©"Заметки по еврейской истории"
декабрь 2009 года


Хаим Соколин

Хрюкин против Сорокина

Рассказы

Содержание
Мой внук – Дан Герц
Хрюкин против Сорокина
Редкая болезнь
 

 

Мой внук – Дан Герц

Дан-Герц родился в Израиле. Второе имя получил в память моего отца, который умер в России незадолго до его рождения. Он рос очень наблюдательным мальчиком, склонным к философским рассуждениям. Эта черта проявилась у него уже в раннем детстве, когда он только начал говорить. С годами Дан-Герц стал обнаруживать ещё и здравый смысл, а также хорошее чувство юмора… Прошло много лет. Дан-Герц окончил школу, служил и воевал в инженерном спецназе, получил диплом с отличием юридического факультета, стал адвокатом. Я собирал и бережно хранил все эти годы эпизоды из его детства, о которых сам Дан-Герц давно забыл.

Дедушка, зачем ты приехал?

Когда Дану было полтора года, мы с женой уехали на несколько лет в Канаду. Через год вернулись в Израиль в отпуск. Разница во времени между провинцией Альберта, где мы жили, и Израилем составляет десять часов. Мне потребовалось несколько дней, чтобы приспособить свои «биологические» часы к смене дня и ночи. Первое время я спал днём и бодрствовал ночью. Жена, в отличие от меня, сразу же вошла в новый ритм и не испытывала никаких проблем со временем.

В первую же ночь, сидя с книгой в салоне, я услышал на кухне какие-то странные звуки, похожие на перезвон металлической посуды. Утром спросил у дочери, что это такое.

– Мыши завелись, – сказала она. – Днём их не слышно, а ночью бегают по кастрюлям. Мы мышеловку поставили, но ни одна не попалась.

Ночью я устроил на кухне засаду. Закрыл дверь и притаился со шваброй в темноте. Вскоре задребезжала посуда и началась мышиная возня. Включив свет, я увидел двух мышек, бросившихся под шкафчик. Одна из них не выдержала поединка со шваброй, а другая успела юркнуть в норку и затихла. Утром я торжественно продемонстрировал убитую мышку в пластиковом мешочке и выбросил её в мусорный контейнер. На следующую ночь история повторилась, и вторая мышка последовала за первой.

За завтраком Дан, которому было тогда два с половиной года, вдруг стал комментировать событие.

– Дедушка, я не понимаю, зачем ты к нам приехал. Вот бабушка помогает маме, обед готовит, мне сказки читает, забирает меня из садика. А что ты делаешь? Днём спишь, а ночью мышей ловишь. И для этого ты приехал?

Молочный зуб

Однажды в возрасте четырёх лет Дан пришёл из детского сада и объявил, что больше не будет кушать свои любимые куриные котлеты.

– Ма питом? (что вдруг?) – спросила мама.

– Ганенет (воспитательница) сказала, что тот, кто мешает мясное с молочным, нарушает Закон.

– Но я не даю тебе мясное вместе с молочным.

– Сегодня приходил рофе-шинаим (зубной врач) и делал проверку. Он сказал, что у меня молочный зуб шатается, скоро выпадет. Молочным зубом нельзя есть мясное. Надо подождать.

– Это тебе рофе сказал?

– Он не сказал, но я так думаю.

Узколицые

В девятилетнем возрасте Дан выдвинул собственную антропологическую гипотезу. Дело было так.

Наша семья собралась вместе на Рош ħа–Шана (еврейский Новый год). За столом речь зашла о модной тогда теории профессора антропологии Яира Бен-Давида из Тель-авивского университета, согласно которой одной из наиболее стойких генетических особенностей еврейского народа является узкое лицо. Эта особенность якобы сохраняется на генетическом уровне и передаётся через много поколений даже тогда, когда евреи, родившиеся в странах диаспоры, претерпевают антропологическую трансформацию и становятся широколицыми. Бен-Давид утверждал, что дети широколицых европейских и американских родителей, родившиеся в Израиле, вновь становятся узколицыми, как и их далёкие предки. Более того, если эти родители потом опять возвращаются в прежние страны, то там у них снова рождаются широколицые дети. Автор теории ссылался на большой статистический материал, якобы подтверждавший его выводы. Причиной столь необычного феномена, по Бен-Давиду, являются будто бы климатические условия.

Я выразил сильное сомнение в правильности этой теории. Дан внимательно слушал. Потом, когда, видимо, решил, что достаточно уяснил суть разговора, он вдруг возразил мне с нарочитой серьёзностью.

– Ты, дедушка, неправ. У нас в стране дети, действительно, узколицые. И я знаю, почему это так. Когда тинок (младенец) появляется на свет в Израиле, он только откроет глаза, посмотрит вокруг, увидит весь этот балаган и сразу хватается за голову: «Ой, вой-вой, куда я попал!» И от страха так стискивает руками лицо, что оно становится узким на всю жизнь.

Дан сдавил ладонями лицо и уморительно показал, как это происходит.

Если бы профессор Бен-Давид услышал гомерический хохот, раздавшийся в нашей квартире, то добавил бы ещё один стойкий генетический признак – умение евреев смеяться над собой…

Угадал!

В десять лет Дан решил, что станет адвокатом. Я спросил, знает ли он что-нибудь об этой профессии.

– Конечно, знаю, – самоуверенно ответил он. – У нас на уроке истории был суд над Моше Рабейну (Моисей), и я был его адвокатом. И мора (учительница) сказала, что я всё говорил правильно.

– Какой суд? – не сразу понял я.

– Ну, помнишь, когда Моше ударил посохом по камню и из-под земли пошла вода. А Бог велел ему сделать не так. Он должен был сначала обратиться к Нему с просьбой о воде. И тогда Бог сотворил бы чудо. А так получилось, что Моше сам сделал это, без помощи Бога. И за это его судили. А я его защищал. Ну, это просто была такая тема на уроке.

– Ну, раз так, – сказал я, – то расскажу тебе судебный случай из жизни знаменитого русского адвоката Плевако. А ты мне скажешь, как бы ты сам поступил на его месте, как бы защитил обвиняемого и спас его от наказания.

И я рассказал об известном судебном процессе, в котором Плевако защищал приходского священника, запускавшего руку в церковную кружку.

Я объяснил Дану, что такое церковная кружка и в чём состояла вина священника. Сказал, что он служил в церкви уже двадцать лет и что одной из его обязанностей было отпущение грехов. Объяснил, конечно, что такое «отпущение грехов».

– А самое главное, – добавил я, – что вся речь Плевако состояла из двух фраз. И их оказалось достаточно, чтобы суд оправдал священника. А теперь попробуй угадать, какие это были фразы.

Минут десять Дан молчал, обдумывая разные варианты. Потом сказал, что готов попытаться ответить на вопрос.

– Я бы сказал так: – начал он не очень уверенно, – этот священник двадцать лет прощал вам ваши грехи. Неужели вы не простите его грех?

Я был потрясён. Именно это сказал Плевако!

– Ну, а что твой Плевако сказал? – с нетерпением спросил Дан.

– То же, что и ты.

– Правда?

– Правда.

– Ура, я угадал! – с детской непосредственностью воскликнул Дан. «Немного больше, чем просто угадал» – подумал я…

***

Недавно Дан, в качестве адвоката крупной промышленной компании, выиграл свой первый судебный процесс, который тянулся шесть лет до того, как дело было передано ему.

2009

Хрюкин против Сорокина

Есть у меня знакомый писатель Веня Сорокин. Ну, может не вполне писатель, а так – пишущий. Прожил он долгую жизнь вне литературы, много поездил, повидал, встречался с интересными людьми, побывал в разных переделках. И настигла его распространённая болезнь – выйдя на пенсию, занялся он воспоминаниями. Не в том смысле, чтобы сидеть в саду под яблоней и вспоминать. А в том, чтобы все эти прошлые встречи, переделки и всякие любопытные истории изложить на бумаге и непременно опубликовать. Одним словом, сделать общим достоянием. Поскольку профессия его была далека от литературы, то печататься под своим именем стеснялся. Придумал неброский псевдоним и дело пошло. Газеты и журналы охотно помещали на последних страницах его бесхитростные тексты, что поощряло Сорокина писать ещё и ещё.

Одно удручало – не было обратной связи с читателями, не мог он понять, как его творчество воспринимается. Знакомые не знали, кто скрывается под псевдонимом, и поэтому впечатлениями о прочитанном с ним не делились. А незнакомые читатели так и оставались незнакомыми. Оказался он как бы в литературном вакууме – пишет, но откликов не получает. А это, как известно, для пишущего – главное. Тогда решил он выведать мнение друзей и знакомых способом тонким и провокативным, без раскрытия псевдонима. После выхода очередного рассказа, брал он газету и, помахивая ею перед собеседником, говорил: «Читал Хрюкина? Опять воспоминания тиснул. По-моему, довольно скучно...»

– Абсолютно согласен, – отвечал ничего не подозревавший собеседник. – Язык неплохой, но пишет скучно. Нет интриги, занимательности, изюминки.

    Такие высказывания убивали Сорокина. «Как же – ,так думал он, – все истории подлинные, взяты из жизни. Не позволяю себе ни малейшего вымысла, ни искажения фактов, ни фантазирования. И язык хороший, это все признают. Да я и сам знаю. Почему же скучно? Жизнь, она ведь лучший автор. Что же им надо – читать о том, чего не было? Липу вместо правды жизни? Странные люди эти читатели, однако». И задумал он разыграть их, загнуть что-нибудь такое, чего вообще не было и быть не могло. И опубликовать это под собственным именем, чтобы не надо было потом хитрить и выведывать впечатления. «Они сами мне скажут, что думают. И убедятся, что Хрюкин – автор серьёзный, основательный, каждому слову которого можно верить. А у Сорокина всё построено на вымысле и обмане читателя».

...Вспомнилась ему одна дорожная встреча ещё в студенческие годы. Соседкой в купе оказалась молодая женщина необыкновенной красоты и довольно общительная. Рассказала она Вене, что муж её дипломат, подолгу бывает заграницей. Вот и сейчас возвращается она домой, в большую отдельную квартиру, а её даже встретить некому. Будь он тогда смелее и сообразительнее, понял бы, что к чему... Но оказался лопухом, даже телефон не взял. Только помог чемодан вынести на перрон и попрощался. Потом долго вспоминал ту попутчицу... И решил Сорокин домыслить этот сюжет, дать волю воображению, задним числом исправить промах. Понеслось его перо на крыльях фантазии. Сочинил историю такую захватывающую, с такими пикантными и драматическими подробностями, что самого сладостная дрожь охватила. А финал сделал и вовсе оглушительный. Не такой, как в избитых анекдотах, где муж неожиданно возвращается домой из какого-нибудь Парижа и застаёт жену с бедным студентом. Такой банальный финал убил бы рассказ. Вспомнил Сорокин слова одного революционного писателя: «В сочинениях, как и в мятежах, всего труднее придумать концовку. А без неё сочинение не сочинение, и мятеж не мятеж». И решил – придумывать так придумывать, к чёрту условности и правду жизни.

    Короче, превратил он дипломата в военного атташе, то есть в разведчика, и, прошу заметить, не советского, а ... бельгийского. А жену его сделал дочерью русских эмигрантов, настоящей Мата Хари времён холодной войны. Пыталась она завербовать Сорокина, но влюбилась в него, ушла от мужа, по настоянию возлюбленного явилась с повинной «куда следует», получила прощение и стала работать в библиотеке иностранной литературы. Они поженились, родилась дочка Анечка. Однако, брак оказался недолговечным и через год распался. Вскоре жена с ребёнком покинули Россию, и Сорокин ничего не знал об их дальнейшей судьбе. Спустя 25 лет поехал он туристом в Бельгию и вдруг увидел по тамошнему телевидению интервью с молодой писательницей, чей первый роман сразу стал бестселлером. Была она необычайно красива. А звали её Анет Сорокин-Бернар. Ну, дальше сами понимаете... А если учесть, что рассказывалась история от первого лица, то можете представить реакцию читателей. Да что читатели... У Сорокина самого слёзы навернулись, когда описывал, как увидел свою Анечку по телевизору. А дойдя до встречи в её двухэтажной вилле на берегу моря и своей фотографии в рамке из слоновой кости на её письменном столе, так разволновался, что выкурил штук десять сигарет...

Звонки начались сразу.

– Веня, поздравляю. Потрясающая история, – услышал он отрывистую скороговорку Кима Ермолкина, филолога, специалиста по античной литературе. – Ирина моя даже всплакнула. Образный язык. Герои живые, яркие. Точные психологические штрихи. Каждый эпизод дышит подлинностью. Даже такая деталь, что Анет твои литературные способности унаследовала, о чём ты скромно умалчиваешь. Но это и так понятно... Неужели всё так и было?

Сорокин был доволен. Замысел удался. Здорово он разыграл этих любителей занимательных историй с изюминкой. Но в душе оставался он тем же честным Хрюкиным, которому претил всякий обман, будь то в жизни или в литературе. Поэтому теперь, когда цель достигнута, можно и позабавиться.

– Ну, а ты сам как считаешь? – с усмешкой спросил он.

– Считаю, что выдумать такое невозможно. Во всяком случае, тебе это не по плечу. Не твой уровень.

– Вот как. А кому же по плечу?

– Как кому? Разумеется, какому-нибудь известному. Искандеру, например. Или Войновичу.

Сорокина это задело.

– Понятно. Ну что ж, спасибо за откровенность. Так вот знай – всю эту историю я придумал от начала до конца, – торжествующе провозгласил он.

Эффект получился обратный тому, который Сорокин ожидал. Вместо одобрительного возгласа «молодец, Веня, ты настоящий писатель!», Ким вдруг обиделся и холодно сказал: «Придумал? Ну, тогда это меняет дело. Тогда это просто туфта, лапша на уши. Извини, Веня, но таких историй я могу наклепать сколько угодно».

– Почему же не клепаешь?

– Не хочу репутацию портить. Не серьёзное это дело.

Сорокин был взбешён. Он, конечно, сделал глупость, раскрыв Ермолкину правду. Но какова логика! Нет изюминки – плохо. Есть изюминка – тоже плохо. Больше он не даст втянуть себя в такие дурацкие разговоры. Интересно, у Чехова они тоже стали бы выяснять – было это или не было?

Как-то попалось ему эссе одного известного литературоведа. Автор для подкрепления своих мыслей постоянно призывал в свидетели древних. И это не только показывало его невероятную эрудицию, но и придавало мыслям особую убедительность. Каждый раз, когда глаз нарывался на слова: «Ещё Вергилий писал... Ещё Катулл указывал... Ещё Овидий говорил…» – возникало какое-то интуитивное доверие к тому бреду, из которого состояло эссе. Сорокин понял, какое магическое воздействие на подсознание читателя производит это короткое словечко «ещё». Ведь не скажешь «ещё Аксёнов» или «ещё Акунин». Звучит смешно. И задумал он разыскать для своих нужд какого-нибудь надёжного классика, которому подходил бы ранг «ещё». Я забыл упомянуть, что после рассказа об Анет решил Сорокин покончить со своими прежними правдивыми воспоминаниями и перейти на новый жанр, в котором крупицы правды перемешаны с вымыслом. Примерно в соотношении один к десяти. «Хорошо бы, – подумал он, – сослаться на какого-нибудь древнего авторитета, чтобы избавить себя от глупого вопроса – что здесь правда, а что нет?»

Вскоре был готов сборник новых рассказов, который он украсил эпиграфом из Горация:

Пишущий, по силам предмет выбирай,

Истине следуй или выдумывай сходное с нею,

Вымысел в правду вплетая искусно,

Признаньем и славою будешь отмечен...

Эти слова как бы честно предупреждали читателя, чтобы он не искал в рассказах то, чего в них нет, и не пытался отделить правду жизни от правды литературы... Сборник имел успех. По поводу выхода его состоялась дружеская тусовка. Выпивали, закусывали, хвалили рассказы. Сорокин чувствовал себя знаменитостью.

– Веня, – сказал Ким Ермолкин, – я тогда погорячился насчёт бельгийской истории. Признаю, что был неправ. Твои новые рассказы читаются на одном дыхании. Ирина то плакала, то смеялась. А там, где герою по ошибке яйца ампутировали, от смеха чуть не опúсалась. Чёрт с ним, с вымыслом. Главное – захватывающе. И знаешь, что меня окончательно убедило в легитимности твоих литературных опытов? (Ким имел слабость к красивым академическим выражениям). Стихи Горация! Говорю как специалист по античной литературе. Я их хорошо помню ещё с университета. Они уже тогда поразили меня какой-то особой грубоватой мудростью, свойственной древним римлянам. Это не просто эпиграф, а сверкающий бриллиант в оправе твоего сборника. Ты молоток, что раскопал эти строки. Ещё Овидий говорил “Verba volant, scripta manent” – слова улетают, написанное остаётся.

Сорокина возмутил этот снобизм. Причём здесь Гораций и Овидий, если рассказы хороши сами по себе? Каждый норовит выпендриться, показать свою образованность. Горация он помнит! То ли Сорокин выпил лишнего, то ли чувство справедливости потянуло его за язык. Ему бы промолчать, но снова проснулся в нём честный бескомпромиссный Хрюкин.

– Побойся Зевса, античник, – сказал он и положил в рот кружок лимона. Ты помнишь Горация так же, как я «Капитал» Маркса. Эпиграф я сам сочинил, чтобы бросить кость всяким литературным снобам...

– Врёшь! – Ермолкин побагровел.

– Зуб даю, – Сорокин сделал убедительный жест большим пальцем.

– Фальшивомонетчик! Сочинитель хренов! Ты меня подставил! – завопил Ермолкин и залпом выпил фужер коньяка. – Эвтуш сразу сказал, что никакой это не Гораций, а сам Сорокин. А я, дурак, поспорил с ним на тыщу баксов. Где я такие бабки возьму? Меня Ирина убьёт...

***

На днях Сорокин заходил ко мне и взял сто долларов взаймы на два месяца. «Для Кима собираю, – сказал он. – Верну с гонорара за сборник». Вздохнул и добавил: «Хрюкин меня погубит».

2009

Редкая болезнь

После трёх месяцев отсутствия я снова дома. Волнения и переживания позади. Какое это счастье – оказаться опять в кругу семьи, в уютной домашней обстановке, сидеть за письменным столом в своём кабинете, работать. Даже выйти во двор, присесть на старую изрезанную перочинными ножиками скамейку, полистать газету – тоже радость, которой раньше просто не замечал и не ценил. Вот на балконе второго этажа появился маленький толстый Ашот, в майке и шароварах. Он увидел меня и приветливо помахал рукой. Я улыбнулся и ответил ему тем же. И это тоже необыкновенно приятно. А ведь раньше, завидев его, старался быстро поздороваться и юркнуть в подъезд. Если же ему удавалось остановить меня и втянуть в разговор, сразу начинал лихорадочно искать повод отделаться от назойливого соседа, но так, чтобы не обидеть его.

У Ашота была одна главная тема – кто из соседей что купил, продал, поменял. Все эти житейские события в нашем доме воспринимал он очень лично. Если кто-то привозил новую мебель, Ашот наносил ему визит в тот же день. Он придирчиво осматривал покупку, трогал, оценивал, качал головой, задавал множество вопросов: где купил, за сколько, почему такой цвет, а не другой? Заканчивался визит неизменной фразой: «А у меня этого ещё нет. Надо подумать, может, стоит приобрести». Касалось это не только мебели, но и любых других вещей в доме – ковров, телевизора, холодильника. Особые переживания вызывали у Ашота машины. Сам он ездил на стареньком «запорожце». Поэтому, если кто-нибудь покупал «москвич», «жигули» или «волгу», то вопросы и обсуждения продолжались часами. Но последние слова были почти такие же: «Пора и мне поменять машину. Только не знаю, какую модель брать. Надо будет подумать». Грустный тон, каким они произносились, показывал, что дело здесь не в выборе модели, а в отсутствии денег. За всем этим угадывалась тщательно скрываемая патологическая завистливость. Соседи называли его между собой «У тебя есть, у меня нет». Другое прозвище Ашота было «Дёрганый» – если он был чем-то особенно взволнован или что-то не понимал, голова его начинала подёргиваться. Доставал он жильцов дома, что называется, до печёнки. Но портить с ним отношений никто не хотел. Если Ашот обижался, то начинал делать пакости. И в этом он был неистощим и изобретателен.

Но сейчас я обо всём этом не думал. Ашот, стоящий на балконе, был для меня ещё одной неотъемлемой частью родного дома, о котором я мечтал долгих три месяца и который не надеялся больше увидеть. «А ведь он, в сущности, неплохой человек, – подумал я благодушно. – Без него наш дом был бы неполным, чего-то в нём бы не хватало…» При этой мысли я снова машинально помахал рукой. Ашот воспринял это по-своему. Он понимающе кивнул и скрылся в квартире. Через минуту он уже выходил из подъезда. Вид радостно улыбающегося соседа вывел меня из благодушного состояния и вернул к действительности. «Идиот, что ты наделал, – сказал я себе. – Можешь ли ты вспомнить, чтобы кто-то из жильцов сам напросился на разговор с Ашотом?» Не помнил такого и сам Ашот. Поэтому он шёл быстро, опасаясь, видимо, что я передумаю, сошлюсь на какое-нибудь срочное дело и скроюсь в доме. Но отступать было поздно.

– Сосед, дорогой, безумно рад тебя видеть, – начал Ашот ещё издалека. – Так долго тебя не было. Даже не помню, сколько месяцев прошло, четыре-пять?

– Три, – уточнил я.

– Целых три. Так долго. За это время у нас столько событий было. Ты не поверишь. Соболевы из девятой квартиры всю мебель поменяли. Югославский гарнитур взяли, Отделка ничего, но цвет мне не нравится. Очень светлый, Я бы взял темнее. Что поделать – у людей такой вкус. Но это ещё не всё. Главное, Мамедов «жигулёнка» продал, «волгу» новую купил. Доплатил – будь здоров сколько. Даже не говорит. Правда, цвет неудачный – морская волна называется. За такие деньги я бы чёрную взял. Вообще скажу, между нами, Мамедов как человек – ничего, но как сосед – неприятная личность. Я его не очень люблю. Слушай, а ты где был три месяца? В экспедиции? Нефть искал?

– Болел, – нехотя ответил я. – В больнице лежал.

– Болел? – Ашот удивился, будто никогда не слышал, что люди могут болеть. – Почему я ничего не знал? Твоя жена ничего не говорила. Здоровается, проходит мимо и ничего не говорит. Какие люди бывают скрытные. Но хорошо, что выздоровел. А что было у тебя?

– А-а, не хочется вспоминать. Редкая болезнь прицепилась. В нашей больнице даже не могли диагноз поставить. Я ведь в Москве лежал. Но сейчас, слава Богу, всё позади, Не будем об этом.

– Как не будем? – Ашот оживился. – Редкая болезнь говоришь? Ты расскажи, обязательно расскажи. Может она у меня есть, а я не знаю. Если наши врачи в ней не разбираются, то как они определят – есть она у меня или нет?

«Идиот, – снова подумал я, – зачем надо было распространяться? Теперь не отвяжется. Ему неважно что – машина, мебель, болезнь – у тебя есть, у меня нет… Долбану-ка я его латынью. Может, отстанет».

– Болезнь называется гистоплазмоз.

– Гисто… – Ашот запнулся. – А по-другому?

– Другого названия нет.

– Слушай, дорогой, у тебя бумага и карандаш есть?

– С собой нет

– Тогда подожди три минуты. Только не уходи. Я мигом.

Ашот сорвался с места и исчез в доме. Через несколько минут он вернулся с тетрадкой и карандашом.

– Давай сначала. Только медленно. Какое название?

– Гистоплазмоз.

Ашот записал.

– Это болезнь чего?

– Это такой микоз, поражающий ретикулоэндотелиальную систему.

Круглая лысая голова Ашота дёрнулась.

– Мне система не нужна, я в этом не очень разбираюсь, – сказал он. – Ты органы назови.

– Ах, органы. Ну, это просто. Пиши – лёгкие, селезёнка, печень, лимфатические узлы.

– Так, записал. А как её распознать, какие у неё признаки?

– В этом-то вся проблема. Начинается заболевание как обычный грипп или бронхит. Поэтому врачи и не могут поставить правильный диагноз. А когда спохватываются, уже бывает поздно. Нужно сразу делать рентген грудной клетки, на котором видно усиление бронхососудистого рисунка лёгких, появление рассеянных мелких инфильтратов и их известкование.

Ашот усердно записывал.

– А от чего этот плазмоз появляется?

– Возбудитель болезни – грибок, который проникает в организм из воздуха или при дыхании больного человека на здорового. Заразиться можно и от того, кто лечился, но выздоровел не окончательно. Поэтому рекомендуется пользоваться респираторной маской. Кроме того, продукты надо хранить в стерильных условиях, а посуду дезинфицировать.

– Записал. Что ещё?

– Это основные сведения. Остальное только врачи знают.

– Это они в Москве знают. А у нас здесь недоучки, им человека угробить – раз плюнуть.

– А тебе, Ашот, зачем всё это? Я же сказал – болезнь очень редкая.

– Что значит редкая? К тебе же она прицепилась. Почему ко мне не может? Ты что, особенный? – в голосе Ашота появилась знакомая завистливая нотка.

Всю следующую неделю Ашот где-то пропадал. Не появлялся он на балконе, наблюдая за событиями во дворе. Не сидел на скамейке, пытаясь вовлечь в разговор проходивших мимо жильцов. Вечером пришла его жена Сильвия и передала просьбу – срочно зайти.

– А почему сам не пришёл?

– Плохое самочувствие. Очень просит.

Ашот лежал в кровати, укрытый до подбородка. На лице у него была респираторная маска. На тумбочке в пластиковом мешочке – тарелка, чашка, ложка, вилка. В другом таком же мешочке – фрукты, сыр, хлеб.

– Что с тобой, Ашот?

– Ты близко не подходи, – предупредил он, – не дыши на меня. Сегодня два раза врача вызывал. Говорит, грипп. Но, конечно, ошибается. Что они здесь понимают? Все признаки гистоплазмоза. Всё, как ты говорил. Вот видишь – редкая болезнь, а прицепилась. Сейчас главное – не упустить время. Пока здешние лекари будут от гриппа лечить, лёгкие совсем известковыми сделаются. Поэтому большая просьба – дай адрес больницы в Москве. Надо срочно ехать.

– Но в московскую больницу тебя не примут. Нужно направление от нашего горздрава. А с диагнозом «грипп» направление не дадут.

– Это не твоя забота, дорогой. Ты дай адрес и фамилию доктора, который тебя лечил. Есть такая бумажка, которая сильнее любого направления. Купюр называется. Слышал?

– Ну, дело твоё, – я продиктовал адрес больницы и имя врача.

– Спасибо, дорогой. Ты настоящий друг. И о редкой болезни вовремя предупредил, и с больницей помог. Что бы там не говорили, а вы, евреи, – хорошие люди. Сильвия, – позвал он жену, – укладывай вещи. Завтра в Москву полетим.

Вернулся Ашот через две недели и сразу же пришёл ко мне. Выглядел он спокойным и уверенным.

– Вот что значит своевременно меры принять. Положил меня твой Борис Самуилович в своё отделение. Исследовал по полной программе. Гистоплазмоз не подтвердился. Но зато нашёл другую редкую болезнь, о которой я даже не слышал. Название не помню, оно в справке написано. Потом покажу. Это болезнь тем ценная, что она редкая, но при этом не опасная. У одного человека на сто тысяч встречается. Но для жизни не опасна. В этом её особенность.

Ашот вынул из папки медицинское заключение и протянул мне. В анамнезе, кроме его личных данных, даты поступления и выписки, стояло только одно слово: «Hypochondriasis». Оно было подчёркнуто дважды.

– Ипохондрия, – перевёл я с латыни.

– Вот-вот, ипохондрия, – радостно подтвердил Ашот. – Борис Самуилович мне что-то объяснял, но я не всё понял. Что ты об этом знаешь?

– Ну, это когда у тебя чего-то нет, а кажется, что есть, – начал я издалека и как можно более популярно…

– В каком смысле нет, а в каком смысле есть? – нетерпеливо перебил Ашот. – Если у меня, допустим, нет «волги», а кажется, что есть, – что я от этого имею?

– Вообще-то это больше касается какой-нибудь болезни. Но твой пример тоже годится. Тут всё дело во внушении. Если что-то сильно внушить себе, то начинаешь верить, что это так. Вот, к примеру, тебе нравится какая-то женщина. И ты внушаешь себе, что она твоя, хотя на самом деле это не так. Ну, допустим, Ольга, жена Мамедова. Ты ведь её знаешь – красивая пышная блондинка. На неё многие заглядываются.

Голова Ашота начала дёргаться. Я почувствовал, что случайно попал в точку.

– Кто конкретно? – вырвалось у него.

Этим вопросом он себя сразу выдал. «Вот оно что, – подумал я, – тут дело не столько в "волге", сколько в Ольге».

– Кто конкретно? Ну, хотя бы этот баскетболист из пятой квартиры, Гарик Акопян.

– Акопян? Этот щенок? Вот как… Ну ты, дорогой, продолжай, пожалуйста. Допустим, как ты говоришь, мне Ольга нравится. Чисто абстрактно. Это ведь ты говоришь, не я (он сделал ударение на этих словах). И что дальше?

– А дальше так. Ночью ты лежишь в кровати с Сильвией, но внушаешь себе, что это не Сильвия, а Ольга. При твоём редком заболевании самовнушение имеет большую силу и может дать поразительный эффект. Надо только, чтобы Мамедов не узнал.

– Ты что, думаешь, я совсем дурак, скажу ему?

– Я так не думаю. Но имей в виду, у азербайджанцев на такие вещи интуиция очень развита. А с другой стороны, у ипохондриков на лице написано всё, что они себе внушают. Надеюсь, Борис Самуилович тебя предупредил.

– Нет, он про это ничего не говорил.

– Ну, значит, забыл. Он ведь уже немолодой, за седьмой десяток перевалил. Считай, что я тебя предупредил вместо него.

Наша беседа, сопровождаемая многочисленными примерами, продолжалась ещё около получаса. Ашот, наконец, понял суть своей редкой болезни. Но было заметно, что из всех абстрактных, как он выражался, примеров больше всего его интересовал тот, который касался Ольги. Как только я произносил её имя, голова Ашота начинала дёргаться, и он вытирал лысину серым носовым платком.

Этот медицинский ликбез, в котором мне пришлось допустить неизбежные вольности, вызванные как отсутствием твёрдых познаний, так и особенностями характера, имел неожиданные последствия. Ашот заметно переменился, перестал интересоваться мебелью и другими приобретениями соседей. А Сильвия однажды, в минуту откровения, поведала моей жене, что их интимная жизнь теперь стала почти такой же, как в молодости. «У Ашотика после Москвы второе дыхание появилось. Этот Борис Самуилович настоящий волшебник. Правда, – добавила она смущённо, – он почему-то рекомендовал, чтобы в спальне была полная темнота и чтобы я не произносила ни слова. А так всё очень хорошо, даже замечательно».

Что касается Мамедова, которого раньше Ашот буквально караулил во дворе, то теперь он стал его откровенно избегать. Причину Мамедов не понимал, но радости по этому поводу не скрывал. Вскоре произошло ещё одно загадочное событие. Кто-то ночью проколол все четыре покрышки акопянского «москвича», хотя врагов у Гарика не было. Наоборот, в доме его все любили. И, кажется, только один я догадывался о причине всех этих странных происшествий и перемен в жизни нашего двора…

2009


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Сергей Волошин
Омск, Россия - at 2010-01-12 13:55:12 EDT
Недурственные рассказы! Читаются легко и с удовольствием.
Aschkusa
- at 2010-01-06 14:11:16 EDT
Гуте идише гешихтен...

Молодец!

Шмуээль - Й. Векслеру
Эйлат, Израэль - at 2009-12-20 05:03:44 EDT
Насчет отца и сына, оба адвокаты. Отец, уезжая в санаторий, обязан был предупредить сына, чтобы дела Рабиновича он не касался, т.к. оно их кормит уже 20 лет. Но он, видимо, этого не сделал. А раз так, то и обзывать дураком не имеет права.

Из рассказов мне понравился только последний. Действительно смешной юмор: человек лежит в кровати с собственной женой в полной темноте и тишине, а представляет, что это жена соседа, которая ему нравится. Не знал, что такое возможно даже при сильном внушении.

Йегуда Векслер
Бейтар Илит , Израиль - at 2009-12-19 12:53:40 EDT
По поводу того, что Дан закончил дело, длившееся 6 лет.
Один пожилой адвокат сказал сыну (тоже адвокату): "Ну, мне пора отдохнуть -- я еду в санаторий. А ты -- давай, входи в дела -- рано или поздно унаследуешь их". И уехал.
Когда вернулся, сын говорит: "Папа! Ты 20 лет тянул дело Рабиновича, а я закончил его за полчаса!"
"Дурак, -- отвечает папа. -- Рабинович 20 лет кормил нас".

Е.Майбурд - о рассказах Соколина
- at 2009-12-16 22:17:26 EDT
Только что добрался до ваших рассказов. Конец трудного дня, усталость, писать не получается. Решил почитать. И удовольствие получил, и отдохнул. Спасибо
Самуил
- at 2009-12-09 01:13:25 EDT
Да, замечательные рассказы. И солидарен с уважаемым Игреком в оценке "Хрюкина". Спасибо!
Игрек
- at 2009-12-08 02:33:33 EDT
Все рассказы хороши, но "Хрюкин.." - шедевр!


_Реклама_