где-то в середине сентября, после очередной облавы, попал в румынский лагерь для военнопленных. Лагерь человек на 400, под открытым небом. Отсюда водили в село на работы, часто в военный госпиталь – переодевать и хоронить погибших под Одессой.

Били, унижали. Выдумывали, как еще больше унизить...

В лагере организовали баню, заставляли после мойки всех стричь наголо. Боялись эпидемии. Как нигде отчетливо я понял, что живым отсюда не выйду. В баню идти нельзя – «подведет» обрезание... Что оставалось делать?

Я решился. Лагерь был обнесен колючей проволокой, по краям – вышки с автоматчиками, у входа – часовые. Белым днем отделился от массы и уверенно пошел к воротам. Мимо болтающих между собой часовых. Никто меня не окликнул. Ожидал выстрела в спину – вот-вот, вот-вот...

Надо было выбираться из Севериновки. Село охраняли. На дороге встретил двух женщин – одна с ребенком на руках, другая – с мешком сена за плечами. Сказал, что бежал из лагеря. Женщина осмотрела меня, заплакала: «Вiзьми на руки дитину...» Вот так мы прошли мимо румын – я с ребенком на руках, она со мной под руку, положив голову на плечо...

На краю села расцеловались и... разошлись в разные стороны.

Теперь это рассказывается просто, а тогда сердце выскакивало. Кто мог знать, что впереди?..

Уже после войны много-много раз приезжал в Севериновку. Искал эту женщину. Эту святую женщину. Но так и не нашел.

Видно, не судьба...

Одесса, оккупация...

Пару недель бродил по пригородным селам. В Одессу пришел утром 19 октября. Уже потом узнал, что наши оставили ее только 16 октября. Вошел со стороны Хаджибейского лимана, где завод «Больше вик» – по Лиманной до Богатого. Потом по Богатого, сразу под мост и наверх, на Комсомольскую, за угол – и моя Княжеская.

По улицам шли люди, вроде бы и ничего настораживающего. Как казалось...

Крутился возле своих ворот почти весь день. Я уже был «грамотный». Никто, из тех, кому бы я мог довериться, не выходил. Когда уже окончательно отчаялся, вышла моя соседка – полька. Она рассказала, что родителей и младшую сестру скорее всего сожгли 17 октября в пороховых складах. Все раскрадено, квартиру занял какой-то болгарин. Оставаться здесь смертельно опасно.

Какой выход?

Пошел на Мастерскую – к Ниле.

Нужно было пройти через двор, к ее дверям. Только и всего... Но какие это были шаги! Это были шаги в неизвестность...

Во дворе меня знали, поэтому я не решился входить сразу. Ходил взад-вперед до ночи. Потом все-таки зашел к Нилиной подруге. Та пошла к Ниле: «Может быть, сказать ему, что тебя нет... Ты же знаешь, что сейчас с этими евреями...» Но Нила выбежала. Мы расплакались...

Родители Нилы согласились впустить меня в квартиру. Это решение поставило их перед выбором – жизнь или смерть. Потом, бывало, входил к ним через окно, из парадной соседнего дома номер 5 по Ризовской улице. Оно и сейчас есть, это окно...

Условия были страшные. Коммуна, соседи. Меня могли «вычислить» в любую минуту. Вечерами выходил, несколько раз ночевал у ребят из техникума. Рисковал – это не то слово.

Нила «прошлась» по всем моим родственникам – и на Малороссийской, и на Бебеля, и на Пироговской. Всех уничтожили, всех – от мала до велика. А это, считай, человек 12...

Попытался пожить у приятеля в Староконном переулке. Было это в начале 1942-го. Через несколько дней его мать поделилась: «Тут сказали, что ты еврей... Что они там придумали?..» Они не поверили этому. Ответил: «Раз такие разговоры, так я уйду. Сейчас могут «обговорить» любого. Спасибо за все...» Было уже очень поздно, побрел по улицам... Мне повезло, на Комсомольской случайно встретил другого приятеля, Мишку Зарембо. Вариантов не было. Решил, ночью никуда не денемся. Главное, пережить ночь. Мишка рассказал, что недавно встретил нашего сокурсника – немца по фамилии Берг, – так тот Берг намекал: «Говорят, Ахиезер ходит по Одессе. А кто он вообще такой, этот Ахиезер?..»

Ту ночь я пережил.

Зимой, в феврале 1942-го, Нила отправила меня в Дофиновку, к своему двоюродному дяде. Попросила «пригреть» хотя бы на месяц, ничего больше не объясняла. Побыл здесь пару недель, помогал «по хате». Все вроде бы складывалось нормально, но как-то хозяин спросил: «У тебя все в порядке с документами? А то кто-то «стукнул» в жандармерию... Сказали, что ночью надо проведать...» Я все понял и не стал дожидаться ночи. Боялся, что задержат, а после тщательной проверки выведут на чистую воду. Ушел ночью, в снег по колено. Дороги не видно – шел, как ноги вели. Всю ночь, в Одессу... Даже не представлял, что скажу, если кто-то остановит. Даже «в какую сторону врать», не представлял.

Пронесло...

Сколько это могло продолжаться?

У Нилы, на Мастерской, уже примелькался. И как-то рано утром, когда я выскочил из парадной, меня «в спину» увидела дворничиха-немка. Кричала – не обернулся. Она кинулась к Ниле: «Из твоей парадной кто-то выходил. Кто это?!» Нила по-одесски спокойно ответила: «Так ШО ж вы его сами не спросили?»

Надо было на что-то решаться...

Бирзула

...Как-то в марте 1942-го на Староконном базаре, где Нила меняла вещи на продукты, попался на глаза наш общий знакомый Сева Касперович – до войны студент, кажется, института связи. Родом он был из Котовска – в каких-то трех часах езды от Одессы. Нила буквально умолила забрать меня в Котовск. Сева поехал к матери, чтобы согласовать такой переезд. Мы не рассчитывали, что из этого что-то получится. Кто я им?..

Но в Котовске приняли решение.

Распустили слух, что мол, едет из Одессы Севин двоюродный брат-сирота. Это был не просто жест, эти люди ставили голову. Еще надо было меня прописать в полиции, не вызвать подозрения у соседей и вообще – быть готовыми ко всему. А вопросов могло быть море – почему не в армии, куда делись его родители, почему не может жить в своей Одессе?.. Любой неуверенный ответ мог стоить жизни.

Сева Касперович и его мать, Елизавета Дионисовна, делали, как они считали, обычное человеческое добро – помогали ближнему.

А что я мог знать тогда про Котовск? До революции он назывался Бирзула и был крупным железнодорожным узлом. Румыны вернули прежнее название. И прежние порядки.

Елизавета Дионисовна, тетя Лиза, работала медсестрой в диспансере. И это имело решающее значение при моей прописке. Как-то на пасху хорошо подгулявший начальник полиции поранил руку – стреляя вверх, случайно попал в фарфоровый изолятор на электропроводах. В больнице врачи тоже хорошо гуляли, дежурившая тетя Лиза остановила кровь, извлекла осколки, перевязала руку. Когда она привела меня к этому начальнику за разрешением, тот мгновенно ее узнал. И, особо не разбираясь, той, «починенной» рукой, подмахнул бумаги.

Так я стал законным жителем Котовска.

Жил у тети Лизы, на улице Шевченко – около военного госпиталя, рядом со стадионом. Устроился столяром в депо. Кругом были, в основном, румыны, хотя были и немцы их охранные службы, военные склады, ответственные работники железной дороги.

Евреев в Котовске уже не было. И этот вопрос не стоял...

Как-то в мае 1942-го нас забрали во время облавы – нужны были «руки», чтобы закопать расстрелянных под Котовском евреев. Так что, я хорошо видел, чем это все кончается.

...Для меня Котовск не был тихой провинцией. Сюда довольно часто приезжали одесситы – что-то перепродать, обменять, подработать... Я сталкивался с этими людьми, меня могли узнать. Но Бог миловал...

Как-то возле базара буквально лицом к лицу столкнулся со Степой-болгарином, знакомым нашей семьи еще по одесскому цирку. Не успел и рта открыть, как Степа обнял меня, расцеловал: «Ты что, Костя! Даже не думай...» И незаметно сунул в карман что-то там 100 марок – деньги немалые.

Летом 1943-го в поезде, по дороге в Одессу, случайно встретил соседа по дому, с моей Княжеской. Я не мог его отпускать, ходил за ним, как тень. Сумел все-таки незаметно выскочить на Одессе-Малой. Иди, знай, что он задумал? Уже после войны опять встретились с ним в 28-м трамвае, мы лишь подмигнули друг другу. Мол, жизнь продолжается...

Но были и другие.

На железной дороге между собой говорили: «Жиды, эти долгоносики...» Они не имели в виду конкретно меня, но я все это слушал... Надо было научиться скрывать волнение. И даже продолжать вместе с ними эту тему. Внутри было желание – отбить голову и все. Иногда это получалось, но они так и не понимали, за что. Главное – знал я...

А сколько раз выходил из дома, оглядывался, проверял – на месте ли финка. Любое дерьмо могло показать на меня пальцем. Так просто я бы не сдался. «Под расчет» взял бы с собой кого-то еще. Обязательно...

Как-то подозвал меня румынский полицай: «Костыка! (так они меня называли) В столярке, кажется, работает один... жиденок. Пойдем, разберемся...» Я чуть опередил его и подошел первым: «Ты что, жид?!» Парень дрогнул, глаза выдали его... Съездил ему по физиономии и быстро прогнал вон. Когда полицейский упрекнул меня, почему, мол, мы не сдали свою находку в полицию, я покрутил пальцем у виска: «Ты что, совсем сошел с ума! Тогда тебя первого же и отправят на фронт – столько времени не мог распознать «жидана». Кому нужен такой работник?!» Румын похлопал меня по плечу: «Молодец, Костыка! Я угощаю...»

Нила навещала меня каждый месяц. Я тоже отваживался ездить с ней (или к ней). Даже нельзя себе представить, что у нее было на душе... Это был удивительный по честности и преданности человек.

...По заданию партизан поехал в Одессу, на Госпитальную, 23 – передать письмо связному. Нила занесла это письмо, я ожидал в подворотне. Оттуда она вышла с двумя мужиками. Вдруг один из них начал орать на всю улицу, что это провокация, что он вызовет полицию... На шум сбежались соседи. Я вытянул крикуна из толпы, остановил извозчика, втолкнул в пролетку и приказал ехать... в полицию. Нила была рядом. За углом отнял у него письмо и предупредил, что если только пикнет – расчет последует немедленно. Поехали на Ближние Мельницы, покружили туда-сюда. За нами никто не пристроился. Главное – успел забрать письмо, а дальше ребят уже предупредили по цепочке.

...Я и там, в Котовске, выделялся среди парней. Прежде всего физическими данными, даже выступал «на людях» в эстрадной группе «Акробатический этюд». Мог держать в «Арабеске» любого, как говорится, только попадись в руки. И это однажды чуть не привело меня к несчастью. Вечером, в первые недели моей жизни в Котовске, мы попали в облаву – человек 15-20. Румыны посадили в какую-то хату под замок, сами пошли пить. Даже охрану не выставили. Были уверены – до утра никуда не денемся. Что делать? Подумал, что все сейчас может начаться сначала. Среди задержанных меня никто не знал, а терять мне было нечего. Ребята поддержали, я уперся в стенку и... разогнул решетку. Для меня, тренированного и умелого, это не составляло большого труда. Ушли все...

Прошло время. И как-то после выступлений в «Акробатическом этюде» присутствующий начальник полиции подозвал меня пальцем: «Ты зачем, Костыка, решетку разогнул? Кроме тебя – больше некому!..» Я отнекивался: «Что вы, господин начальник! Разве я могу? Кто это вообще сможет?! ТА у людей спросите...» Прикинулся простачком и, к счастью, мне поверили.

Пронесло...

Меня быстро подметили и пригласили играть в футбол «за румын» – даже против команд других городов, против немцев-железнодорожников. Был и в Первомайске, и в Балте, и в Ананьеве. И везде... Для игры выдали насовсем румынские солдатские ботинки! Я был молод и часто не понимал, что опасность ходит рядом. И вот в Первомайске, на футбольном поле, меня заметила одна женщина, звали ее Жанна. Тоже с моего техникума, только на курс старше. Сама родом из Первомайска, она работала на серьезной должности в полиции. И как потом оказалось, работала по идейным мотивам. Жанна подошла в перерыве: «Костя! Ты же одессит, а как попал в Бирзулу?» Моей новой фамилии она не знала, конечно же, она не знала и моей национальности. Сделал вид, что очень обрадовался «своему человеку», а, мол, в Котовск подскочил к одной случайной подруге, ну, и ребята попросили их поддержать на поле... Как откажешь? Жанна, закурив, жаловалась на сложную работу, на необходимость борьбы с врагами... настойчиво приглашала к себе в гости... с ночевкой. Я заинтересованно пообещал, но...

Потом она искала меня в Одессе, но Котовск, очевидно, ей в «голову не пришел».

Опять пронесло...

А летом 1943-го румыны начали выдавать новые паспорта. Всех вызывали на полицейские участки. Надо было сдать фотографии, поставить оттиски двух больших пальцев. На весь Котовск был один единственный фотограф-любитель. Я получился с типичной еврейской физиономией. Как говорится, с такой фотографией только на кладбище. Сейчас заберут в камеру – скажут, снимай штаны. И все...

Перефотографировался несколько раз. Получалось еще хуже. Уже подозрительно было ходить к тому фотографу. Врал, что потерял фотографии. Ну, один раз, ну, два... А дальше? Жандарм пристально рассматривал бланк с моим фото. Молчание длиной в жизнь... По его лицу понял – он что-то заподозрил. Сомнения разрешил случайно забежавший сюда немец с железной дороги, который обратился ко мне: «Костыка! Ты не забыл, что завтра мы играем? Сам буду тебя прикрывать...» И жандарм тут же вспомнил меня «по игре». Я все-таки в играх с немцами высоко держал «румынскую марку». Решали минуты – быстро отпечатал два пальца в паспорте и рванулся за этим немцем. Жандарм буквально на ходу успел поставить подпись.

Так протянул до 31 марта 1944-го, пока не освободили Котовск. И Нила поддерживала меня все это время. Поддерживала всем, чем могла. Жизнью своей...

А что моя жизнь?

И что она мне без Нилы? Я молился на Нилу.

Поначалу грыз себя, что подвергаю ее смертельной опасности. Потом внезапно понял – без меня та жизнь Ниле тоже не нужна... Что это, жизнь – ходить по улицам, кушать, смотреть по сторонам?! Что это, все?!

Мы были неразделимы.

Осенью 1947-го или 1948-го года возле Староконного базара встретил... Митю Дмитренко. Того самого Дмитренко, который был моей тенью все те годы...

Время было голодное. Митя шил и продавал туфли, хватался за все, чем можно было хоть что-то заработать. Мы разговорились. Было что вспомнить...

Он предложил: «Давай стоя выпьем. И разбежались. Дела...»

Я возразил: «Нет-нет! У меня к тебе длинный разговор. Я же твой брат-близнец...»

Митя отмахнулся: «Так что, мы разве больше не увидимся? Боже мой...»

Потянули по рюмке и разбежались.

Специально я его не искал, но больше никогда не видел...

Все мы затурканные этой жизнью. Наверное, ходили где-то рядом, ездили в одних трамваях, торговались на одном Привозе, сидели на «Черноморце», лежали в одних больницах...

А еще говорят, Одесса большая деревня.

После освобождения...

Немцы отходили как раз через Котовск. Было страшно...

Грабили и убивали. Взорвали на железной дороге водокачку. Мы прятались. Так и дождались своих. Наши входили со всех сторон. Мешала слякоть.

Видел среди освободителей евреев-военных. И солдат, и офицеров. Они прошли через все. И я тоже прошел кое-что...

Хотелось плакать. Натерпелся, навиделся... Ночами не спал, боялся лишнего стука.

А война продолжалась. Воевать не пришлось. Меня оставили при железной дороге – она была «на броне». Контролировал состояние труб под давлением, разные задвижки и вентилЯ. Пока все обойдешь, к вечеру падал с ног...

Кстати, 11 апреля, уже на следующий день после освобождения, втихаря, смотался в Одессу – на 509-м поезде. Был у Нилы, потом пошел к себе на Княжескую. Меня сразу узнали, многие еще не забыли мои кулаки: «Квартиру освободим! Только не бей...» А перед моими глазами «стояли» родные стены, к которым рвался все эти годы...

Через месяца два-три меня направили в общество «Локомотив». Война забрала многих, кто-то понимал – надо браться за спорт.

8 сентября 1944-го расписался с Нилой в одесском ЗАГСе. А в начале 1945-го перевели в Одессу, в тот же «Локомотив». Все решилось очень просто – просто надо было освободить место прибывшему с фронта котовчанину.

Еще в Котовске успел поменять фамилию. И снова стал Ахиезером Константином Владимировичем. И снова – евреем...

Казалось, страх должен был закончиться.

Но стали тягать уже в СМЕРШ. Допрашивали детально: «Как это еврей остался жить? Может, кого-то закладывал?! И вообще, кто сейчас добровольно записывается евреем??!»

Вызывали Нилу, копались в нашей жизни. Хотели хоть на чем-то подловить. В конце концов, взяли подписку, что она мне ничего не расскажет. А потом и в1945-м, и даже в 1946-м (ребята в Котовске рассказывали «под секретом») приезжали из Одессы с моей фотографией. Узнавали, что и как... И главное – действительно еврей ли я? А вот на этот вопрос никто в Котовске не мог ответить положительно. Кроме, конечно, семьи Касперович, но они считались лицами как бы заинтересованными...

И эти тоже отцепились.

Пронесло...

Уже наши годы...

Жить на Княжеской, в родительском доме, не смог. Моя Нила так и сказала: «Ты не сможешь! Здесь на тебя всю жизнь будет смотреть та старая жизнь. Со всей трагедией...»

Остановились на Мастерской, 4. Там, где жила Нила, там, где прятали меня в конце 1941-го... Здесь живу по сей день, здесь родились и стали на ноги мои дети.

За выступления на первенстве Украины, еще в 1950-м стал мастером спорта СССР по спортивной акробатике. Тогда в Одессе, такой я был один.

Готовил ребят в техникуме измерений, пока не поссорился с военруком. Потом не мог устроиться на работу – и довольно долго. Все смотрели анкету. А один знакомый кадровик не выдержал: «Костя! Ты что?! Что ты пишешь сам на себя? Опомнись! Ты что, еврей?!»

А опомнился я уже давно. Еще в 1941-м. При мне почти всегда говорили про евреев плохо, я тихо слушал – мнение этих людишек меня никогда не интересовало... Я не собирался подстраиваться ни под кого.

Разумные люди все-таки разобрались... С 1952-го – больше тридцати лет – преподавал в холодильном. Здесь сложилась акробатическая школа. При поступлении старался набирать перспективных ребят. На зачислении в институт спрашивали: «Костя! Какая графа?» Я говорил: «Да!» Они отвечали: «Нет...»

И такое было.

А детей из Котовска «устраивали» только через меня. И останавливались у меня, и спали у меня, и все у меня. Находили Ахиезера по «человеческому телефону». И почти всегда этот телефон срабатывал.

...Со временем все плохое забылось. Страсти, как говорится, улеглись. Обиды нет. Я очень старался, но...

В Котовске был русский начальник станции, потом его, конечно, сменил румынский. А тот выслуживался, как мог. Стал даже каким-то зав. клубом. Здесь знали его как «зуктера», особенно по еврейской части. Очень усердствовал, мог дать форы всем румынам вместе взятым. Потом внезапно исчез. Может, даже уже посадили наши. Часто вспоминал эту скотину. Мечтал объясниться на равных. И вот, кажется, в году 1959-м, поехал на Чумку ремонтировать свой 402-й «Москвич». Рядом со мной остановился 401-й «Москвич» – машина как раз этой скотины. Есть все-таки Бог на свете. И я сказал себе: «Падла! Я дождался встречи!»

Приложился только один раз. Больше не пришлось – он влетел в автомобильную яму. Там бы его и похоронил.

Меня окружили рабочие...

Но что я мог им объяснить?

Какие слова могли заменить отобранные у жизни дни и ночи?.. Сдержать слезы беспомощности и отчаяния?..

...Часто лежу, смотрю в ночь.

Перед глазами длинная-длинная дорога, которой брел всю жизнь. Дорога от одних людей к другим, дорога от жизни к жизни. Дорога на шаги, метры, годы.

И столько всего за спиной, что, кажется, уже давно задержался на этом свете...

Как я выкрутился?

Разве все это было со мной??

Трудно жить...

А все-таки самое трудное было пройти к Ниле тогда, в октябре 1941-го, через теперь уже мой двор. Всего каких-то там 50 шагов...

Шагов надежды и любви.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1226




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer14/Pojzner1.php - to PDF file

Комментарии:

КОСТЯ
NY, NY, - at 2012-08-31 03:55:25 EDT
Читал с большой болью и с огромным интересом,тк сам я с пересепи.Бондарева угол Деда Трофима.Войну к счастью не застал.Молод,с 57 года.Город знал на отлично.Читал и мысленно ходил по нему.C П А С И Б О
Станский Леонид
Штуттгарт, Германия - at 2010-11-21 14:49:33 EDT
Читаю, а слёзы текут сами по себе. Вместе с Вами хожу по неповторимым одесским улицам с такими милыми названиями, вижу их, а так же их обитателей, хотя сам давно по прописке не одессит. Спасибо.
Aaron
- at 2009-09-14 09:21:41 EDT
Ув. М.Поизнер,

Я вырос на Градоначалънической, мы с вами одногодки.
Свою трудовую деятелъностъ начинал на лк Сибиряков, бил такой у нас.
Много знакомих имен и названий, я ваш читателъ.
Мой Е-маил dukeun@googlemail.com

Искренне Ваш

Якир
Петах-Тиква, Израиль - at 2009-08-30 15:41:48 EDT
В одном из рассказиков "А я – оборонял гору Хермон, был участником десанта при форсировании Суэцкого канала..." - а дело то в 1973 году, когда "...Осенью 1973-го на Ближнем Востоке началась очередная война. Большая война. К этому времени я уже списался на берег – по семейным обстоятельствам. Оказалось, есть такие обстоятельства... Тыкался туда-сюда. Без дела, без денег, без языка. С Одессой внутри... Пошел добровольцем. А что оставалось делать? На мобилизационном пункте, извиняясь, вынесли приговор: «Мы, конечно, благодарны за патриотические чувства, но все-таки вынуждены отказать... Ну, как бы это сказать, чтобы не обидеть? Ну, стрелять вы сможете, но попасть уже не сможете... Вы ж не обучены, а значит, станете легкой добычей. А вот это как раз ни вам, ни нам не нужно. Что же делать? Языка вы, конечно, не знаете... Ну, тогда пошлем на оккупированные территории – в военную полицию. Будете разбираться с палестинцами. Они тоже не знают иврита, а вы тоже не знаете арабского. Для общения выдадим палку двухметровую..." И вообще первыая модель танка Меркава появилась в армии в 1980 году. А тут "Это я в шлемофоне на броне «Меркавы». Снимали сразу же после атаки в районе Горького озера...(опять война 1973 года).
Самуил
- at 2009-08-20 22:29:39 EDT
Хоть я не одессит, но меня тоже "зацепили" эти рассказы-монологи. Как и предыдущие публикации в «Заметках» уважаемого Михаила Пойзнера. Спасибо!
Ион Деген
- at 2009-08-19 06:09:41 EDT
Хорошие рассказы, кроме первого. И стиль тот же. И рассказ от первого лица. Но нельзя писать о том, чего не знаешь. Израильские солдат, воевавшие с Сирией, не могли очутиться а Синае.
«Это я в шлемофоне на броне «Меркавы». Снимали сразу же после атаки в районе Горького озера...». Атаки в районе горького озера не было. Была переправа. Танка «Меркава» в ту пору не было даже в чертежах. Жаль. Испортил песню.

Валерий
Германия - at 2009-08-19 04:26:34 EDT
Спасибо,Михаил!
Очень хорошо,все было именно так и лучше всего поймут и прочувствуют одесситы,а ведь нас так мало осталось...