©"Заметки по еврейской истории"
октябрь  2010 года

Давид Малкин

Последний царь Иудеи

Журнальный вариант

Агриппа, (внук Ирода Великого), провёл в столице империи детство и молодость. Вернувшись из армии, он ищет себя то в Риме, то в Иудее, и везде ему нехорошо, он всем чужой, и все чужие ему. Не спасли его ни любовь и женитьба на Киприде – женщине из семьи храмовых священников, ни рождение дочерей, ни Иерусалим. Для окружающих иудейство это – сама жизнь, а для него – поиски «опоры». После нескольких попыток укорениться в Иудее он возвращается в Рим. Здесь его посещает страсть – Антония Слепая, мать друга Агриппы Клавдия, будущего императора. Волшебная палочка судьбы превращает одного за другим двух его приятелей-собутыльников в императоров, и те делают Агриппу царём Иудеи. От зрелища полного произвола Рима в этой колонии в Агриппе пробуждается патриот Иудеи, и он пытается что-то сделать для спасения Иерусалима и Храма от алчности и ярости легионов.

Но за ним по пятам следует мститель – легат Валерий Апулин, под чьим командованием Агриппа служил в римской армии, и о котором узнал то, что знать был не должен. Через три года пребывания на иудейском троне царь Агриппа был отравлен.

Так складывается его жизнь, что все, кто его любил, причиняли ему зло: император Тиберий, симпатизировавший ему, вынужден был посадить его в тюрьму; любящая жена Киприда из ревности Агриппы к патрицианке Антонии Слепой не предотвратила отравления мужа Валерием Апулином.

Народ, иудеи, жалеет Агриппу, но не верит в опасность, исходящую от Рима. Люди убеждены: Бог спасёт Иудею, ведь Иерусалим и Храм – это Его дом!

Аннотация:

События в повести происходят в столицах, Риме и Иерусалиме, а также в Галилее, где в эти годы кипят новые идеи, зарождается христианство, бродят проповедники и просто шайки разбойников. На эти годы приходятся и судьбоносный период Рима: по-карнавальному шумно и кроваво умирает республика и рождается империя. В Иудее выдохлась героическая эпоха, связанная с династией Хасмонеев.

Повесть заканчивается смертью царя Агриппы и переходом Иудеи под колониальное правление – под власть римских прокураторов.

 

Разрушители твои и губители твои из тебя же выйдут.

(Йешаяѓу, 49:17)

<…>В течение столетнего периода почти всё потомство Ирода подверглось гибели.

 <…> Каждому полезно будет познакомиться с постигшими этих потомков бедствиями.

Особенно интересна судьба наиболее выдающегося из них, Агриппы, который,

происходя из совершенно второстепенной семьи,

помимо всякого ожидания, достиг такой значительной власти.

Иосиф Флавий «Иудейские древности», кн. 18, гл. 5

 

Часть I. Рим

Глава 1 Звуки Рима

В жилых кварталах Рима трудно удивить кого-нибудь шумом. Римляне спят, когда возле их дома грохочут по булыжнику повозки с металлическими листами, когда на ближнем поле репетируют триумф полководца, когда орут и стараются засунуть головы в окна первых этажей продавцы воды.

Так и в эту ночь жители Авентинского холма спали, хотя возле военного лагеря вспомогательных войск «Волк» проходила сдача амуниции уволенными из армии солдатами, и они, по традиции, сидели на земле у входа и колотили по камням бронзовыми касками, которые им предстояло вместе с оружием вернуть в арсеналы «Волка». Те, чья очередь подходила, сдав вещи, уже не возвращались к товарищам, а отправлялись в незакрываемые никогда таберны на весёлой улице Субура, чтобы прокутить с друзьями только что полученное и уже последнее солдатское жалованье.

Те, кто сдал оружие в арсенал лагеря «Волк», были уже никому не интересны – обычное население Рима. Другое дело, те, кто ещё сохранял меч и метательное копьё «пилум». Площадь перед лагерем всю ночь была окружена зевающими преторианскими гвардейцами, готовыми при любом подозрении в бунте кинуться на солдат вспомогательных войск и изрубить их железными этрусскими мечами, которые полагались только ей, преторианской гвардии – охране самого кесаря[1].

А где же находилась в эту ночь городская полиция Рима? Часть её охраняла порядок на городском Рынке, где уже собирались обладатели жетонов на получение бесплатного зерна. Весь Рим знал, что эта раздача не обойдётся без драки, а то и убийства. Очередь, растянувшаяся до самого храма Юлия, уже шипела, кого-то выталкивая и кого-то принимая в свой извивающийся строй. На площади перед Рынком горели костры, на них готовили похлёбку из бычьих хвостов, и вдоль очереди сновали с лотками продавцы этого горячего блюда. Кто-то веселился, кто-то плясал вокруг костра, но большинство ожидающих раздачи мрачно ёжилось в лохмотьях, стараясь развернуться спиной к злобному ветру с моря.

Ещё часть полиции городской префект отправил за Тибр, на холм Яникул, откуда всю ночь слышался вой, и хриплые голоса взывали о милосердии. Там, в одном из имений раб задушил сына хозяина, и значит, по старинному закону будут наказаны смертью все местные мужчины-рабы. Здесь тоже горели костры. На них отливались скобы, чтобы сбить кресты, которые торопливо собирали плотники из вольноотпущенников. Было известно, что распинать начнут в полдень, когда те, кто получит бесплатный хлеб, придут за бесплатным зрелищем.

Итак, большинство римлян, с детства привыкнув к шуму, крепко спало в своих комнатах, пока не случилось событие из числа немногих предсказуемых в жизни: наступило утро.

Шёл первый день восемнадцатого года правления кесаря Августа. С тех пор, как в столицу пришла весть о разгроме римского войска германцами в Тевтобургском лесу, каждый месяц объявлялся траур. Рим полнился слухами – один страшнее другого,– и все ждали выступления кесаря перед Народным собранием.

Горожане, пришедшие на траурное жертвоприношение в храм Юпитера Капитолийского, после церемонии высыпали наружу. В толпе находились, в основном, жители небогатых районов столицы, но было и несколько сенаторов в тогах с пурпурной каймой и военачальников в широких шерстяных мантиях. Тех и других ожидали у выхода из храма рабы с носилками, всем остальным, по новому закону об ограничении роскоши, разрешалось передвигаться по Риму только пешком.

Двое молодых мужчин в белых тогах, беседуя, двигались в толпе. Один – полный, выше среднего роста, с широкими, округлыми плечами, с курчавой бородой, длинными светлыми волосами и загорелым лицом звался Агриппой. Его товарищ Клавдий, бледный человек того же возраста, с приплюснутым носом и толстой шеей, носил войлочную шапку – как рассказывали его близкие, даже дома, потому что с детства страдал приступами неизвестной болезни, из-за которой считался не способным ни к какой деятельности и при всей знатности происхождения до сих пор не занимал никакой должности. «Природа начала его лепить, да не окончила», – повторяли в Риме фразу, сказанную о Клавдии его матерью Антонией.

Глаза у Клавдия были немного навыкате, тонкие губы всегда сжаты, над голым подбородком розовел прыщ. Людям, видевшим Клавдия впервые, думалось, что ему, наверное, не даёт покоя какая-то обида, и поэтому он постоянно нервничает и крутит на голове свою шапку.

Оба приятеля рано потеряли отцов: Клавдию был год, когда полководец Друз простудился и умер в военном лагере во время германского похода. А отцу Агриппы, Аристобулу, по приговору суда отрубили голову в Берите, когда Агриппе только ещё исполнилось три года.

Впереди показалось здание Комиция – Народного собрания, где Клавдию вскоре предстояло выступить.

– Мне понравился твой совет призвать на помощь Горация, – сказал Клавдий.– Вот это место:

«Римлянин, помни: ты должен народами править,

мир среди них устанавливать,

слабых щадить и укрощать горделивых».

Клавдий приостановился.

– Прекрасно! Это украсит мою речь.

Они дошли до Клоаки Максима – одного из каналов, через которые были спущены в Тибр воды болота, лежавшего между холмами Палантин, Капитолий и Авентин. На осушенной площади ещё при Цезаре начали строить парки со святилищами, портиками, статуями и фонтанами, где постоянно собирался народ, чтобы узнавать городские новости или послушать ораторов. Такие места стали называть «форумами».

– Сколько ни засыпали это болото, здесь всё равно воняет, – поморщился Клавдий.– Что там за звуки у тебя на Авентине, Агриппа?

Тот прислушался.

– В лагере «Волк» солдаты сдают одежду и оружие.– Как я на прошлой неделе.

– Да! – вспомнил Клавдий. – Мне сказали, что тебя уволили из армии из-за ранения. Это правда? Куда тебя ранило?

– Стрела задела,– поморщился Агриппа и показал шрам на плече. – Я прослужил только шесть лет и не просил об увольнении.

– Но я слышал, что с твоим ранением нельзя оставаться в римской армии?

Агриппа вздохнул и развёл руками.

Два молодых патриция шли по аллее вдоль берега Тибра, мимо статуй героев и памятников в честь побед римского оружия. За каменными оградами виднелись вековые деревья, в Риме за древность их почитали священными. Священными и тоже огороженными были места, куда однажды ударила молния: там «земли коснулось копьё Юпитера».

– Сколько нам лет, Агриппа? – спросил Клавдий, и оба захохотали. Это был их клич. Они родились в один и тот же день, двадцать три года назад.

Клавдий сел на ближайшую скамью, потянул за полу тоги Агриппу и, когда тот уселся рядом, заговорил – быстро и печально.

– Помнишь, когда-то я рассказал тебе, что в десять лет семья приставила ко мне раба-германца. Он жестоко наказывал меня по любому поводу. Слава Юпитеру, через несколько лет его продали в гладиаторскую школу. Лучше бы отдали в гладиаторы мою мать. Родичи и слуги издеваются надо мной до сих пор. Если я опаздываю к обеду, то должен выискивать себе свободное место. А когда от еды начинаю дремать, в меня бросают косточки фиников. Однажды, пока я храпел, кто-то из слуг надел мне на руки сандалии, и все хохотали, когда спросонья я потёр себе лицо.

Агриппе стало жаль товарища. Он погладил Клавдия по шапке и пообещал:

– Когда-нибудь ты с ними рассчитаешься.

Клавдий засмеялся, поднялся со скамьи, и они двинулись дальше.

Рим всё ещё оставался малозастроенным местом, и у человека, поднявшегося на любой из его холмов, захватывало дух, и руки сами поднимались, чтобы взмахнуть ими и подняться к облакам.

Приятели обогнули бетонное строение Торговой пристани и перешли по мосту через Тибр. Спускаясь с холма Яникул, они погружались в самую населённую часть города. Вереницы людей вытекали из узеньких переулков и разливались по площадям и садам, разбитым на берегу Тибра. Крики торговцев, ржание коней, рёв ослов, привязанных к каменным тумбам… Если кричать в самое ухо, здесь можно было поведать собеседнику любой секрет, не опасаясь быть услышанным посторонними.

Клавдий вывел приятеля из толпы в узкую улицу и усадил рядом с собой на камень у входа в пятиэтажный дом, называвшийся в Риме «инсула», то есть остров.

– Как же это могло произойти? – спросил он, придвигаясь к Агриппе.– После всех наших побед в Контабрии, Аквитании, Паннонии, Далмации[2]?

– И над альпийскими племенами.

– Вот, вот, – закивал Клавдий.– И вдруг германцы перебили три римских легиона до последнего солдата! Вместе с командующим – консулом Публием Квинтилием Варом. Я спрашиваю тебя, Агриппа, потому что ты был в Тевтобургском лесу.

Агриппа посмотрел на Клавдия с надеждой: может, тот откажется от расспросов?

Но Клавдий настаивал:

– Расскажи мне всю правду.

– Я тогда уже не был в Тевтобургском лесу,– начал Агриппа.– За день до сражения нам приказали идти в Верхнюю Дакию защищать границу империи – для этого ведь и были созданы вспомогательные войска. Наш легион переправился через Данувий[3]

– Скажи мне правду,– перебил его Клавдий, – консул Вар погиб в бою или это было самоубийство, чтобы не попасть в плен и не быть проданным в рабство?

Агриппа сопел, глядя в землю.

– Ну? – сказал Клавдий, поправляя шапку.

– Нас тогда направили в Дакию, – повторил Агриппа. – Там трое вождей племён объединили свои армии…

– Знаю, – крикнул ему в ухо Клавдий. – Рим перебил этих вождей, и граница успокоилась. Но я спросил тебя про консула Вара. Ты ведь знаешь, что мне предстоит говорить об этой позорной истории перед народом, и я хочу знать правду. Как римлянин, а тем более, как товарищ, ты должен мне помочь.

– Все, с кем мне довелось потом говорить, повторяли: приказ отвести вспомогательные войска в Дакию был поспешным. А консул Вар? Конечно, он знал, что кесарь не простит ему того, что он дал германцам застигнуть легионы врасплох.

Наступило молчание, потом рассказывал уже Клавдий.

– Когда кесарь Август узнал, что войско разбито в Тевтобургском лесу и воинские знамёна вместе с военными трубачами и обозом попали в плен к германцам, он, во избежание волнений, приказал расставить в столице караулы из преторианской гвардии и продлил сроки пребывания у власти наместников провинций, чтобы порядок там сохраняли опытные правители. Кесарь дал обет в храме Юпитера устроить в Риме дополнительную раздачу хлеба, как только положение в империи улучшится. Весь следующий месяц он не подстригал волосы и, как рассказывал его вольноотпущенник, бился головой о дверной косяк и повторял: «Квинтилий Вар, верни мне легионы!» Ладно, я всё равно докопаюсь, почему консул Вар прозевал нападение германцев. И я сообщу правду римскому народу. Да, а почему ты вообще оказался в армии?

– Нужны были деньги. В Галлии нам неплохо платили из налога на провинцию, а здесь собиралось моё солдатское жалованье.

– Ну, его-то мы прокутим быстро! – Клавдий поднялся. – Идём, пока не задохнулись. Как они здесь только живут!

В колодцы дворов инсул выбрасывался мусор, и стекали нечистоты из многочисленных комнат, сдававшихся в наём бедному люду.

– Зарабатывать в армии – последнее, что остаётся мужчине, – ворчал Клавдий.– Дошли мы с тобой! Где бы одолжить денег?

– Я всё время об этом думаю,– вздохнул Агриппа.

– И?

– И ничего не придумал. У тебя хоть есть надежда с помощью родных получить какую-нибудь должность.

– Как же! – засмеялся Клавдий.– Я же тебе рассказал, как они меня уважают. – Он приостановился.– Знаешь, что это за звук? Так плачет раб, когда его привязывают к кресту. По Эмилиеву мосту они вернулись на левый берег Тибра и у Публиева спуска расстались, договорившись о встрече вечером в таберне «Бычье ухо» на улице Субура, имевшей дурную репутацию.

– Помнишь ту рыжую патрицианочку, что прикидывается слабой и беспомощной? – спросил Клавдий.– Я сказал, что готов подставить плечо…под  её бёдра.

Приятели захохотали.

***

Агриппа жил на Авентинском холме, в доме, принадлежавшем оратору Манию. Короткий портик[4] с колоннами из вулканического туфа нависал над краем Авентина, и из него была хорошо видна, а ещё лучше слышна Латинская дорога, ведущая в столицу с юго-востока. По этой дороге Агриппа приходил в военный лагерь «Волк», где формировали и обучали отряды, отправлявшиеся затем на охрану границ империи. Кесарь Октавиан Август и сенат основали лагерь «Волк» в том же указе, в котором объявляли, что на востоке Рима будет находиться постоянный военный лагерь «Преторий» для гвардии, охраняющей дворец. У всех в памяти были военные бунты и заговоры этих гвардейцев, поэтому каждый римлянин догадался, что второе предназначение лагеря «Волк» – служить противовесом преторианскому.

В «Волк» мог прийти и наняться на военную службу любой римлянин. Прослужив двадцать лет, он выходил в отставку на тех же условиях, что и легионер, и с участком земли в провинции.

Из долины Мурции поднимались волны холодного воздуха. Агриппа зашёл в дом и надел поверх туники шерстяной плащ с капюшоном. Вернулся в портик, прислонился к колонне и опять стал смотреть на лагерь «Волк», находившийся напротив, через Латинскую дорогу. Солнце уже поднялось, и Агриппа представил, как трубят подъём стражи, как гремят команды центурионов и перемещается по валам поближе к солдатской кухне ночная стража с факелами. Он перевёл взгляд на Латинскую дорогу. В ранний час этой тёплой римской зимы она уже была заполнена людьми и повозками.

Римские дороги делятся на два встречных направления, на каждом из которых есть три части: левая – «деловая» сторона, правая – «военная» и центральная – «торговая». Каждая из них отличается цветом и выделкой камня, которым они выложены. По левой стороне дороги, расталкивая вереницы рабов, день и ночь несутся в Рим курьеры с донесениями о восстании фракийских племён, об опасном разливе Евфрата, о землетрясении в Проконсульской Африке, о заговоре против наместницы Британии. Донесения читаются во дворце кесаря на Палатинском холме, куда подходит Латинская дорога. По ней же в обратном направлении отправляются в провинции вестовые с приказами сената или самого принцепса.

По левой стороне почти каждой дороги империи бредут колонны рабов, взятых в плен в бою, отбитых у пиратов или проданных за долги. Они сторонятся обгоняющих их курьеров, пеших и конных, и думают о том, что ждёт их в Риме, к какому хозяину и на какие работы они попадут.

Середина дороги отдана купцам. Скрипят запряжённые волами повозки, одни везут в столицу снежно-белый мрамор с острова Эвбея, другие – дублёные кожи из Сицилии, третьи – стеклянные сосуды из Финикии, четвёртые – олово из Британии, пятые – ткани из Вавилона. И всё это проглотит и переварит «Столица мира» – Рим.

По правому краю дороги двигаются из Рима повозки с военными машинами: с похожими на крылатых животных баллистами и с катапультами для метания каменных ядер, катятся передвижные башни с осадными лестницами и приспособлениями для защиты легионеров, штурмующих крепости.

Агриппа всматривался в дорогу, но не видел её, он разговаривал сам с собой.

– Чего ты так испугался, Агриппа?! Даже лучшему товарищу Клавдию не рассказал, что увидел в те дни в Тевтобургском лесу! Для Клавдия эти знания не опасны, Клавдий – родственник самого кесаря. А вот тебе, не римлянину по крови, тебе могут закрыть рот навсегда. Сколько мечтал, сколько воображал в лагерях в Галлии и в Германии, как вернёшься к себе в Рим, как встретишься с друзьями в «Бычьем ухе»! Вот ты вернулся, встретился, побродил по форуму. А где же радость? Почему тебе ничего не хочется и того, что хотелось, уже не хочется? Неужели дело в том вызове к начальству?

О случившемся в лагере разговоре Агриппа не рассказал никому. Страх, какого он не знал на войне, настиг его в Риме.

Агриппа должен был появиться в «Волке», у себя в центурии, получить документы об освобождении из армии и попрощаться с солдатами. Верный слуга Элиэзер ждал его за земляным валом, окружавшим лагерь. Агриппа уже сдал на оружейный склад доспехи и копьё-пилум, когда ему передали приказ прийти к командиру легиона вспомогательных войск Валерию Апулину.

Агриппа удивился и, не успев получить деньги, побежал в казармы своей центурии.

Легат Валерий Апулин сидел за каменным столом и что-то писал. За его головой стоял штандарт легиона с орлом на верхушке древка, а рядом у стены – палка из виноградной лозы – такими центурионы наказывают солдат. Агриппе никогда не доводилось разговаривать с легатом Апулином. Он видел его издали при переходе легиона через реку Данувий: высокий, моложавый всадник в тоге с пурпурной каймой, не слезая с коня, громким голосом отдавал приказы стоявшим в воде солдатам.

Ответив на приветствие Агриппы, успевшего переодеться в шерстяной плащ, командир легиона предложил ему сесть и выпить подогретого вина, потом хриплым голосом спросил:

– Кто был у тебя старшим центурионом?

Агриппа задумался.

– Кто командовал правым крылом триариев, ну, отборных солдат? – подсказал легат.

– Трибун Гней Лициний, – вспомнил Агриппа.

– Верно, – кивнул Апулин.– Он – римский иудей. И что же, трибун Гней Лициний ни разу не говорил при тебе, что Квитилий Вар прославился бесстыдными вымогательствами в Иерусалиме? За злоупотребления в Иудее ему грозил суд, но талант золота перевесил «соображения справедливости».

– Трибун Гней Лициний никогда не говорил при солдатах о политике,– удивился Агриппа. Он хотел было добавить, что впервые слышит и об иудействе трибуна Гнея Лициния, но промолчал. Апулин смотрел на него недоверчиво несколько секунд, потом медленно начал:

– Слушай меня, солдат. Вчера я узнал, что из всех, кто был в те проклятые дни в Тевтобургском лесу, в Риме сейчас только ты. После разгрома легионов консула Вара, в Палатинском дворце ищут, на кого свалить вину за римский позор. Самого Вара им уже не достать, поэтому они хотели бы сделать виновником меня: Валерий Апулин, мол, увёл вспомогательные войска подальше от Тевтобургского леса за день до сражения. Значит, он знал, что германцы готовятся напасть, но не предупредил Вара.

Легат встал из-за стола и прошёлся по комнате. Крепкий, красивый воин с рано поседевшими висками. На нём была кираса и ремень с подвешенным к нему широким ножом.

– Всё это я не должен был тебе сообщать, – продолжал он.– Вар мёртв и не может сказать ни слова в свою и мою защиту. Да, и в мою, потому что здесь нашлись умники, которые говорят: «Арминий, вождь германцев, его подкупил». Надеюсь, кесарь не допустит несправедливости. Но тебя я предупреждаю, солдат: я знаю, что любое свидетельство может поступить только от тебя. И если что-нибудь случится, клянусь именем кесаря, за всё мне ответишь ты. Можешь идти, – закончил он и вернулся к своим бумагам.

Агриппа вышел от легата и направился в палатку армейского казначея, чтобы получить остатки жалования. Он знал, что угрозы Валерия Апулина – не пустые слова: в Далмации легат своим мечом отрубил голову мятежному вождю Батону. Но знал Агриппа и другое: легат Валерий Апулин действительно оставил ничего не ожидавшие легионы Вара в лесу, окружённом полчищами свирепого германца Арминия. Об этом шёпотом говорили солдаты на привалах в Дакии. «Он спас нам жизнь. Иначе бы мы тоже лежали в лесных ямах», – говорили одни. «За сколько сестерциев он нас спас?» – переспрашивали другие.

Агриппа думал о скверном положении, в котором оказался, и ясно ему было только одно: даже если бы его не ранили в Дакии, путь к возвращению в армию для него закрыт навсегда. «Ты оказался в ненужное время в ненужном месте,– сказал он себе. – И узнал то, что не должен был знать».

Агриппа вернулся в комнату и велел принести жаровню и еду. Задумался. Вместе с едой ему подадут письма с напоминанием о неоплаченных счетах и угрозами подать на него в суд за долги. К тому же приближаются дни рождений его приятелей, Друза и Клавдия, а он приучил их к дорогим подаркам. Что же делать? Вернувшись из армии, он раньше всего переоделся в белую тогу – признак свободного гражданина – и подстриг волосы. Пошёл в свой военный лагерь, рассчитался, получил документы. Что теперь?

Принесли мясную похлёбку и хлеб. Агриппа ел и продолжал думать.

Кесарь Август завёл обычай содержать в Риме в качестве почётных пленников детей правителей завоёванных стран. Иногда цари таких стран, опасаясь заговоров и переворотов, по своей воле отправляли самых нетерпеливых сыновей в столицу империи.

Агриппа родился в Риме в консульство Юлия Антония и Фабия Африкана. Он рос и воспитывался в «Столице Мира» – Риме: так пожелал его дед, Ирод Великий. Вместе с сестрой Иродиадой Агриппа находился среди потомков царских родов, обучаясь греческой философии и римским законам, ходил в сенат слушать речи знаменитых ораторов и истязал тело в гимнасиуме. Как внук правителя Иудеи, носившего титул «Друга римского государства», он получал содержание от римского сената. Его мать Береника приобрела дом на Авентинском холме и оставалась в нём с детьми, пока отец, Аристобул, жил в Иудее, участвуя во всех событиях её бурной истории. Неразлучным товарищем молодого Агриппы сделался Клавдий – неудачник, презираемый в собственной семье. Оба не вылезали из таберн. Позднее к ним присоединился ещё один ровесник – Друз, сын полководца Тиберия и родственник Клавдия. Попойки, женщины – казалось, этой весёлой жизни не будет конца, но вдруг пришла весть: Ирод обвинил в измене и, казнил жену Мирьям, а затем заподозрил в заговоре и своих сыновей – отца и дядю Агриппы. «Они были так прекрасны, что Ирод запретил показывать их судьям, чтобы те не вынесли оправдательный приговор. Поэтому суд проводился не в Иерусалиме, а в Берите», – шёпотом рассказали вернувшиеся из поездки в Иудею люди. Мать Агриппы Береника умерла от горя, и вскоре Агриппа остался в Риме без положения и без средств к существованию.

Наделав долгов и отчаявшись, Агриппа явился в военный лагерь «Волк» и нанялся на службу во вспомогательные войска.

Иудея интересовала его не больше, чем Британия или Египет, и меньше, чем Галлия, где он начинал военную службу. Но, бывая в сенате, Агриппа начал прислушиваться к сообщениям из Иудеи. Это были сплошь доносы и жалобы на Ирода, а когда тот умер, из Иерусалима стали приходить кляузы на его наследников.

С уходом в армию Агриппа больше не вспоминал про Иерусалим.

***

Август умер. Все три дня погребальных игр Рим пребывал в полубессознательном состоянии. Круглые сутки в городе горели факелы. В сумерках люди расходились по домам, что-то ели, немного спали, а едва рассветало, толпа зрителей, будто муравьи по своим тропам, стекалась к Большому цирку, спеша занять места поближе к орхестре.

– Скоро будет сюрприз – слышалось отовсюду.

Прошли гонки колесниц, прошли схватки гладиаторов и тогда ожили барабаны, и глашатай, отделяя паузой каждое слово, объявил:

– Сейчас римский гражданин Корнелий…

Все посмотрели на ложу Тиберия: Корнелий был императорским карликом.

Одетый в маленький, но настоящий воинский доспех карлик появился на барьере ложи и оттуда поклонился на все стороны, императору и народу.

– Будет сражаться с матроной Виницией, – неожиданно басом закончил карлик.

Цирк задрожал от хохота. Виниция была известной в городе шлюхой, обслуживающей публику невысокого достатка.

– Виниция будет сражаться за честь своего супруга Капотия, оскорблённого Корнелием, – выкрикнул глашатай.

Публика покатывалась со смеху: продавец с Мясного рынка Капотий, которого никто ещё ни разу не видел трезвым, сам дойти до Большого цирка был не в состоянии.

Виниция появилась на арене. В руке у матроны была оглобля – та, что осталось от синей колесницы после первого дня состязаний.

– Поединок будет продолжаться, как все бои гладиаторов, до смерти одного из участников, – сказал распорядитель в последней надежде, что карлик и женщина ещё передумают.

Но карлик уже выскочил из ложи и запрыгал по сидениям вниз.

Цирк развеселился, зрители отпускали шуточки по адресу пары на арене.

Виниция, чьи телеса с трудом вмещала просторная деревенская рубаха, протянула навстречу Корнелию две толстые руки. Казалось, она хочет заключить его в объятия и раздавить вместе с оружием. Корнелий попятился назад и встал в боевую позицию, направив меч на противницу. Та посмотрела на него с удивлением, подняла с песка оглоблю и выругалась. Такое поведение взбесило Корнелия. Он ринулся на матрону, но не добежав нескольких шагов, получил удар оглоблей и рухнул на песок.

Цирк замер. Виниция наклонилась над маленьким телом, приподняла и отпустила ножку карлика в сандалии, потом выпрямилась и развела руками: мёртв! Показав жестами, что не претендует на награду, она, покачивая головой, ушла с арены и затерялась в толпе, стоявшей у входной арки.

***

Погребальные игры были зрелищем грубым, может, за это римляне и любили их больше театра, больше фейерверков, фокусников и выступлений канатных плясунов. А из всех таких игр самой любимой была травля диких зверей.

Человек тридцать крепких рабов-африканцев втащили канатами на арену сани. В них стоял, спокойно взирая вокруг, жираф. Оранжевые пятна на гладкой шкуре, обтягивающей живот и лопатки, колыхались. Жираф дышал.

– Плечи как у женщины,– сказал Клавдий.

– И колени,– поддержал Агриппа.

Жираф был и вправду женственен: бархатная кожа, крошечные рожки на маленькой голове с острыми ушами, высокие тонкие ноги. Негры с канатами отошли от полозьев, и жираф без всякого понукания шагнул на арену. Один из рабов протянул ему в ладонях ветки с листиками, жираф изогнул шею и, оттопыривая губы, стал есть из рук человека. Большие нежные глаза с любопытством смотрели вокруг.

Публика затихла: такого прекрасного зверя никто здесь не видел.

Коротко взглядывая через плечо, жираф побежал, огибая арену. Он не спешил, он давал людям полюбоваться грациозным бегом и прекрасными длинными ногами. Стоящий возле самого рва хозяин зверинца не смел поднять хлыст. Он забыл для чего вышел на арену, потому что загляделся и потому что сам не верил, что это чудо принадлежит ему, римлянину Мунацию Кальпену. И люди, и звери любовались жирафом и уже не помнили, как день назад отсюда, с арены уволакивали перепачканные кровью и песком тела людей и лошадей.

Забил большой барабан, зрители встрепенулись. Хозяин зверинца вздохнул, потом крикнул вниз, и на арену поднялась клетка с волком. Зверю двое суток не давали никакой еды, он замер на дне клетки, не двигался, даже не рычал – собирал силы для прыжка, который даст ему и пищу, и кровь для питья. Два раба потянули за верёвки дверцы и отскочили в стороны. Опустив морду, волк ринулся на арену. У него не было никакой возможности допрыгнуть до шеи жирафа, но, видимо, от голода, волк ничего не соображал и просто кинулся в огромное нежное тело, куда попало.

Жираф на несколько секунд приостановил бег, мельком взглянул на летящего на него зверя и, как показалось зрителям, с отвращением, выбросил навстречу волку копыто. Гулкий удар потряс замерший цирк, раздробил хищнику череп и изменил направление его полёта. Проделав дугу над ареной, волчья туша плюхнулась в канаву с водой. Рабы вытащили грязный труп и показали публике: дохлый!

Зрители вскочили с мест, жирафу хлопали, как вчера гладиатору Луцию Бару.

А из-под арены уже поднимали клетку за клеткой – целую стаю африканских шакалов. Их выпустили одновременно. Голодные хищники облепили жирафа, впились в него зубами, опрокинули на землю, стали вырывать куски мяса, рыться в пульсирующем желудке, жрать печень и пить горячую кровь. Жираф ещё жил, ещё дёргались его прекрасные ноги, а огромные глаза, тускнея, смотрели на урчащих шакалов, которые даже не выли, потому что их окровавленные пасти были забиты мясом.

Пятиметровое великолепие природы корчилось на песке и исчезало в шакальих желудках. Те же рабы с крючьями, что убирали мёртвых гладиаторов, уволокли на полозьях останки жирафа. На песке осталась борозда от хвоста. Шакалов загнали обратно. Теперь они были сыты и умиротворены, их можно было некоторое время держать вместе в больших клетках».

***

Началась навигация, и Киприде пришли письма с новостями из Иерусалима. В Иудее сменился прокуратор. Им стал ветеран всадник Понтий Пилат, и в городе гадали, хорошо ли это для иудеев. Ещё через месяц в Антиохию приплыл новый наместник Сирии Луций Вителлий.

А в Риме продолжалась череда несчастий. В пригороде, во время ристалищ обвалился потолок амфитеатра, раздавив насмерть около ста человек. Через месяц жестокий пожар за одну ночь уничтожил на холме Целий Большой мясной рынок и деревянную арку акведука Клодия.

Поставки хлеба из Африки опять задерживались. Толпа высыпала на форум и принялась громить здание Большого Рынка. Командир городской стражи с трудом навёл порядок. Префект претория Сеян уговорил кесаря Тиберия ради его безопасности переселиться на виллу на острове Капри.

Потом всё успокоилось. Казалось, в столицу вернулась прежняя жизнь. Отряды преторианской гвардии больше не маршировали в сумерках по брусчатке в сопровождении подвод для сбора конфискованного имущества; прекратились обличительные речи народных трибунов на форумах и покаяния в Сенате и на судебных коллегиях. Никто не верил, что ужас ушёл из Рима навсегда, но всем хотелось пожить, «как при божественном Августе», в покое и мире.

***

Как-то Киприде попались на глаза письма, которые десять лет назад писал ей Агриппа в Иерусалим. Теперь она прочла ему вслух: «Ты спрашиваешь, что такое здешняя жизнь? Ранним утром каждый римлянин наносит визиты, потом присоединяется к толпе, идущей на форум послушать судебные прения или в цирк посмотреть на состязания колесниц и на пантомиму. Многие проводят время в термах за беседой или игрой в кости, пока не очутятся вечером на пиру, где засиживаются часто до следующего дня…»

– Похоже, Рим возвращается к прежней жизни, – признал Агриппа.– Нас приглашают на праздник по случаю рождения у Гая первой дочери.

– Я не пойду, – решительно отвергла Киприда.– Агриппа, давай уедем в Иерусалим!

Казалось, Рим истосковался по лёгкой жизни. В городе как-то сразу появилось множество куртизанок, содержать их стало признаком хорошего тона. Зато браки стали заключать реже. Женщины стремились расширить свои права, особенно благодаря скоплению у них больших состояний после исчезновения мужей в Маммертинской тюрьме. Сенату даже пришлось ограничить права женщин по наследованию.

Расцвела роскошь в устройстве жилищ, в одежде и пище; вошли в обычай неизвестные раньше пиры по восточным образцам: с музыкой и множеством экзотических яств, тогда как раньше обходились двумя переменами блюд. В римских домах появились дорогие повара, булочники, кондитеры.

Однажды Агриппа, бродя по городу, увидел вывеску школы ланисты Лентула Батиата и вошёл. Видно было, что школа процветает. Общественные праздники опять устраивались с роскошью, в цирках выставляли всё больше гладиаторов, которых Батиат обучал убивать так, чтобы публике было интересно.

Агриппа знал, что Антония сидит дома в трауре по сыну и спросил разрешения её посетить. В городе говорили, что Слепая никого не принимает, но Агриппа получил приглашение.

Войдя следом за слугой в атриум, Агриппа увидел в кресле у стены Антонию: прямая спина, гордо поднятый подбородок, только румяна на щеках ярче обычного. На матроне была круглая шапочка, обтянутая сеткой, связанной из золотых и серебряных нитей.

Едва он вошёл и начал говорить, Антония прервала его:

– Не надо, я знаю все эти слова. Не я тебя, а ты меня послушай.

Она крикнула служанку и велела ей принести свиток Горация. Девушка вернулась с папирусом, Антония отпустила её и сказала Агриппе:

– Найди строчку: «Слушайте ж мудрый совет…» Нашёл? Читай вслух.

Агриппа прочитал:

– «Слушайте ж мудрый совет:

Подобно тому, как фокейцы

Прокляли город и всем народом покинули

Отчие нивы, дома и безжалостно храмы забросили,

Дав поселиться в них вепрям и лютым волкам, –

Так же бегите и вы,

Куда бы ни гнали вас ветры морские…»

– Здесь остановись, – велела Антония.– Это – тебе совет Горация: «Беги! Рим проклят Юпитером». Подожди, – остановила она Агриппу, вставшего со скамьи. – Слева от тебя на столике лежат деньги. Их не много, но хватит, чтобы купить овечку в вашем храме. Принеси жертву в память о моих Друзе и Германике.

Через несколько дней Агриппа разговаривал с Клавдием.

– Иудея, конечно, бедная и примитивная страна. Но я не могу забыть разговор, который произошёл у меня с тестем, Шимоном Канферой, на свадьбе, когда мы с ним остались одни. «Ты размышляешь каждый день о Боге?»– спросил он. «Нет»,– сознался я. «Тогда это – недостойная жизнь, – сказал Шимон.– Тебе необходимо оставить Рим».

– Твой тесть мудрый человек, – сказал Клавдий.– И тебе стоит подумать над его советом.

– Я уже подумал. Еду в Иерусалим.

Едва подул попутный ветер, семейство Агриппы со слугой Элиэзером отплыло из Остии по Тирренскому морю в Сицилию, оттуда по Внутреннему морю[5] – в Александрию и вдоль египетского побережья – в Иудею.

Перед отъездом Агриппа отправил плату и прощальные письма своим учителям философии и риторики; греку-вольноотпущеннику хозяина дома велел отвечать кредиторам, что постоялец срочно отправился по делам не то в Галлию, не то во Фракию и когда вернётся, не сказал.

С тем он и покинул Рим.

Только Клавдий провожал Агриппу в порту. Он был озабочен собственными планами и всё время крутил шапку на голове. Клавдий не верил, что Агриппа долго выдержит вдали от Рима. Он считал его отъезд бегством от кредиторов и поэтому одобрял.

– Сколько нам лет?

– Тридцать четыре.

И оба рассмеялись.

Только что село солнце – необычно красное в эти дни, такое, что гадатель Антонии уверял Агриппу, будто это бог Марс стал светить и днём. Над горизонтом возникла луна, оранжевая, в красных пятнах, будто она выпила у Марса всю кровь.

На море был штиль, ветер с побережья едва поддерживал паруса. На большом купеческом судне «Сиракузы» затихли все его полторы сотни пассажиров, не было видно и матросов-сицилийцев. Утомлённые сборами и отъездом, Киприда, дети и слуга Элиэзер уснули в каюте под палубой в носу корабля.

Агриппа поднялся, осторожно вышел наверх, прошёл возле мачты, вставленной в углубление в середине палубы, и оказался на корме, где под соломенной крышей было устроено место для кормчего. Устав от маневрирования в порту, тот спал, закутав голову полой хитона. Над кормчим раскачивался масляный фонарь, и при его свете огромными казались руки спящего, положенные на рукоять рулевого весла.

Уснул и хозяин корабля. Перед отплытием он принёс жертвы морскому богу Нептуну, но на случай опасности держал в свой каюте мечи и копья, чтобы вооружить команду и пассажиров, если нападут пираты.

Вдали были видны огни Остии, где-то там спала на своей вилле слепая матрона…

Агриппа долго смотрел в сторону исчезающего берега. Римское побережье светилось, но это не были уютные огни бакенов на островах и отмелях или огни жаровен на бесчисленных рыбацких лодках. Недобрые огни охватили горизонт и морское пространство, так что на какое-то время стало невозможно отличить, где звёзды, а где их отражения в воде. В эти минуты Агриппе вспомнились все проклятия Риму, какие он постоянно слышал на улицах, в парках, на рынках и форумах города. Потом ночь зачернила мир вокруг «Сиракуз», и стало холодно.

Агриппа стоял у борта, держась за верёвку, крепившую мачту, и, подставив лицо пахнувшему водорослями ветру, говорил в морскую темноту:

– Всё переменится, Агриппа. В Иерусалиме ты всё начнёшь сначала. И не о чём жалеть. Антония права: что тебе до Рима! Забудь его поскорее. Всё переменится, Агриппа…

***

Часть II. Иудея

Приплыв в Иудею, семья Агриппы и его слуга остановились в Аскалоне, в большой таберне у входа в порт. Жилые комнаты располагались в галереях по обе стороны от кухни.

Разместив вещи, все отправились есть. Посетителей было немного, видимо, навигация ещё только начиналась. Хозяин таберны в кожаном фартуке прибежал из кухни и повёл гостей к длинному, низкому столу. Киприда попросила у него на иврите тёплой воды, чтобы умыть детей. Он понял только, когда она повторила просьбу по-гречески, подозвал слугу и велел отвести девочек к рукомойнику.

Другой слуга убрал грязные тарелки, смахнул крошки прыгавшим по каменным плитам воробьям и придвинул к столу скамью. Появились кувшинчики с вином и оливковым маслом и горка чистых чашек. Самый большой кувшин – с водой – поставили на пол. В ожидании еды, вспоминали плаванье и качку на пути от Крита до Александрии. Киприда объясняла детям, что, в отличие от Рима и Иерусалима, здесь за столом даже взрослые не возлежат, а сидят прямо. Хозяин принёс хлеб и тушёные овощи, посыпанные заатаром[6], все принялись за еду, а он стоял рядом и рассказывал, что эта зима в Иудее выдалась холодной и очень дождливой.

– Говорили, в Иерусалиме в месяце Шват шёл снег и даже град. Ты знаешь, что такое снег? – обратился он к Агриппе.

– Мой господин много времени был с армией в Галлии и Германии,– сказал Элиэзер.

– Тогда пусть господин меня простит, – развёл руками хозяин.

После еды все ушли отдыхать в свои комнаты. Агриппа задержался, чтобы договориться о повозке и быках для переезда в Иерусалим.

Вернувшись, он рассказал, что придётся подождать с неделю. Добавил:

– Нам ещё повезло, потому что дороги немного подсохли. Совсем недавно по ним совершенно нельзя было проехать.

Ждать неделю! Он видел, как расстроена Киприда – откладывалась встреча с родителями. Про себя Агриппа подумал: может, и к лучшему, послушаю язык, подумаю. «Что ты станешь делать в Иудее?» – спрашивал он себя, но не мог сосредоточиться и ответить. Незнакомое волнение охватило его в тот момент, когда он увидел эту землю, розовую и оранжевую на рассвете. Оно отвлекало, будоражило, приводило в болезненное состояние, которого он стал бояться. «Что мне эта страна? – рассуждал Агриппа.– Да, в ней правил мой дед, жили родители, здесь задушили моего отца. Но ведь я их почти не знал. Теперь это даже не Иудея, где жили мои предки, а римское прокураторство, одно из самых незначительных в империи. Что я-то здесь ищу? Когда в Галлии находила на меня такая же тоска, я её понимал: тянет домой, к товарищам. Но теперь, когда я – мужчина, и у меня есть семья, что погнало меня сюда из Рима? Кредиторы, страх мести легата Валерия Апулина? А может, любопытство: почему Киприда и её семья называют Иудею Святой Землёй? И что это за город такой, Иерусалим, зачем все стремятся в нём побывать? А иудеи? Почувствую ли я родство с ними?..»

От волнения Агриппа просыпался, начинало болеть раненое плечо, и он долго ворочался, пока удавалось уснуть, иногда перед самым рассветом.

В длинные дни ожидания семья Агриппы много гуляла по песку у моря и по окраине леса, который подходил вплотную к дюнам порта Аскалон. Гряда скал начиналась в море, выходила на берег и, перегораживая дорогу, шла дальше в лес. В расщелинах скал прятались голуби.

Агриппа вспомнил:

– Однажды ты читала мне из «Песни Песней»: «Как ты прекрасна, подруга моя, как ты прекрасна!» А дальше?

– «Голуби – очи твои из под фаты твоей…», – откликнулась Киприда.

Впереди двигались закутанные в платки головки девочек. Агриппа переоделся в местную рубаху с длинными рукавами, но в нём всё равно узнавали чужеземца, римлянина

– Не верится, что уже этот Шавуот[7] мы будем праздновать вместе с родителями и всей семьёй пойдём в храм! Тебе понравится, Агриппа, – говорила Киприда. На ней была римская пенула, плотно облегавшая фигуру, и капюшон, скрывавший длинные косы, обвитые вокруг головы. – Между Песах и Шавуот наливаются спелостью колосья пшеницы, раскрываются цветы на оливах, виноградной лозе и гранатовых деревьях. Ты ведь никогда не видел, как цветёт гранат. Потрогаешь мохнатые малиновые лепестки, а потом понюхаешь свои пальцы… Этот запах вспомнится тебе не раз, ты будешь сравнивать с ним все новые ароматы. А какая нежная листва весной у иерусалимской смоковницы! Мне кажется, её молодые листья похожи на ладонь, подставленную солнцу. Помнишь, что сказано в Торе о днях Шломо? «И был мир у него вокруг него со всех сторон. И сидели Йеѓуда и Исраэль спокойно, каждый под виноградной лозой своей и под смоковницей своей, от Дана до Беэр-Шевы во все дни Шломо»[8]

Девочки были круглолицы, как мать, и так же, как она, застенчивы. «Знакомлюсь с семьёй, – думал Агриппа.– Вот сегодня утром узнал, что дочки уже умеют молиться. Попрошу Киприду, пусть обучит и меня Теилим[9]».

Он не ожидал увидеть в Иудее столько цветов. Казалось, вырываясь из-под земли, они устали и теперь дремлют под ещё слабым солнцем.

– Это – халамит, – объясняла мужу и детям Киприда, присев перед высоким кустом с воронкообразными белыми и розовыми цветами.– У нас в Иерусалиме его ещё называют «хубеза», а в Риме – «мальва». Считается, что отвар из его лепестков излечивает кашель, а из листьев – укрепляет волосы.

– Мама, а это что за красавец? – подбежала Береника.

– Амнон-вэ-тамар, в Риме вы их называли «виола», вспомнили? А кто были Амнон и Тамар не забыли?

– Кажется, дети царя Давида, – вспомнил Агриппа.

– Наш папа молодец, – похвалила Киприда.– А вот и нарциссы, помните скульптуру мальчика на форуме, возле белого бассейна?

Они раскраснелись от прогулки. Агриппа вместе с девочками то и дело спешили к Киприде, чтобы спросить: «А это что?» Ему трудно было поверить, что вся зелёная нежность Святой земли скоро исчезнет. В Дакию и в Галлию, где он воевал, весна приходила надолго.

Глядя на отражения бабочек в лужах, он рассказывал:

– Однажды, когда я ещё был мальчиком, в Риме выпал снег. Все говорили, что снежные облака не могут переползти через Альпы, а вот однажды это случилось. У нас на Авентине долину Мурции перед Большим цирком засыпало доверху, и нужно было ждать, когда рабы проложат мостки, чтобы её перейти. Святилища на форуме пришлось откапывать из-под снега, иначе ни жрецы, ни весталки[10], ни те, кто пришёл на жертвоприношение, не мог даже найти вход. Сплошной сугроб! Колонны, статуи, фонтаны – всё засыпал снег! Авентин сверкал на солнце, а уже на следующий день снег растаял, и булыжные мостовые погрузились в лужи. Римский люд наматывал на ноги всё, что мог отыскать в бедном хозяйстве своих инсул, и бежал посмотреть, что натворил снегопад. Элиэзер отправился на форум Цезаря слушать ораторов. Вернувшись, он рассказал, что снег теперь будет идти каждый год и по многу дней, пока не засыплет весь Рим от земли до неба. Какой-то последователь Митры объяснил: снег – наказание Риму за то, что его легионеры распяли какого-то бога. «Распяли? – переспросил я его. – Каждый день Рим кого-нибудь распинает, и от этого не идёт даже дождь». «Но бога!» – Элиэзер воздел руки.

Больше снег в городе не шёл ни разу, но всю ближайшую зиму жители молили богов, чтобы они простили им грехи.

***

Дождавшись пока девочки уснут после ужина, Агриппа и Киприда вышли поесть. За столом, вытянув босые ноги, сидел единственный посетитель. Пробегавший рядом с Кипридой слуга сказал шёпотом: «Вон человек пришёл из Галилеи». Супруги замедлили шаг, чтобы разглядеть галилеянина.

Мужчина лет тридцати был очень худ. Длинные вьющиеся волосы, связанные шнурком на затылке, открывали высокий лоб, выступающие скулы и узкий подбородок с рыжеватой бородой. Галилеянин был одет в рубаху из черной козьей шерсти с верёвочной подпояской, на полу возле его босых ног лежал крепкий посох. Мужчина был так красив, что Агриппе вспомнилась фраза учителя риторики: «Красивые люди особенно тяжело переживают своё старение, поэтому им нужно как можно реже видеть себя в зеркале». Но на лице этого человека лежала умиротворённость. То ли он задумался, то ли уснул с открытыми зелёными глазами, в которых отражалось пламя жаровни, но его едва раскрытые губы шевелились.

– Шмуэль бен Йонатан, – негромко назвался Агриппа.– Это – моя жена Киприда. Мы из Рима.

– Я – Иошуа из Галилеи, – мужчина встрепенулся и приветливо заулыбался, указывая на скамью.

– Тебе можно сидеть рядом с женщиной, Иошуа?

– Да.

Они заказали еду, и в ожидании пока её принесут, Агриппа рассказал, что в Иудее он впервые и что ждёт повозку, чтобы ехать в Иерусалим. Оказалось, что Иошуа тоже идёт в Иерусалим, но сейчас ждёт, когда его догонят товарищи.

– Если ты впервые в Иудее, я тебе советую подняться в Галилею,– сказал Иошуа.– Ляг в поле и послушай, как там шуршат под ветром колосья. И какая там пшеница! Какие оливы! Ты мог даже в Риме слышать про оливковое масло из Галилеи.

– Я слышал.

– Вот видишь! Оно у нас самое вкусное. Его используют лекари для массажа.

– И наливают в светильники, – улыбаясь, подхватила Киприда.– Я покупала на римском рынке масло из Регева. От него нет копоти, и фитиль горит очень долго.

– А что ещё растёт у вас в Галилее? – спросил Агриппа.

– Смоквы, финики, виноград, – стал перечислять Иошуа.– Говорят, самые вкусные финики – иерихонские. Но их мало, и они дорогие, так что наши, галилейские, раскупаются лучше. А в Галилейском озере мы ловим вот таких карпов и окуней! Четверть улова везут в Финикию: рыбы там едят много, а своя у них только морская.

Он разволновался, отчего лицо его сделалось ещё красивее. Разговор перешёл на Рим, и галилеянин спросил, чувствуют ли живущие там иудеи враждебность со стороны властей.

– Нет,– сказал Агриппа.

– А римляне? Они действительно верят, что посланы своими богами, чтобы господствовать над другими народами и принести им счастье?

Агриппа кивнул: верят.

– Сколько слёз проливают народы под властью Рима! – вырвалось у Иошуа.

– Это я видел, – подтвердил Агриппа и спросил: – Ну, а раньше, до власти Рима? Я не знаю Иудею, но я прослужил пять лет в Галлии. До прихода туда Цезаря каждый день сами галлы убивали галлов, захватывали рабов, сжигали галльские деревни. Это я от них самих слышал, да и видел тоже. Теперь их грабят римские сборщики податей, в городах стоят легионы, но зато нет войны, они стали строить дороги, мосты, новые красивые святилища. Такое же я видел в Испании, и в Дакии. Согласись, простые люди хотят не только есть досыта, молиться своим богам, но и жить в покое и без перемен. Разве ты, Иошуа, не желаешь для своих детей, для своей семьи, чтобы…

– У меня нет семьи, – Иошуа придвинул к себе тарелку.

– Какая вкусная рыба, – сказала Киприда.– В Риме мы такой не ели.

– Вы ещё не пробовали тиляпию из Галилейского озера, – улыбнулся Иошуа.– У неё мало костей, и она такая нежная, что вам покажется, будто вы сидите в раю и едите левиафана[11].

Он засмеялся. Киприда вышла посмотреть, как там дети. Иошуа ел. Агриппа вдруг заметил, что слуга Элиэзер вытянул шею и не отрывает взгляда от их стола. На все приглашения Киприды и Агриппы есть вместе с ними Элиэзер отвечал, что ему лучше за своим столом, с людьми, с которыми он подружился во время плавания из Рима. Супруги догадались, что за тем столом можно было говорить и не слушать, поэтому их слуге там было хорошо.

– Ты меня, Элиэзер? – Агриппа показал на себя пальцем.

Слуга покачал головой.

– Иошуа, – начал Агриппа.– Моя жена Киприда знает только иерусалимских иудеев, и эти люди часто вызывают у неё ужас, когда они грешат на Святой земле. Но я-то повидал и других «детей Божьих» и уверяю, они не лучше иудеев. Когда ты в одной центурии с солдатами из разных племён, вместе с ними ешь, спишь, вместе воюешь, тут между вами часто возникает такая ненависть, что, если бы не военная дисциплина римлян – смерть за любой проступок,– солдаты перебили бы друг друга. Многие только и ждут начала какого-нибудь сражения или нападения кочевников, чтобы свести счёты или отомстить за какую-то обиду. В легионе все знают, что за такой поступок будет распят каждый десятый из центурии и следят друг за другом. Каждая десятка из одного строя получает стрелы, окрашенные в один цвет, чтобы после боя узнать, кто стрелял в спину своим. Но даже страх перед расправой помогает не всегда. Однажды в Галлии я попал в манипул из Проконсульской Африки. Он сильно поредел после сражений с галлами, и его дополняли кем придётся. И вот один легионер получил из дома весть, что у него родился сын и устроил для всех солдат угощение. Наш центурион, фракиец, выпил вина и стал оскорблять солдат, а одного даже ударил палкой. Мне было ясно, что в первом же бою кто-нибудь из африканцев воспользуется суматохой и проткнёт центуриона копьём. А отвечать придётся всей десятке. Ты, может, не знаешь, в римской армии нет должности палача. Секут плетьми, отрубают голову или распинают на кресте такие же солдаты, из того же манипула. Кому выпадет жребий, тот и будет исполнять приговор. Как только появилась возможность, я перешёл в другой легион. Потом говорили, что после нападения варваров, в куче трупов легионеров опознали центуриона. Он был без головы и без кисти правой руки. Каждому человеку кажется, что только он, ну, может быть, ещё его родители и дети, всегда правы, а остальные люди вечно ошибаются и вообще они – воплощение греха. Но ведь такими нас создал Бог. Он уже исправлял человечество. Помнишь Потоп? А Садом и Гоморру? Разве новые люди стали лучше?!

Иошуа молчал, глядя в пол перед собой. Его руки, положенные на стол, тряслись так, что чашка с водой упала на пол и разбилась.

– Я хотел бы взять на себя все грехи людей! – прошептал он, заикаясь.– Если бы Господь мне это разрешил!

– Иошуа, ты много размышлял о жизни нашего праотца Моше[12]? – спросил Агриппа.– Помнишь, как вступился он за народ перед самим Богом, просил не наказывать иудеев?

– Помню. Я часто размышляю над жизнью Моше, – тихо сказал Иошуа, и глаза его потускнели.

– Я тоже, – признался Агриппа.– Бог послушал его и не наказал смертью наших предков в Синае, хотя, по-моему, они этого заслужили. Но я ещё хочу понять, почему Бог не позволил Моше войти в Землю Обетованную, куда наш праотец так стремился.

Иошуа кивнул.

– Да, – сказал он и будто уснул, уставившись в пол.

В этот момент и началась свара. Элиэзер и все, кто сидел за его столом, иудеи и сирийские греки, подбежали к Иошуа. А с другого конца зала несколько человек, ранее не замеченных Агриппой, бросились защищать галилеянина, хотя явно не были с ним раньше знакомы и слышали только накал спора, а не слова. Иудеи и греки, они взорвались такой ненавистью друг к другу, какой трудно было ожидать от этих степенных крестьян и портовых грузчиков. Подбегая к куче дерущихся, они, не размышляя, бросались на чужого, с кем не были знакомы, кого видели впервые.

– Никто не считает себя грешником! – орал, подбегая к галилеянину, Элиэзер. – Людям не нужно, чтобы ты брал на себя их грехи! А самые большие грешники – наши священнослужители. Вот их и нужно гнать из храма.

– Гнать, но не убивать. Убивать никого нельзя, – возразил перепуганный Иошуа.

Через несколько минут от тишины не осталось и следа. Хозяин и его слуги старались разнять дерущихся. По всему залу ломали скамейки и столы, швыряли друг в друга тарелки и кувшины. К счастью, ни у кого не оказалось под рукой оружия. Выскочившие на шум из своих комнат женщины увидели на земляном полу клубки сцепившихся в драке иудеев и греков, окровавленных и побитых. Элиэзер с разбитым носом бегал по залу и ругался со всеми. Отовсюду доносились угрозы и проклятия на нескольких языках.

Агриппа прорывался к Иошуа, чтобы защитить своего недавнего собеседника. Кто-то крикнул: «Бей римлянина!», и Агриппа получил локтем в глаз, а удар коленом в живот опрокинул его на пол. Он вскочил и опять устремился на помощь Иошуа. Мужчина лет сорока, судя по бороде, иудей, а по одежде – солдат, вместе с Агриппой оказался рядом с Иошуа и протянул ему доску, отломанную от скамейки, показывая руками: «Защищайся!» Но тот оттолкнул солдата и продолжал успокаивать дерущихся. Если бы не этот солдат и Агриппа, Иошуа крепко поколотили бы в тот вечер. Палку его украли и сломали во время драки.

Через полчаса сражение, невесть из-за чего начавшееся, невесть почему закончилось. Женщины развели упиравшихся мужей по комнатам, мужчины оборачивались и кричали, что ещё вернутся и отомстят за обиду. Хозяин таберны со слугами начали наводить порядок.

– Хозяин, наверное, думает, что во всём виноваты вы с Элиэзером, – сказала Киприда, обмывая Агриппе лицо.– Ну, и синяк тебе поставили!

– Пусть думает,– улыбнулся разбитыми губами Агриппа.– Может быть, он захочет поскорее от нас избавиться.

В комнату постучали. Киприда и девочки замерли. Агриппа пошёл открывать дверь. На пороге стоял тот самый иудей, с которым они вместе защищали Иошуа. Засохшие царапины на щеках и подбородке были давнего происхождения, а кровь на руке – свежей. Теперь на боку у солдата висел на перевязи меч в ножнах, сапоги были зашнурованы доверху, как у легионера перед походом.

– Испугались? – хрипло засмеялся незнакомец.– Да ведь я не бандит, я – солдат. Зовут – Яков. Хозяин таберны сказал, что вы из Рима, я туда вечером отплываю, а раньше там никогда не был.

Его пригласили в комнату, но он предпочёл посидеть с Агриппой на ступеньке возле входа. Шёл и ворчал, что солдата теперь не отличить от бандита. Про недавнюю драку они не вспоминали.

– Хочу перевестись на службу в Галлию, – сказал Яков, – во вспомогательные войска. Или в Африку. Только не быть в Иудее. Здесь у нас такой народ, что служить невыносимо. В лицо он тебе улыбается, а за спиной скалит клыки. Я служу в Батанее, у тетрарха[13] Филиппа, через три года выхожу в ветераны и хочу посмотреть, где какая солдатская служба.

– Думаешь, в Галлии народ лучше?

– Там хоть чужие. Ударишь, так не будешь потом всю ночь ворочаться и ругать себя за то, что ударил. – Он засмеялся. – Удивлён? Ты ещё не раз услышишь, как здешний люд ругает свою страну и, конечно, власть, и римскую, и иудейскую. Но ты не верь тому, что услышишь. Иудеи за эту землю, данную Богом их предку Аврааму, не пожалеют жизни, ни собственной, ни своей семьи. Такого ты не мог встретить в Галлии. Скажи, Шмуэль бен Йонатан, сколько платят в легионах?

Агриппа наморщил лоб, вспоминая.

– Двести двадцать пять денариев в год.

– А я слышал, семьсот пятьдесят.

– Столько получают преторианцы. Туда таких, как мы с тобой, не принимают.

– Может, ты знаешь, сколько платят в когортах стражи – ну, солдатам, которые тушат пожары?

– Триста семьдесят пять денариев в год.

– Неплохо. А туда трудно попасть?

– Не знаю, – пожал плечами Агриппа. Потом вспомнил: – Я слышал, будто в когорты стражи принимают даже бывших рабов.

Солдат ещё спросил:

– Как думаешь, возьмут меня, если здесь отпустят из когорты? Я здоров, рана у меня была, но не опасная: камень из пращи задел ухо.

– С ранами там строго, – неопределённо отозвался Агриппа и задумался.

– Если буду жив, – говорил солдат, – если прослужу ещё три года, то смогу выйти в отставку, получить права римского гражданина и землю где-нибудь на севере. Здесь у нас у тетрарха Антипы своя армия да ещё отряд наёмников из галлов и фракийцев. У Филиппа тоже своя, в ней я пока и служу.

– И много римских войск в Иудее? – спросил Агриппа.

– Много. В Иерусалиме постоянно квартирует когорта, наблюдает за порядком во время праздников. Постой, постой, это ведь я пришёл к тебе задавать вопросы.

Оба засмеялись, и Агриппа начал рассказывать о своей службе и о военном лагере «Волк», где начинают и заканчивают службу все вспомогательные войска империи.

Солдата позвали на готовившийся к отплытию корабль. Пожелав друг другу удачи, Агриппа и его новый знакомый расстались.

– Может, еще придётся когда-нибудь встретиться, – обернулся на пороге солдат.– Меня зовут Яков, как праотца нашего. Запомнил?

Агриппа улыбнулся: чего в жизни не бывает, может, и встретимся.

– Подожди! – окликнул он Якова,– а что с Иошуа?

– Я отвёл его в домик на берегу, поживёт там вместо меня, пока придут из Галилеи его товарищи. Можешь не беспокоиться, там не опасно.

Агриппа оказался прав: в тот же вечер хозяин таберны позвал его и Киприду и познакомил их с совершенно лысым мужчиной примерно того же возраста, что и Агриппа.

– Это – Асаф бен Шмая, он – таможенник из Тибериады и тоже хочет нанять повозку с быками. Советую ехать вместе, говорят, по дорогам бродят шайки злодеев.

Асаф бен Шмая носил короткую густую бороду.

– Всё будет готово к завтрашнему утру, – пообещал хозяин таберны. – И повозки, и быки, и возницы.

***

Наместник Сирии легат Вителлий, грузный пятидесятилетний мужчина в накинутой на одно плечо тоге с пурпурной каймой, принял Агриппу во дворце, в портике, выходившем в сад. После потрескавшихся глиняных стен домов Дамаска, мимо которых пришлось ехать, здесь было прохладно, а журчание фонтанов и статуи греческих героев на аллеях переносили воображение на виллы Остии и Тиволи.

Легат Вителлий, улыбаясь, поднялся навстречу гостю, обнял, спросил о дороге, о Риме и Иерусалиме и вернулся на свою скамью, усадив Агриппу поблизости. Спросил, не мешает ли ему, если он во время беседы будет позировать своему «гончару»?

 – Этот грек не знает латыни, и при нём можно свободно обсуждать любые секреты. Как говорили в Риме, «там, где не торчат уши преторианцев, можно говорить не только о женщинах».

На полу возле скамьи прокуратора расположился художник, судя по стрижке – раб. На широкой каменной плите он подготовил глину, разложил инструмент: палочки, верёвочки, специально заострённые камни.

– Мой грек – хороший гончар,– сказал Вителлий.– Видишь тот килик с маслом, где нарисован пир Париса? Он расписал. Недавно отлил из бронзы мой бюст, будем гулять по саду – покажу, скажешь, похож ли на меня. А медальон я ему заказал впервые.

Художник начал работу: бросил на деревянную доску кусок мокрой глины и крепко прижал его ладонями. Потом он повернул доску к свету, и она на время оказалась закрытой его спиной. Видны были только работающие пальцы: они разминали глину, наносили её на доску, разглаживали и растягивали.

Вителлий хлопнул в ладоши, слуги принесли низкие столики, и возле легата и его гостя появились глиняные блюда с фруктами и печеньем, амфоры с охлаждённым вином и чаши, расписанные сценами битв греков с троянцами. Вителлий расспрашивал, как поживают общие знакомые в столице империи, Агриппа подробно отвечал и сбоку поглядывал на работу художника.

Тот деревянными палочками, с одного конца округло-плоскими, с другого – округло-заострёнными, начал наносить на глину рельеф лица.

Вителий говорил:

– Хочу рассказать тебе, как я понимаю положение. Риму необходима хорошая война, вроде тех, что уже не раз спасали нас от медленного умирания – вспомни разгром Карфагена, Галлии или Македонии. Я не мог больше видеть, как подгнивает дерево, посаженное нашими великими предками, и попросил кесаря отправить меня туда, откуда начнётся война, чтобы её готовить и принять в ней участие с самого начала. Всем сегодня ясно, что армия выйдет отсюда, из провинции Сирия. В Антиохии уже сосредоточены три легиона, а будет тридцать. Дали бы только мне приготовить для них лагеря, оружие и провизию. Парфия знает о наших намерениях. Рим всё делает открыто. Мы, а не азиаты, выберем момент, когда начать войну.

Легат Вителлий крикнул, к столу подбежал раб, судя по одежде – повар.

– Надеюсь, ты приготовил еду и не опозоришь меня перед столичным гостем, – сказал ему Вителлий. – Запомни, – а лучше принеси сюда стилет и восковую табличку. Принёс? Ты помнишь, как я учил тебя готовить тосканский соус? Вижу, что не помнишь. Тогда пиши: к хорошему оливковому маслу добавить, перемешивая, густого вина и рассолу, но непременно такого, который пахнет византийским бочонком. Эта смесь должна прокипеть вместе с мелко изрубленными травами и корицийским шафраном и, когда она отстоится, прибавишь к ней масла из венафрских оливок. – Наместник обратился к Агриппе и похвастал: – Это я первый в Риме придумал подавать к столу винные дрожжи, рыбный рассол, и белый перец с непросеянной черной солью – все это на чистых блюдцах. – Вителлий опять заговорил с поваром: – Я не забыл, какую глупость ты сделал на той неделе: заплатил на рынке хорошую сумму за окуня, любящего морской простор, а потом подавал его на тесном блюде. Поучись вон у художника чувству прекрасного. Всё, убирайся!

Повар убежал, а Вителлий обернулся к гостю.

– Ты говорил про Парфию и свою провинцию, – напомнил Агриппа. – И про Рим.

Легат Вителлий продолжил не сразу.

– Рыба гниёт с головы, но запах чувствуется и здесь, у хвоста, – вздохнул он. – Взятки, доносы… Видишь там яму? Я велел выбрасывать в неё в конце каждого дня жалобы правителей, жрецов и чиновников из городов и областей, в том числе из Иудеи. Большая яма, а за день она наполняется до краёв. Тогда я приказываю всё сжигать. Жалуются мне, потому что кесарь облачил меня властью. Если объявить завтра, что римляне уходят все до последнего легионера, тут же нас начнут умолять остаться, чтобы они здесь не перерезали друг друга. Не веришь?

– Верю.

– Ночью разбили мраморную статую, испортили фонтан, – перечислял легат Вителлий.– Презирают всё языческое, а у самих до сих пор нет общественных уборных, делают свои дела прямо на улице, на рынке – там, где застала нужда.

– Варвары,– кивнул Агриппа.

Легат изменил позу, и художник схватился за голову.

– Ладно, ладно, сяду, как сидел, а ты заканчивай наконец, – проворчал Вителлий.

– Неужели прокураторство перестало приносить доход? – удивился Агриппа.

– Во-первых, провинция разорена и обобрана. По правде, нажился здесь и я. Но хватит! Мне надоели иудеи, я не понимаю и уже не хочу понять, что им нужно, чем всегда недовольны. Я старался управлять сурово, но соблюдая законы, однако не всё получается так, как хотелось бы. Скажу тебе, Агриппа, как римлянину: ничего у нас здесь не получается. Я совершенно не понимаю иудеев, сделаешь что-то, за что эти люди должны тебя благодарить, а они взрываются, ломают, крушат, убивают моих солдат. У них в Иерусалиме есть такие «сикарии», которые прячут ножи в складках халата, и, как только видят человека в римской тоге, выслеживают его и убивают. Так что будь в Иерусалиме поосторожнее.

Художник закончил, поднял доску, откинулся и стал вглядываться в свою работу, поворачивая её к солнцу, потом показал прокуратору. Тот посмотрел, засмеялся довольный и спросил Агриппу: «Похож?»

– Очень похож.

Переводя взгляд с медальона на оригинал, Агриппа удивился, что сам не заметил, как морщины на лбу у прокуратора повторяют изгиб его бровей.

Наместник передал скульптору несколько монет, тот благодарно поклонился и ушёл обжигать медальон в печи.

– Сейчас поедим и пройдёмся по саду, – предложил Вителлий.

И они продолжили беседу, гуляя по дорожкам, посыпанным белым песком. Портик, из которого они вышли, был увит плющом с листьями цвета нагретой меди и с вкраплениями мелких цветов.

Всё было, как в Риме их молодости. Агриппа шёл и улыбался.

Легат Вителлий очень подробно расспрашивал гостя, что говорят в сенате и в римском обществе о нём как о наместнике Сирии.

«Почему он так озабочен мнением о себе в столице?» – недоумевал Агриппа.

– Ты же знаешь,– продолжал легат, – что в провинцию Сирия, кроме самой Сирии, входят также Финикия, Иудея и Аравия. И эта провинция – одна из самых богатых в империи. И соблазнительных. Вчера пришло письмо от моего друга-сенатора. Он пишет, что места в сенате стали покупать разбогатевшие на сборе налогов вольноотпущенники из провинций. Называет имена, некоторые мне знакомы, они отсюда, из Сирии. Не понимаю, почему в Риме ничего не предпринимают, чтобы их остановить.

Агриппа только развёл руками:

– Риму некогда, – предположил он.– Риму не до Рима, он распространяется вширь.

Вителий вдруг остановился. Вспомнил:

– В прошлом году в Антиохии был проездом отставной легат… Как же его звали?

– Валерий Апулин, – подсказал Агриппа.

– Верно. Он спрашивал о тебе, я сказал, что, наверное, ты в Риме, а планов твоих не знаю. Не думал, что ты когда-нибудь появишься здесь, в Антиохии!

В тот вечер легат Вителлий устроил пир в честь приезда Агриппы, а потом повёз его в свой загородный дом. Они вспоминали Рим их молодости, общих приятелей, учёбу и как вместе ходили слушать поэтов Овидия и Горация. Не забыли и о кутежах молодёжи в таберне «Бычье ухо». Политических разговоров не вели.

Вителлий познакомил гостя со своим наследником – румяным блондином лет двадцати, рыхлым и смешливым.

Когда Агриппа сказал, что на рассвете уезжает из Дамаска, его даже не спросили куда: всем было очевидно, что в Антиохию.

Но Элиэзер уже разузнал дорогу в совсем другом направлении, и через месяц они были в Иерусалиме.

Агриппа играл с дочерьми, рассказывал Киприде о своём путешествии и всё время думал, на что он будет содержать семью.

Решение пришло внезапно, в момент осознания невозможности найти выход. Киприда и дети уже спали. Агриппа дождался утра и сказал жене, что едет в Рим. Она всё поняла и только показала на свой живот – дескать, я не смогу ехать с тобой.

– Родишь здесь,– сказал он.– Родители – рядом. А я разберусь с долгами и вернусь в Иерусалим насовсем.

Разговор с верным слугой был коротким: куда ты, хозяин, туда и я. Но Элиэзер знал, что денег на поездку нужно много, а их у хозяина нет.

– Денег нет, – подтвердил Агриппа.– Попробуй занять для меня у кого-нибудь тысяч триста сестерциев.

Элиэзер обратился к Петру, богатому вольноотпущеннику-сирийцу, в прошлом рабу Береники, матери Агриппы. Пётр неожиданно легко согласился выдать часть суммы. Он потребовал от Элиэзера расписку в получении двадцати тысяч аттических драхм, после чего отсчитал ему семнадцать тысяч.

– А остальные?

– Мой заработок,– ухмыльнулся Пётр.– Радуйся и этому.

Агриппа направился в порт Авфедон и нанял там корабль. Пока судно готовили к отплытию, о плане Агриппы покинуть Иудею стало известно всей Иудее. Наместник города Ямнии, выслал военный отряд, чтобы задержать должника и востребовать с него триста тысяч сестерциев, одолженных в императорской казне.

Дело принимало опасный оборот: в Риме его могла ждать долговая тюрьма. Агриппа сделал вид, что подчинился солдатам наместника, а ночью обрубил канаты, которыми арестованное судно было привязано к причалу, и велел кормчему плыть в Александрию.

Александрийский казначей ссудил обложенному долгами потомку Ирода Великого сто тысяч драхм и пообещал вручить ещё столько же в Италии по прибытии туда Агриппы.

– Чтобы ты не растратил деньги по дороге, – сказал он.

Агриппа краснел от унижения, но уже ничто не могло его остановить.

В Рим!

***

Море из зелёного делалось с каждым днём всё белее – для римлян это было верным признаком приближения зимы. Корабли подвозили в Хлебный порт Петеолы зерно последнего египетского и карфагенского урожая, и горожане при встрече спрашивали друг друга, когда начнётся раздача хлеба.

На северо-востоке Рима, у подножья холмов Квиринал и Виминал стояли пыльные виноградники, уже обобранные, а теперь подрезаемые к зиме рабами. Дальше на восток шла каштановая роща: листья деревьев опали, стволы почернели от дождя. А ещё дальше по направлению к древней городской стене, носившей имя царя Сервия Туллия, шла бурая от пыли равнина, и в ней за земляными валами располагался преторианский военный лагерь – казармы личной гвардии кесаря. Этот лагерь был устроен по приказу Тиберия. Легионеры-преторианцы не только охраняли кесаря, но исполняли любые его поручения, от арестов и допросов до казни участников заговоров против священной особы. Легионеры претория находились в постоянной готовности, чтобы, не задавая вопросов, начать действовать, будь то днём или ночью. Они не подчинялись никому, кроме своих командиров-трибунов, а те получали приказы и пароль на каждый день или от префекта претория, или от самого кесаря. Знание пароля позволяло этим легионерам круглые сутки беспрепятственно передвигаться по городу, их не останавливали ни армейские патрули, ни отряды городской стражи. Часть преторианцев постоянно находилась во дворе своего лагеря при полном вооружении, в конюшне их ожидали накормленные и готовые к выходу лошади.

Осенним утром во дворе лагеря четверо солдат, коротая время, играли в кости, попивали вино и беседовали о недавних событиях в Риме, зная, что здесь их не могут услышать посторонние.

– Я думаю, кесарь Гай желал бунта, чтобы почистить столицу, – рассуждал коренастый молодой легионер Пинарий, встряхивая кости в прикрытой ладонью глиняной кружке. – Кесарь Гай был уверен, что самого его, поскольку он – бог, люди убить не могут. Будто он не знал, сколько семей разрушил, и сколько людей мечтает отомстить ему за своих матерей и жён! Разврата и насилий ему было мало. Не забуду, как Гай без всякой причины закрывал зерновые склады и обрекал народ на голод, хотя ему подсказывали, что это вызовет брожение и бунт. «Казнить зачинщиков!»– было его любимым приказом.

Легионеры-преторианцы сидели на корточках и смотрели на землю, куда Пинарий должен был высыпать из кружки кости.

– Казни он любил, – подтвердил другой легионер, Генуций.– Отправляя нас, солдат, приводить в исполнение приговор, Гай повторял: «Бей так, чтобы он чувствовал, что умирает».

– Бросай наконец! – заорал Спурний. Остальные прикрикнули на него: «Тихо ты!»

Пинарий бросил кости, солдаты склонились над землёй, подсчитывая результат.

– Моё, – объявил тощий легионер Грат и сгрёб ладонью мелочь. – По сколько ставим на кон?

– Погоди ты, – остановил его Генуций.– Посидим спокойно, попьём вина, пока нас куда-нибудь не послали.

Они перешли в тень пинии с просторной темно-зеленой кроной, уселись там и налили вино из меха в большие глиняные кружки.

– Тёплое, – выпятив губу, сказал легионер Спурний.

– Другого нет, – развёл руками Грат. – Расскажи, наконец, Спурний, как это происходило в цирке. Давно же обещал.

– Ладно, я расскажу, – согласился Спурний.– Теперь это всё равно известно любому.

– Ты рассказывай, похоже, что сегодня времени у нас будет много.

***

Агриппа в этот день был в Большом цирке, в ложе для почётных гостей, где вместе с ним находились цари и правители римских областей и государств. Когда началась суматоха, он спустился к арене и, к своему удивлению, легко проник в опустевший коридор, ведущий из цирка во дворец.

Гай лежал на боку, уткнувшись носом в плечо, из рассечённого затылка всё ещё стекала на землю кровь.

Невдалеке пробежал раб. Агриппа остановил его, взял у него факел, наклонился к лицу Гая и понял: мёртвый. Закрыл ему веки.

Раб уже убежал. Агриппа снял с себя тогу; стараясь не перепачкаться, завернул в неё труп, отнёс его в ближайшую комнату дворца и уложил там на мраморной скамье. По римскому обычаю, за этим должно было последовать обмывание и умащение тела и подготовка погребального костра.

Выйдя в коридор, Агриппа увидел группу перепуганных слуг, которые его узнали и подбежали с вопросами: «Что с кесарем?». Он отвёл в сторону старшего слугу, сказал, что Гай мёртв, и труп его лежит в комнате с бюстом Гермеса у входа.

– Постарайся его сжечь, а урну с пеплом где-нибудь запрятать.

Дрожащий слуга пообещал, что всё будет сделано по обычаю.

– Кто из вас видел Клавдия? – спросил Агриппа.

– Его увели солдаты. Наверное, в казармы Претория.

За стенами дворца шумел народ. Из оконных проёмов видны были сполохи костров и бегущие с факелами люди. Похоже, в эту ночь в Риме не спали даже дети.

У выхода из цирка его ожидали Элиэзер и Яков. Оба смотрели вопрошающе.

– Убит, – хмуро сказал Агриппа.

Элиэзер вовсе не разделял его настроения.

– Господь покарал злодея, – сказал он на арамейском и поднял к небу палец.

Они шли по городу, разговаривая на ходу.

– Я же рассказал тебе, что кесарь по моей просьбе отменил приказ и разрешил не ставить статую в Храме, – напомнил Агриппа.

– Но после твоего ухода он отправил наместнику Петронию повеление покончить с собой, раз тот ослушался и не выполнил приказ кесаря.

Агриппа остановился, озадаченный.

– Ты мне этого не говорил.

– Я сам узнал об этом только сегодня в цирке, – оправдывался Элиэзер.

– Тогда вот что, – решил Агриппа.– Яков, ты бегом направляешься в порт. Вот мой кошелёк, заплатишь кормчему самого быстроходного корабля, чтобы он передал наместнику Петронию записку. Сейчас я напишу ему, что кесарь Гай убит. Ты понял меня, Яков? Петроний должен получить это известие прежде, чем он покончит с собой.

Яков взял записку и побежал в порт.

– Стой! – задержал его Агриппа.– Верни мой меч.

Зрителям в Большом цирке запрещалось находиться с оружием, и Агриппа оставил меч у Якова, ожидавшего его снаружи. Солдат вернулся, на ходу отстёгивая от пояса ножны с мечом, протянул их Агриппе и сразу исчез.

– Не переживай, хозяин, – сказал Элиэзер.– Петроний не только храбрый, но и мудрый человек. Если он не спешил выполнить приказ о статуе в Храме, то уж тем более не будет торопиться покончить с собой.

– Дай Бог! – только и произнёс Агриппа, и они поспешили к форуму.

Корабль, нёсший в Антиохию приказ кесаря Петронию покончить жизнь самоубийством, попал в шторм и затонул. Но другой корабль, вышедший на неделю позднее и вёзший в Сирию и Иудею последние новости из Рима и среди них записку царя Агриппы о смерти кесаря Гая, переплыл Тирренское и Внутреннее моря благополучно.

Петроний прочёл письмо и остался доволен. Но громкие ликования иудеев в Иерусалиме по поводу смерти кесаря он запретил.

Иудеи принесли у себя в храме благодарственные жертвы и с тех пор отмечали восьмой день до февральских календ как народный праздник.

***

Элиэзер ненадолго отлучился, а потом догнал хозяина с последними новостями: легионеры привели Клавдия во двор Претория и совещаются, как с ним поступить. Клавдия поддерживают под руки: после всего пережитого он едва держится на ногах. Толпа солдат во дворе Претория пребывает. Солдаты присягают на верность новому кесарю.

Агриппа продолжал вместе со всеми двигаться к форуму. На нём не было тоги, и его донимал холодный ветер с Тибра.

Сенат совещался, а народ, по обыкновению, двинулся на форум и расположился там в ожидании речей и событий.

***

Войдя, Агриппа глубоко поклонился. Клавдий тяжело поднялся ему навстречу.

– По бороде вижу, что ты собрался в Иудею, – засмеялся он, обнимая Агриппу.

Клавдий вернулся в своё кресло, а Агриппе поставили рядом мраморную скамейку.

– Кесарь желает отблагодарить тебя за дружбу и верность, царь Агриппа, – сказал Полибий.

– Скажи мне, чего ты хотел бы? – спросил Клавдий.

– Я не был в Иерусалиме с тех пор, как получил диадему… – начал Агриппа.

– Хорошо, – перебил его Клавдий.– Я прикажу, чтобы указ о твоём новом положении был готов в ближайшие дни. Я верну тебе, кроме земли, дарованной Гаем, все владения твоего деда Ирода Великого – всю Иудею. Она принадлежит тебе по праву наследства. Указ выгравируют на медной таблице и возложат на Капитолии. На форуме будет заключён клятвенный союз Рима с Иудеей. Что ещё?

Он наклонился к вольноотпущеннику и о чём-то пошептался с ним.

– Все ли здесь знают, – обратился он к советникам, – что тело покойного Гая оказалось завёрнутым в патрицианскую тогу с вензелями Агриппы? Я вижу в этом его благородном поступке дань памяти нашей молодости. И я хочу быть благодарным, Агриппа. Полибий мне рассказал, что во время правления Гая иудеи были притесняемы, особенно в Александрии. При мне этого не будет. Я велел подготовить указ об иудеях, который будет прочитан во всех областях империи.

Клавдий взглянул на онемевшего от благодарности Агриппу, подписал указ и отпустил писца.

О государственных делах они не говорили, чужими семейными новостями Клавдий искренне не интересовался никогда. Но Агриппа услышал знакомое:

– Ты знаешь, ведь Мессалина оказалась такой же наглой, как и две моих первых жены, Плавтия и Элия. Она тоже меня ни во что не ставит.

Лицо кесаря сделалось печальным, и Агриппе, как в прежние дни, захотелось погладить его по голове.

– Сколько нам лет, Клавдий?

– Пятьдесят.

Оба рассмеялись, а потом вздохнули: пятьдесят! Не последняя ли это наша встреча?

Нетвёрдой походкой Клавдий отправился провожать гостя до выхода из дома.

По пути он показывал Агриппе недавнее пополнение домашней коллекции.

– Ты ещё не видел, что я купил из трофеев войны в Далмации!

И Агриппа начал разглядывать мраморные греческие статуи, рельефы, декоративные гипсы, фрески. В траве на клумбе стоял сделанный из травертина алтарь. Солнечный свет придавал ему прозрачность. Посреди двора находился мраморный фонтан: вода изливалась из пасти вздыбившегося быка, плющ оплёл его ноги. В тени очень старого платана лежал обломок паросского мрамора, сверкающий в изломе крупными синими зёрнами.

– Теперь сюда, – показал Клавдий на ограду в углу сада.

Они вошли через маленькую чугунную дверь и оказались перед разложенным и расставленным на траве собранием бронзы и мрамора. К македонскому саркофагу был прислонён храмовый фриз из Карфагена и большая настенная плита из Фив с изображением сидящего грифона.

– Прекрасное собрание! – восхитился Агриппа. – И как жаль, что война не пощадила ни одного из богов, ни бронзовых, ни мраморных.

– Это увлечение последних лет, сейчас искусство собирают многие. Может быть, управление Римом не оставит мне времени на коллекции, – Клавдий засмеялся. – Тогда я вспомню, какое удовольствие получал эти годы от уединения и наслаждения искусством и задумаюсь: стоит ли власть того, чтобы отказаться от вот этого, – он сделал охватывающий жест руками.

Агриппа глядел на мраморные фигуры и думал: боги разных народов не защитили не только верящих в них людей, но даже сами себя. Только Бог иудеев, которого нельзя ни увидеть, ни изобразить и который есть Всё, не уничтожим человеком. Значит, даже если Рим и весь мир превратятся в груду ломаных камней, храм – не стены здания, которые можно сломать и растащить, а Храм Всевышнего, – он останется, он будет всегда.

– Выбирай, что тебе подарить на память о нашей молодости, – предложил Клавдий.

– Твою шапку, – ответил Агриппа, и оба расхохотались.

Секретарь Клавдия записал в дневнике:

«Затем кесарь с величайшим почётом отпустил Агриппу в его царство, разослав всем преторам и наместникам письменные указы принимать его любезно. Агриппа воспользовался благоприятным оборотом своей судьбы и отплыл в Иудею».

Вода у берега была тёплой и прозрачной, и видно было, как бархатные блики бегут по песчаному дну. До отплытия корабля оставалось самое скучное время. Агриппе хотелось, чтобы расставание с городом его молодости прошло, как можно легче. Вчера он объехал всех, кого знал, попрощался и пригласил к себе в Иерусалим.

Агриппа вошёл в море и некоторое время стоял там, разглядывая себя в воде. Белые волосы и седая борода в отражении оказались одноцветными. Агриппа наклонился, чтобы убедиться, что глаза его не утратили прежнее зелёное сияние, так нравившееся женщинам, но глаза не могли разглядеть глаз. А свесившиеся по обе стороны от подбородка толстые щёки придавали лицу выражение обречённости на старость и тоску.

И вдруг сзади него с ветки сосны проухал филин. Среди светлого дня! Агриппа обернулся, шагнул на берег и всмотрелся в шар сухой хвои в вышине.

Птицы он не увидел, но услышал голос Фамагуста так ясно, будто тот опять стоял рядом на тюремном дворе: «Когда ты в следующий раз увидишь эту птицу, знай – тебе осталось жить три года».

У него закололо сердце. Агриппа прижал ладонь к груди и подумал: «Что ж, значит, надо успеть сделать для Иудеи за эти три года всё, что намечал. Помоги мне, Господь!»

***

Перед самым отъездом из Рима Агриппа вызвал к себе Элиэзера.

– Пойдёшь на рынок и купишь раба. Нам потребуется носильщик.

– Может, лучше рабыню? В Египте мы её продадим и вернём все деньги.

– Я сказал, раба. Крепкого, молодого.

– Где же ты видел старого раба, хозяин? – удивился Элиэзер.– Они же доживают только до двадцати лет…

– Поторапливайся!

На Крите Агриппа нанял для себя и для слуг отдельный корабль.

Море к вечеру становилось масляно-чёрным, парус едва наполнялся ветром. Кормчий-сириец стоял под навесом, обняв рукоять рулевого весла, что-то напевал и нюхал ветер. Агриппа добавил ему денег и просил никому не говорить о его приезде.

***

Трое всадников, подъехавших к Иерусалиму по главной – Северной – дороге, остановили мулов на вершине нависавшей над городом горы и рассматривали освещённую утренним солнцем столицу Иудеи.

– Место, где мы сейчас стоим, называется Ѓар ѓа-Цофим – Гора Обозрения, – сказал Элиэзер. – Нет лучшей точки, откуда так открывается глазам Иерусалим.

– А греки называют эту гору Скопос, – вставил, не отрывая взгляда от города, Яков.

– Разве не Скопус? – переспросил Агриппа. – Я слышал: «Скопус».

– «Скопус» её называют римляне, – объяснил Яков.– Когда я служил в Иерусалиме в армии Антипы, я каждый день слышал и «Скопос», и «Скопус».

Под ними лежал Иерусалим. Город Давида поднимался по террасам из Кидронской долины и переходил в Нижний город, откуда монументальная лестница вела на Храмовую гору, окружённую массивной стеной с колоннадой. Широкий виадук над долиной Тиропион соединял Храмовую гору с Верхним городом, где жила аристократия, священнослужители храма и зажиточные горожане. Здесь находился и огромный дом первосвященника, и дворец Ирода с тремя высокими башнями. Были видны яркие сады, разбитые за оградой дворца, и в них – мраморные портики. Но большую часть города занимали жилые кварталы. Вокруг белых кубиков домов, обласканных солнцем, были посажены оливы, виднелись плетёные загородки овечьих загонов, огороды и колодцы для сбора дождевой воды.

– Теперь ты – хозяин Иерусалима, – сказал Элиэзер, указывая на город.

Яков подтвердил: «Верно», потом приставил к уху ладонь и спросил:

– Слышите? Это – звуки Иерусалима.

Они вслушались. Шорох зернотёрок, шелест верёвки о край колодца и голоса женщин, идущих за водой. В храме на горе Мориа протрубили левиты, призывая горожан на утреннее жертвоприношение. На трёх стенах, защищающих город, прогремели барабаны, и по этому сигналу начали гаснуть факелы стражи.

– В Риме в это время уже нельзя было ничего услышать – так громыхали там повозки, – вспомнил Агриппа.– В Иерусалиме повозок мало. Люди здесь ходят пешком или ездят на ослах и мулах.

– В Риме повозки громыхают по булыжнику, а у нас большинство дорог – земляные, – откликнулся Яков.– Мой дед рассказывал, что, когда Ирод строил храм, все утренние звуки в Иерусалиме заглушал грохот брёвен, на которых волокли каменные столбы из Нижнего города. Он говорил, что эти камни были очень красивые по цвету и такие гладкие, что всем хотелось погладить их ладонями. Размеры и вес они имели совершенно немыслимый. Быки тащили их наверх без всяких повозок, рабочие только непрерывно подкладывали под столбы брёвна и так медленно поднимались наверх.

– Тащили без всяких повозок! – засмеялся Элиэзер.– Может, и без быков?

– Нет, – Яков стал показывать руками.– Быки шли в двух упряжках, в каждой по трое, и тащили на верёвке лежащий на земле каменный столб. Рабочие двигались рядом и непрерывно подкладывали под столб – поперёк него – круглые деревянные стволы. Вот быки продвинулись немного, задний ствол освободился, его подхватывают, бегом несут вперёд, кладут первым. Так и передвигались. Наверху столбы вкладывали в гору Мориа и засыпали землёй.

Ветерок принёс новый звук.

– Что это? – спросил Агриппа.

– Начали доить овец, – объяснил Элиэзер.– В Нижнем городе в каждом доме овцы, козы, а то и корова.

– Если римляне их не увели и не съели,– поправил Яков.

Закричал верблюд, ему ответил ещё один, потом ещё.

– Караван пришёл на Дровяной рынок, – предположил Элиэзер.– Заметь, Агриппа, в Нижнем городе совсем не те звуки, что в Верхнем. Слышите? Это открыли девять бронзовых ворот в стене вокруг храма.

– В праздники сюда доносятся голоса паломников и блеянье жертвенных овечек, – сказал Элиэзер.– Если это, конечно, не День Искупления[14]. Тогда – тихо! Первосвященник идёт в храм, и слышно, как звенят золотые колокольчики, пришитые к подолу его рубахи.

– Отец рассказывал, – вспоминал Яков, – что при прокураторе Понтии Пилате каждую неделю возле вон той массивной башни внизу в Городе Давида – она называется Башня Источника – распинали на кресте иудея «за оскорбление римских святынь». И всё равно молодёжь продолжала сбивать бронзовых орлов с ворот храмового двора. Только начнётся утреннее жертвоприношение, люди уже ждут: бум! Значит, юноша-иудей смог забраться на ворота и сшибить орла. Часто стража успевала схватить храбреца раньше, но, отец говорил, что при прокураторах было скинуто на землю сорок орлов, пока у Луция Марцелла хватило ума приказать, чтобы на территорию храма никакие римские орлы больше не залетали.

– В наш с Элиэзером прошлый приезд я заметил, что в Нижнем городе свои звуки и запахи, не такие, как в Верхнем,– продолжая разглядывать город, сказал Агриппа. – В Верхнем городе дома большие, много двухэтажных, в некоторых есть отдельная миква[15] и большой атриум. В Нижнем дома строят заново чуть ли не каждый год после наводнений, а в Верхнем есть такие, что стоят со времени Хасмонеев и такие, что построены при Ироде – Элиэзер научил меня различать их по обработке камня. Яков, Элиэзер! – спохватился царь. – Меня ведь ждёт маленький Агриппа!

Они спустились в долину Кидрон, располагавшуюся между стенами города и Масличной горой. Сразу над долиной по склону горы начинался городской некрополь: могилы царей из дома Хасмонеев и высеченные в скале гробницы царя Йеошафата, сына Давида принца Авшалома, пророка Зхарии бен Иеѓояды, а также рода священнослужителей Хезир. На вершине были похоронены члены иерусалимского Синедриона.

Двигаясь дальше, трое всадников оказались перед Женскими воротами в Третьей городской стене, за которой располагался пригород Бет Зета с Дровяным и Овечьим рынками и несколькими водохранилищами. Заплатив городской налог, они продолжили путь и миновали Вторую стену, которая тянулась ломаной линией от дворца Ирода до крепости Антонии.

В ярко-синих небесах над городом парил храм. Белоснежный мрамор окружающих его стен прорезали покрытые позолоченной бронзой ворота.

***

Первым царю Агриппе I нанёс визит прокуратор Марулл. По решению нового кесаря прокураторство в Иудее прекращалось, и страна переходила под управление своего царя, называвшегося «Другом римского народа». Марулла переводили в Нарбонскую Галлию, и Агриппе предстояло принять у него дела.

Агриппа привёз Маруллу, приехавшему в Иерусалим из своего дворца в Кейсарии, почту и посылки от родных из Рима. После приветствий и вежливых речей они сидели на тенистой веранде в саду дворца Ирода, где им поставили кресла и столик с угощениями. Марулл, римский всадник лет сорока пяти, с совершенно круглой, бритой головой, плоским лицом и острым носом, говорил по-солдатски коротко, но толково и доверительно, как будто перед ним сидел не царь Иудеи, а её новый прокуратор.

Небольшие уши Марулла были сдвинуты назад, к затылку, и это усиливало впечатление шарообразности головы.

– Что бы тебе ни говорили, сколько бы ни плакались, Эрец-Исраэль, как здесь называют Иудею, процветающая страна, – рассказывал Марулл. – Почти всё население – крестьяне. Они выращивают ячмень, просо и пшеницу. Масличных деревьев и виноградников здесь так же много, как у нас в Лации. Излишки продуктов вывозятся в Тир и Цидон, а вырученные за них деньги идут на выплату налога в казну римского сената, и...

– И на содержание римского управления,– помог ему Агриппа.

– Верно, – кивнул Марулл и продолжал: – В засушливые годы зерно сюда ввозится из Египта. Вернее, ввозилось, потому что кесарь Тиберий запретил, чтобы хлеб из Александрии попадал куда-нибудь, кроме Рима. Но здесь богаты хлебом все соседи. Только плати.

Марулл отпил из кубка, двумя ладонями обтёр подбородок и опять заговорил.

– Самые большие доходы приносит населению и казне разведение маслин. Оно развито в Галилее, в Заиорданьи и в Иудее. Оливковое масло вывозится в Рим, и в провинцию Азия. Деньги, конечно, идут на уплату налога Риму.

– И на содержание римского управления, – опять вставил Агриппа. – Кстати, а чем питается само население?

– Не знаю, – Марулл, сделал знак подойти секретарю-иудею и повторил ему вопрос Агриппы.

– Ячменём, сыром и маслинами – ответил секретарь и был отпущен на своё место.

– И фигами, – дополнил Марулл.– Иудеи очень любят фиги, особенно иерихонские.

– Кому же принадлежит земля в Иудее? Римскому сенату? – спросил Агриппа.

– Нет. Вся Сирия – императорская провинция. По договору Иудеи с Римом, наш кесарь сдаёт землю местной власти, а та – населению. Теперь, я думаю, иудеи будут арендовать эту землю через тебя…

Проводив отставного прокуратора, Агриппа вызвал к себе новоназначенного царского советника.

– Элиэзер, я велел тебе ознакомиться с хозяйством Иудеи.

– Я стараюсь.

– Перечисли мне всё, что приносило доходы Ироду Великому.

– Асфальт, который плавает на поверхности Солёного моря. Иудея продаёт его за большие деньги.

– Что с ним делают?

– Лекари говорят, что асфальт помогает срастаться переломанным костям. Им ещё мажут лозу для защиты виноградников от гусениц. Египет ещё со времён фараонов покупает наш асфальт для бальзамирования.

– Что же, весь доход Иудеи только от асфальта?

– Ну, что ты, хозяин!

– Я велел больше не называть меня хозяином.

– Прости меня, царь Агриппа, я привыкну. Финиковые и бальзамные рощи возле Иерихона приносят ещё большую прибыль, чем асфальт из Солёного моря. Ты же пил в Риме финиковое вино из Эйн Геди, помнишь? А «гиладский бальзам» вылечивает головную боль, снимает бельмо с глаз, да просто от его благоухания находиться в доме даже в самый зной и легче, и приятней. Но наибольший доход Иудее приносят налоги от глубоководного порта в Кейсарии, построенного твоим дедом. Это – главное сокровище Иудеи. И, – добавил Элиэзер, – думаю, здесь и ответ на вопрос, который ты задавал мне на корабле: «Почему римские прокураторы сделали своей резиденцией именно Кейсарию?» Поближе к деньгам.

Агриппа кивнул и отпустил советника. Очень хотелось оставить дела и уйти. Дома ему было так хорошо, как он и не ждал, когда представлял в Риме свою иерусалимскую жизнь. Но надо было ещё прочитать поданные с утра жалобы и поговорить с первосвященником Йонатаном бен Ананом, которого Агриппа пригласил во дворец.

Просьбы и жалобы относились к городскому хозяйству Иерусалима. Были среди них и очень серьёзные, касавшиеся безработицы в городе, сильно увеличившейся в последние годы. «И об этом мы с Шимоном уже говорили, – вспомнил Агриппа.– Я ему рассказал, что задумал, прежде всего, отменить в Иерусалиме придуманный римлянами налог с каждого дома. А он ответил, что во всех переустройствах меня не поддержат ни Нижний, ни Верхний город, потому что люди больше всего не хотят перемен. «Рим, он далеко, за морем, – объяснил Шимон, – а ты будешь рядом, на тебе и постараются отыграться». Я сказал: «Пусть попытаются. Мне под начало, между прочим, передан один римский легион и два вспомогательных – из местных солдат». «Ну, ну, – только и сказал мой тесть.– Желаю удачи».

Царь Агриппа вышел из сада дворца Ирода в колоннаду, за которой был вход в его дом. Издали он услышал детский смех. Агриппа замедлил шаг и, задержавшись в тени, увидел, как его дочки играют с сидящим на траве щенком.

Хрустнула ветка, и Агриппа догадался: Яков! Подумал: «Вот и у меня телохранитель, как у кесаря…»

Время окончания ночи называют в Иудее «Вспышкой зари». В этот момент солнца ещё не видно, но облака уже начинают светиться. Со Вспышкой зари начинаются работы коэнов и левитов на Храмовой горе: одни готовят утреннюю жертву, другие заливают масло в Менору и светильники, подметают и моют двор. Старшие коэны обходят жертвенник, проверяя, убран ли пепел от вчерашнего жертвоприношения, достаточно ли заготовлено соли, вина и воды, пересчитывают ритуальные кувшины – и те, что служат для сбора жертвенной крови, и те, высокие серебряные, что для священной воды из Гихона, – напоминают всем священнослужителям, чтобы не забыли очиститься в микве. Младшие коэны осматривают запасы дров и угля, левиты моют мраморные столы для разделки туш, проверяют крепость цепей и бронзовых колец, которыми животных крепят к колоннам, чтобы удержать их на месте в момент перерезания горла каменным ножом. Из специальной кладовой несут всевозможные совки и вилки, необходимые для перемещения мяса по решётке жертвенника.

У ворот, ведущих на Храмовую гору, паломники и иерусалимцы собираются целыми семьями, приносят даже больных. Ворота заперты, люди ждут и любуются городом.

– Смотрите! – кричит кто-то.– По виадуку через Тиропион идёт из Верхнего города наш новый царь. Пока приводят в порядок дворец Ирода, Агриппа живёт в старом дворце Хасмонеев в Акре – вон там, под нами.

– Агриппа Первый, – уточняет кто-то.– Видите, в белой накидке он идёт со всем семейством? Тот, что рядом с ним – Яков, его телохранитель. Вот и вся охрана. Это вам не прокуратор с целым манипулом германцев!

– Сегодня новый царь принесёт в жертву быка.

– Думаете, теперь будет лучше, чем при римлянах? – затевает кто-то бесконечный спор, но голоса уже не слышны в общем рокоте толпы, поднимающейся на Храмовую гору. Ворота открылись, и люди устремились вперёд. Двор обширен, и в нём поместятся все, но многие хотят занять места на галереях, окаймляющих двор. У входа народ пьёт ковшиками воду из огромных бронзовых чаш, пополняемых левитами. Взрослые показывают детям и паломникам на высокое здание храма в конце двора. Над входом, закрытым тяжёлым занавесом, свисает огромная золотая кисть винограда – подарок храму от адиабенской царицы Елены[16].

***

Агриппа, как и в прошлый свой приезд, совершенно того не желая, узнавал общеимперский стиль в колоннадах, в украшении ворот Никанора, в карнизах и лестницах. Только в строениях, связанных непосредственно с обрядами, сохранялось «финикийство» Храма Шломо. Но в целом, комплекс зданий, построенных Иродом на Храмовой горе, был прекрасен и возносил Агриппу к покою и сиянию, каких он раньше не знал.

Быка уже помыли и обтёрли тряпками, он стоял в окружении молодых левитов, не зная, что его ждёт. Люди ходили вокруг, любовались красавцем-быком и не смотрели ему в глаза.

Многие иерусалимцы приводили с собой в храм маленьких детей, чтобы те послушали чтение Торы и полюбовались ловкой и весёлой работой молодых левитов, взбегающих по пандусу с кусками туши на плечах. Парни были могучими, с ясными лицами и сияющими глазами.

Двор заполнился, многие стояли на галереях. Ждали, разговаривали во весь голос, окликали знакомых, смеялись.

И вот – грохнуло! Это сбросили со стены магрефу – огромную бронзовую бочку, покрытую шипами. Те, кто слышал этот звук раньше, затыкали уши. Рассказывали, будто от удара магрефы земля гудит даже в Иерихоне.

Пропели длинные серебряные трубы левитов. Жертвоприношение началось. В тот день глашатаи по всей Стране Израиля и костровая почта с Иудейских гор известили иудеев, что отныне у них – свой царь.

Строительство храма закончилось, и свыше восемнадцати тысяч человек остались без работы и без хлеба. Синедрион обратился к новому царю с просьбой начать перестройку восточной галереи храма на деньги, собранные с паломников, пока Рим не наложил на них когтистую лапу. Галерею длиной в четыреста локтей предлагалось воздвигнуть над глубоким обрывом и покрыть её белым мрамором.

В этой просьбе Агриппа Синедриону отказал. У царя был другой замысел.

Через полгода после приезда Агриппы в Иерусалим по городу был развешен царский приказ о начале строительства Третьей городской стены. В приказе сообщалось, что, в связи с ростом городского населения и возникновением на севере нового района Бет-Зета, вокруг него будет построена стена, которая замкнёт участки старой. На строительство этой Третьей городской стены выделяются средства из храмовой сокровищницы, и на этих работах будут заняты все свободные граждане Иерусалима.

Настроение в городе стало праздничным.

– Помните, – говорили жители, – когда царь Ирод строил храм, у нас процветали все – и те, кто украшал здания, и те, кто кормил и одевал строителей, и те, кто их развлекал, когда у них бывало свободное время. Все!

Народ ликовал, и никто из советников не сказал царю, что он совершает ошибку, начиная большое предприятие, не заручившись разрешением Рима.

Однажды Яков, назначенный начальником царских телохранителей, привёл к Агриппе за шиворот горбатого мужчину в халате из чёрной шерсти.

– Что он натворил? – спросил царь.

– Он тебя проклял. Вот, смотри, – и Яков протянул Агриппе глиняный черепок с незнакомыми чёрными буквами. – Он хотел положить это под порог твоего дома.

– С чего ты взял, что здесь написано проклятие?

– Всем известно, что проклятия пишутся чернилами из сажи, разведённой слезой осла, – настаивал Яков. – Их наносят на кувшин или на кирпич из сырой глины гвоздём с затонувшего судна. Когда глина засохнет, кувшин или табличку разбивают, и проклятие начинает действовать. Я увидел, как он спрятал гвоздь и сразу заподозрил недоброе. Его надо допросить под пыткой.

– Ты действительно желаешь мне несчастья? – спросил у дрожащего человека Агриппа. – Мы ведь с тобой даже не знакомы.

– Ты не иудей, – дерзко глядя в лицо Агриппе, ответил горбун.– Наши священные книги говорят, что, если на трон в Иерусалиме сядет не иудей, это принесёт народу большое несчастье.

– Я – внук Хасмонеев! – выкрикнул Агриппа. И приказал Якову: – Отведи его в тюрьму.

Яков сгрёб человека и потащил к выходу, но тот ухитрился вывернуться, повернулся к царю и прошипел:

– Ты – внук проклятого Ирода!

Между тем, в провинции Сирии произошли перемены. Наместником туда был назначен Вибий Марс – суровый и туповатый воин из сословия сенаторов. А вскоре к нему в Антиохию приехал его товарищ, легат Валерий Апулин.

***

Прошёл год. Жизнь наладилась, у Агриппы Младшего появились друзья среди сверстников-римлян, он научился управляться со слугами и всё меньше вспоминал об Иерусалиме, об отце и сёстрах.

Ожидая сына с уроков, Киприда думала: «Вот, теперь он будет узнавать Рим из Рима, увидит жестокость, какой не мог бы вообразить. Он проникнется отвращением к гражданам Рима за их привычку издеваться над слабыми и унижаться перед каждым, кто имеет власть, ему покажется, что Рим полон ненависти и всё в нём продажно, что Рим учит другие народы греху, что всё здесь зависит от жестокости легионеров. Сын не раз будет спрашивать Бога: как Он мог допустить Рим?!

Подули весенние муссоны, открылась навигация, в Рим устремились почтовые корабли со всей империи. Пришли письма и из Иерусалима. Муж торопил Киприду, писал, что ему необходимо посоветоваться с ней о важных работах, задуманных им в Стране Израиля.

Однажды утром ей показалось, что в каждом зеркале она выглядит по-разному. «Пора возвращаться», – решила Киприда.

Она отправила слугу, чтобы нанял корабль, и приказала кучеру: «В Остию!»

***

Она велела остановить повозку в роще напротив виллы Антонии, вышла и стала разглядывать окрестности, придумывая, что скажет женщине своего мужа. Киприда даже забыла о цели приезда, но тут обнаружила, что к ней, выйдя из ворот виллы, приближается какой-то человек, по виду крестьянин. Она окликнула его и спросила, дома ли матрона Антония. Крестьянин остановился растерянный.

– Вы спрашиваете о матроне Антонии Слепой? – переспросил он.– О матери нашего кесаря Клавдия?

– О хозяйке этой виллы, – произнесла Киприда, не узнавая своего голоса.

– Но Антония Слепая умерла полгода назад,– сказал крестьянин. – Я работаю садовником. По наследству вилла принадлежит нашему кесарю, но он здесь ещё ни разу не был. Вы хотите ещё что-то спросить?

– Почему её звали «Антония Слепая»?

– Потому что она была слепой.

Киприда поблагодарила садовника, дала ему денег и отпустила. Но потом окликнула:

– Скажи, а иудея Агриппу, товарища кесаря Клавдия, ты здесь когда-нибудь встречал?

Он попытался вспомнить, скривил губу и покачал головой.

На обратном пути Киприда попросила остановить повозку на морском берегу, вышла и села на камень. Встреча, ради которой она приехала в Рим, не состоится никогда. «Слепая… умерла…»

Голый мальчик лет трёх, стоя по щиколотку в воде, целился камнем в море и всё никак не мог в него попасть: замахивался для броска, его заносило в сторону, и он падал на песок.

Киприда вдруг задохнулась от раскаяния, ей необходимо стало просить у мужа прощения за ревность, хотя она её ни разу не выказала, за подозрения, за то, что поверила людям, которые оклеветали Агриппу. Всё, что сдерживалось эти годы, прорвалось и ушло, осталось только желание поскорее принести покаянную жертву в иерусалимском храме, увидеть мужа, слушать его и переживать с ним его заботы, а не ревновать из-за своих фантазий.

Она пошла к повозке и опять увидела голыша на берегу. Мальчик писал, из человека струился ручеёк.

***

В Тибериаде готовились торжественно отметить день рождения кесаря Клавдия (а значит, и самого Агриппы). Царь приказал обставить празднества, как в дни Ирода Великого. Последовав совету Николая, он велел устроить бой двух отрядов гладиаторов-арестантов по семьсот человек в каждом. «Кроме удовольствия, полученного зрителями, царь Агриппа за один раз избавил Иудею от злодеев, которые часто бежали из тюрем или получали помилование по случаю праздника… Этим я могу объяснить покой в его землях во все дни его правления. Для такого большого сражения пришлось построить новый амфитеатр, где могло поместиться десять тысяч зрителей со всей Страны Израиля» – так записал в своих хрониках тибериадский историограф Юст.

Праздник не ограничился боем гладиаторов-арестантов. Пир следующих дней царь велел назвать «Праздником Дружбы» и пригласил на него, кроме уважаемых людей со всей Иудеи, правителей соседних стран, а также наместника провинции Сирия Вибия Марса с родными и свитой.

– Не нравится мне твоя затея с «Праздником Дружбы»,– сказал Николай. – Рим непредсказуем, и лучше его не дразнить.

– Я знаю,– сказал Агриппа.– Мой римский учитель истории говорил: «Ни один патриций не может быть уверен, что его самый доверенный слуга не начал день с того, что донёс в преторий о «тайных замыслах» своего хозяина».

– Именно так, – подтвердил Николай.– Но тебя-то твои подданные любят, ты для них – живой Хасмоней, а что ещё может пожелать себе правитель Иудеи!

***

В Тибериаду к Агриппе съехались пять царей: Антиох – царь Коммагены, низкорослый Сампсигерам – царь Эмесса, Котис – царь Малой Армении, Полимон – царь Понта и двоюродный брат Агриппы Ирод – царь Халкиды.

Пир получился замечательный. Гости наслаждались музыкой и ловкостью акробатов, провозглашали здравицы в честь царя Иудеи, придумавшего «Праздник Дружбы» и сражение гладиаторов-преступников.

Наместник кесаря в провинции Сирия Вибий Марс и бывший легат Апулин ехали и беседовали. Мул начальника кавалерии двигался рядом, но сам он не участвовал в разговоре. Конная охрана наместника, пылила сзади, стараясь удерживать постоянную дистанцию.

Бывший легат Валерий Апулин вернулся в Рим после того, как кесарь Клавдий по случаю своей коронации помиловал всех знатных людей, изгнанных из столицы его предшественниками, Тиберием и Калигулой. Апулин подал жалобу в суд и был оправдан.

– Почему же ты не добивался полного восстановления в правах?– спросил Марс.

– Не мог я находиться в столице, – лицо Апулина искривилось.– Там теперь другие римляне. Они изменились и по характеру, и даже внешне. Сегодня у населения более тёмный цвет кожи, люди более возбудимы, менее трудолюбивы, у них меньше развит командный дух, хотя, пожалуй, они более сообразительны. Но самым невыносимым для меня было видеть повсюду самодовольных вольноотпущенников – от них воняет рабством.

Апулин стал рассказывать, но Марс не слушал: размышлял о своём. Он получил донос, в котором говорилось: «Иудейский царь, мало того, что строит ещё одну стену вокруг Иерусалима, он ещё и пригласил в Тибериаду своих тайных союзников, чтобы подготовить бунт».

Марс вызвал начальника кавалерии, показал ему донос и велел собираться в дорогу. Днём раньше в Антиохию приплыл Валерий Апулин. Вибий Марс пригласил его отправиться с ним в Иудею.

– Агриппа? – переспросил Апулин.– Я должен на него посмотреть. Не тот ли это иудей, который служил у меня в легионе вспомогательных войск? Если это действительно он, то пусть ответит мне за навет. Все мои несчастья начались после его рассказов друзьям – а среди них был и наш нынешний кесарь, – о войне. Агриппа наговорил им, будто я специально увёл вспомогательные войска, бросив консула Вара в Тевтобургском лесу на полный разгром.

– Ты в этом уверен? – нахмурился Марс.

– Во всяком случае, на каждом допросе от меня требовали признания, сколько золота я получил за то, что увёл вспомогательный легион подальше от Тевтобургского леса.

«А вот я не уверен… Что если в доносе ложь?– думал Марс о своём.– Что если кто-то из моих врагов захотел выставить меня на посмешище? Вот и Апулин говорит, что этот самый Агриппа – друг кесаря Клавдия. Действовать нужно наверняка и очень осторожно. Если царь Иудеи умрёт, – только не сразу, не явно с моей помощью, – Рим пришлёт на его место нового правителя, наверняка прокуратора из всадников. Тогда я смогу не опасаться здесь заговора, потому что это будет римлянин, а не любимец иудеев Агриппа. Пока новый правитель освоится, кончится срок моего наместничества. А там – будь, что будет!»

– Как думаешь, Валерий Апулин, для чего они здесь собрались, в Тибериаде? – вдруг спросил Марс. – Агриппа прислал приглашение и мне, дескать, для укрепления союза с соседями, я приглашаю всех на «Праздник Дружбы». Ты не думаешь, что это подозрительно?

– Чего же здесь подозрительного: Праздник Дружбы?

– Между царями не бывает дружбы,– назидательно произнёс Марс.– Её придумал старец Гомер. Между царями может возникнуть только заговор против Рима, и это не раз уже бывало с галльскими и германскими вождями. Заговор, который я обязан вовремя разоблачить, – добавил он. – Помнишь, Тацит говорил: «Я молюсь о том, чтобы у разных народов продолжалась долго, если уж не любовь к нам, то, по крайней мере, ненависть друг к другу. С тех пор, как Рим прошёл зенит своей славы, боги не могут послать нам ничего лучшего, чем распри в стане наших врагов». А тут – Праздник Дружбы!

– Я не согласен с Тацитом, будто Рим уже миновал зенит своей славы, – покачал головой бывший легат.

– Какой-то отряд едет нам навстречу, – предупредил начальник кавалерии.– Остановимся, пусть подтянется алла.

Агриппе сообщили о приближении сирийского наместника Вибия Марса, и он вместе с гостями-царями выехал его встречать за семь стадиев[17] от Тибериады.

Агриппу предупредили, что Марс пребывает в раздражении, потому что его лошадь споткнулась и повредила ногу. Не доехав немного до наместника, Агриппа и его гости сошли с мулов и пешком направились приветствовать высокого римского начальника. Марс замер: он не ожидал встретить столько правителей из областей своей провинции вместе. Агриппа вглядывался в старика-воина рядом с наместником, стараясь припомнить, где и по какому случаю они встречались. Крупная красивая голова, правильный овал лица с высоким, иссечённым морщинами лбом, сходящиеся к переносице брови…

«Спрошу позже у него самого», – решил царь.

Зато бывший легат Валерий Апулин сразу вспомнил Агриппу, и давняя ненависть вернулась к нему так, что запылало лицо. Больше он ни разу не взглянул на иудейского царя, чтобы никак себя не выдать. О такой встрече он много лет просил богов. Теперь этот иудей никуда от него не уйдёт!

«Праздник Дружбы» продолжался. Со всех сторон гремели здравицы в честь великого Рима и кесаря Клавдия. Бывший легат Валерий Апулин куда-то исчез и появился только к концу пира.

***

Киприда едва поцеловала родителей и дочерей, передала всем подарки, а девочкам – письма от брата, спросила: «Где Агриппа?» и услышав: «В Тибериаде», выкрикнула хрипло: «Везите меня к нему!» Дороги, длившейся, как ни спешили, несколько дней, Киприда не заметила, ей казалось, что продолжается начатое в Остии возвращение домой, к прошлой жизни, какой она жила в Иерусалиме до отъезда в Рим. Временами недоброе предчувствие овладевало ею, и она требовала подгонять мулов, выезжать на рассвете и не тратить много времени на привалы.

– Где царь? – спросила Киприда, едва появившись в Тибериаде.

– На представлении во дворце Антипы. Там пять царей, наместник Марс и с ним какой-то важный господин не то из Дамаска, не то из Антиохии. Доложить о вашем прибытии?

– Нет! Нет! Я постою вон там под деревом, отдышусь с дороги. Запомни, меня здесь никто не видел.

– Слушаюсь, госпожа.

Она стояла в тени и наблюдала за входом в дворцовую кухню, совсем так же, как недавно в Остии смотрела на виллу Слепой Антонии.

«Сейчас успокоюсь и войду».

Но в этот момент запахнутый в темно-синюю тогу человек с военной выправкой, перебежал поляну и оказался у входа в дом. Что он тут делает? Человек ногой приоткрыл дверь, и тут навстречу ему вышел кто-то, кого Киприда рассмотреть не смогла, но догадалась, что эти двое были знакомы между собой. Военный что-то сказал мужчине, потом достал из тоги и передал свёрток, повернулся и направился к загону с мулами, где уже собиралась свита наместника Марса, чтобы возвращаться домой.

В мгновение Киприда поняла, что означали её предчувствия: Агриппу хотят отравить злодеи! Надо немедленно сказать Якову, что какой-то человек может отравить царя…

Но тут к ней вернулись картины любовных свиданий на вилле в Остии, о которых ей рассказали и которые она домыслила. Киприда никогда не смогла простить мужу той лёгкости, с которой он оставил её, беременную, с двумя маленькими дочками, и отплыл в Рим. Она молча выслушала его объяснения, но не поверила ни одному. От первой их встречи и до конца дней Киприда безоглядно любила мужа, но с той весны и уже навсегда к любви примешалась ненависть, и если верно, что расстояние между этими двумя чувствами – один шаг, она его делала каждый день, то в одну, то в другую сторону. Ревностью называют этот напиток, смешанный из любви и ненависти, от которого теряют голову люди даже с очень сильным характером. Киприда молила Бога вернуть ей мужа живым или только мёртвое тело для похорон в Святой земле – лишь бы ни одна крошка Агриппы не досталась никому другому, кроме неё. Мыслями своими она не делилась ни с кем, беседовала только сама с собой и в беседах этих всё яснее осознавала, как далеко может её завести ревность.

Киприда отшатнулась и оказалась внутри повозки.

– Домой! – приказала она. – В Иерусалим!

Так никто и никогда не узнал, что царица приезжала в Тибериаду на «Праздник Дружбы».

Гости разъехались. С дороги по пути в Антиохию наместник провинции Сирия отправил каждому из гостей Агриппы конного легионера с устным советом находиться в своей области и больше не собираться вместе.

Агриппа узнал об этом поступке Марса, и неприязнь между ними стала бы взаимной, но на следующий день после отъезда гостей царь Иудеи не смог подняться с постели. Резкая боль в желудке и рвота кровью, которую с трудом остановили прибежавшие лекари, предвещали недоброе.

Агриппа не вставал с постели, бредил, вспоминал Рим.

Потом боли утихли, но он ещё не мог поднять головы. Привезли дочерей. Царь посмотрел на них и слабо улыбнулся. Вслед за девочками пришли Яков, Элиэзер и другие приближённые. Агриппа узнавал их, потом опять впадал в забытьё. Все верили лекарям, а те обещали, что день-два, и царь опять будет здоров. Сам он вспомнил филина и не сомневался: это – конец.

Весть о болезни царя распространилась в народе, принеся скорбь. Вся Иудея постилась и просила Бога о выздоровлении Агриппы.

На третий день к Агриппе опять вернулось сознание. Он велел принести себе зеркало, долго держал его, не поднося к глазам, наконец решился посмотреть на себя и испугался: шероховатая дряблая кожа, бородавка на щеке, тонкие оттопыренные уши… Лицо в зеркале поразило его уродством.

Где-то в глубине комнаты он заметил плачущую жену и улыбнулся ей. Спросил: «Почему ты не в Риме?» и ничего не понял из её объяснений.

На следующий день царь приказал отнести его на вершину холма, откуда когда-то он любовался Галилейским озером. Носилки плыли мимо рощи вязов, и бордовые, пахнущие ночным дождём листья касались лица Агриппы.

Потом начался бред.

Эпилог

Промучившись пять дней, Агриппа умер. Через месяц ему должно было исполниться пятьдесят четыре года. В народе пошла молва: нашего царя отравил наместник Марс. Но Антиохия была далеко, и ненависть к наместнику вылилась, как не раз уже бывало, в неприязнь ко всему римскому и греческому. В Иерусалиме облили охрой мраморные статуи Аполлона и Минервы, отломали бронзовую голову богу войны Марсу и подожгли гимнасиум. Власти не принимали карательных мер, все гадали, как поведёт себя Рим, ждали вестей из-за моря.

А через несколько лет Иудея запылала восстаниями, и ненависть к Риму за разорённую страну, за сожжённый храм и разгромленный Иерусалим, за тысячи убитых и проданных в рабство жителей затмила память о недолгом правлении царя Агриппы.

Примечания


[1] Кесарь – неофициальное название главы римского государства.

[2] Страны на севере и востоке от Рима, завоёванные Августом.

[3] Данувий – совр. Дунай.

[4] Портик – выступающая часть здания, поддерживаемая колоннадой.

[5] Внутреннее море – во времена Римской империи так называлось Средиземное море.

[6] Заатар (ивр.) – чабрец.

[7] Праздник Шавуот (прибл. в конце мая) – по традиции, день дарения еврейскому народу Закона на горе Синай. Праздник Песах (русск. Пасха. Прибл. в начале апреля) – праздник Исхода из Египта, праздник свободы.

[8] «Пророки», «Млахим I», 5:5 (пер. Давида Йосифона).

[9] Теилим – (ивр.) Псалмы Давида.

[10] весталки – жрицы богини Весты, давшие обет целомудрия.

[11] левиафан – огромная, необыкновенно вкусная рыба, которую едят праведники в раю.

[12] Моше – в русской традиции Моисей 

[13] Тетрарх – управляющий четвёртой частью страны (Иудеи).

[14] День Искупления – древнее название Судного дня («Йом Кипур»).

[15] Миква – ритуальный бассейн.

[16] Царева Елена – мать Адиабаза, правителя небольшого азиатского государства Адиабены, принявшего иудаизм.

[17] Стадий – античная мера для измерения расстояния (прибл. полтора км).


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1903




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer10/Malkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Сергей Чевычелов
- at 2014-11-19 17:17:21 EDT
Борис Э. Альтшулер
Берлин, - at 2010-10-20 17:31:28 EDT
Давид Малкин становится с каждой публикацией всё лучше. На этот раз - прекрасная историческая повесть о последнем иудейском царе Агриппе.
Написано в лучших традициях историко-художественной литературы, с массой интересных деталей, со знанием исторической перспективы.
Получил большое удовольствие.
Виталий Гольдман
- at 2010-10-18 08:13:26 EDT
Монументальное исследование - на грани между художественным произведением и историческим. Грань тонка7я, но автору удается не поскользнуться.
/////////////////СЧ////////////////
Позволю себе не согласиться с вами, уважаемые коллеги!
Бесспорно, с художественной стороны произведение это безупречно, и читается с интересом. Но исторически оно не верно, и грань здесь не соблюдена. Может оно и ничего, что герои произведения цитируют Тацита, который родился на почти полтора десятка лет позже, но последние годы жизни Агриппы Первого отражены неправильно. Умер он не в Тивериаде после совещания царей. Он еще успел организовать какие-то игры в честь Клавдия в Кесарии Приморской и уже там, в Кесарии, он помер, возможно, от отравления (Флавий, Древности, глава 19). Можно спорить, что для историчности книги уважаемого Давида Малкина это не важно, но все же...

Борис Э. Альтшулер
Берлин, - at 2010-10-20 17:31:28 EDT
Давид Малкин становится с каждой публикацией всё лучше. На этот раз - прекрасная историческая повесть о последнем иудейском царе Агриппе.
Написано в лучших традициях историко-художественной литературы, с массой интересных деталей, со знанием исторической перспективы.
Получил большое удовольствие.

Виталий Гольдман
- at 2010-10-18 08:13:26 EDT
Монументальное исследование - на грани между художественным произведением и историческим. Грань тонкая, но автору удается не поскользнуться.