©"Заметки по еврейской истории"
декабрь  2010 года

Лея Алон (Гринберг)

В начале пути

Женщина рассказывала сказку. О курочке-рябе, что снесла золотое яичко. О деде и бабе, которым привалило такое богатство. Дед бил – не разбил, баба била – не разбила, а мышка бежала, хвостиком махнула и разбила яичко.

Фрима хмурилась, недоумевала. Сказка была для самых маленьких, а ей ведь уже скоро десять. Года два тому назад она прочла «Всадник без головы», «Замок Броуди» и множество других книг. А тут вдруг сказка о курочке-рябе. Дети вокруг посмеивались. Зачем пригласили в лагерь библиотекаря? Чтоб рассказывала им сказки?

Но женщина улыбнулась и закончила неожиданно: – А знаете ли вы, – сказала она, – что эта сказка о каждом из нас? Вот так случайно свалится на нас счастье. Мы бьем его, бьем, пока оно не разбивается.

– И вот тогда, – говорит Фрима Гурфинкель, – я поняла, что читать я не умею.

Она смотрит вниз, на скатерть, карандаш в тонкой руке чертит что-то на листе бумаги и кажется, что она обращается сама к себе.

Столик, за которым мы беседуем, примостился на стыке салона и внутренних комнат, куда она иногда уходит принести книгу, проверить цитату, потом возвращается, садится, чтобы продолжить беседу. Все это она делает без суеты, сосредоточенно, не отвлекаясь мыслью и не теряя нить разговора. Мир окружающих ее вещей прост, даже аскетичен, в нем чувствуется особая направленность всего жизненного уклада. Единственная неожиданная деталь – цветы. Настоящий сад на карнизе за окном. Окно незанавешено, и впечатление, что цветы здесь, внутри. Птицы, присев на ветку, грациозно раскачиваются и поют. Ничего здесь не изменилось с тех пор, как я пришла к Фриме лет семь тому назад, но следам сообщения в прессе о переводе на русский язык комментариев Раши.

Да и сама Фрима осталась прежней, выдержав испытание успехом, который ей принес перевод: та же спокойная естественность облика, тот же тихий разговор, та же мягкость улыбки. Светлая косынка покрывает волосы, глубокие, темные на бледном лице глаза говорят о внутренней сконцентрированности, о напряженной духовной жизни.

– Я, конечно, еще долгое время оставалась потребителем книг, – задумчиво говорит она. – Все приходит с годами. Теперь я понимаю, что самое главное, чему надо научить человека, – это умению читать и умению видеть.

Она мечтала научиться читать по-настоящему. А может быть, это было свойственное ей стремление проникать в суть вещей и оно проявлялось при чтении книг?.. Я спросила ее, как она пришла к религии.

«С раннего детства вера у меня была нисколько не меньше, чем теперь. Сейчас есть знания, и я понимаю больше разумом, а тогда была просто вера без поисков. Одно я не могу объяснить, как эта вера сохранилась во мне до 24 лет, до приезда в Израиль».

Когда она уже была студенткой Киевского иняза, ее отец купил Пятикнижие с переводом на немецкий язык. Немецкий она знала хорошо – возможно, даже была единственной на курсе, прочитавшей в подлиннике труды Карла Маркса. Но Тора ей оказалась не но силам.

«Это была единственная книга, столкнувшись с которой я не могла пойти дальше. Я закрыла ее и до Израиля больше не пыталась читать».

Фрима готовила себя к профессии переводчика с немецкого языка. И опытная преподавательница дала ей совет: «Деточка, – сказала она, – начинайте с детской литературы».

– Тогда я восприняла эти слова как тягчайшее оскорбление, – в глазах Фримы мелькнула улыбка, – и только теперь я могу оценить ее совет. Ведь детская литература требует точности выражения мысли, заставляет избавляться от лишних слов, учит объяснять.

Фрима Гурфинкель, первые годы в стране

В Израиль она привезла большие немецкие словари, думала переводить на русский немецкую литературу. Но очень скоро задала себе вопрос: почему не ивритскую? И вдруг, увлеченная поэзией Зелды, решила перевести ее стихи. «У меня тогда был период, когда все казалось легким. Сейчас я сама над собой смеюсь – я не понимала всей ее глубины, не понимала ассоциаций. Я приходила, и Зелда объясняла мне непонятные места – и, может быть, поэтому в переводах мне удалось передать больше, чем я понимала на самом деле».

Я спрашиваю, что у них было общего – у Фримы, молодой девушки, недавно прибывшей из Союза, и у Зелды, пожилой женщины, репатриировавшейся из России в двадцатых годах.

– Общим у нас с ней была не только русская культура, но и мироощущение. В восьмидесятом году Зелды не стало. И даже сейчас, когда уже прошли годы после ее смерти, мне все равно кажется, что она здесь. – Фрима долго молчит, опустив взгляд, рука снова вычерчивает какие-то фигуры на бумаге. – Между нами, – говорит она, – была очень большая близость.

Зелда помогла ей познакомиться с ивритской поэзией. Теперь, по признанию Фримы, она отошла от чистой литературы, но тогда была уверена, что нашла свою собственную стезю.

В семьдесят седьмом году, еще при жизни поэтессы, Фрима опубликовала часть переведенных ею стихов отдельной книгой. Во вступлении к предисловию она писала: «Есть стихи, которые вспыхивают глубоко внутри жгучей точкой. Она растет, разгорается и, вырываясь наружу, выливается на бумагу неровными торопливыми строчками. Такие стихи, написанные на одном дыхании, стихи-исповедь. В них страдание и тоска, в них наслаждение жизнью, высокое и чистое. Они причиняют боль, они доставляют радость».

Первые стихи Зелды Фрима принесла в журнал «Менора», и, познакомившись с ними, Павел Гольдштейн, главный редактор, почувствовал, как созвучен Фриме мир религиозной поэтессы с его сочетанием будничного и высокого, с его тягой к иудейской символике. Фрима была намного моложе его самого, прошедшего сложный жизненный путь, отсидевшего 17 лет в сталинских лагерях и тюрьмах за свое письмо в защиту Мейерхольда. Но их роднила глубокая любовь к русской культуре, пробудившееся иудейское восприятие мира.

Павел Гольдштейн предложил ей начать с переводов статей раввина, поэта и философа Авраама Ицхака А-Коэна Кука, которого сам очень любил. И Фрима приняла его предложение. Спустя некоторое время у них почти одновременно возникла мысль о переводе комментариев Раши.

– Русская культура, – говорит Фрима, – это мое прошлое. Даже если я не открываю книги, она все равно со мной. Сны я вижу на русском и на иврите, смотря по ситуации, – и тут же после паузы добавляет, стремясь, как всегда, довести мысль до логического конца, – но никакой активной роли в русской культуре я никогда не играла.

Так одной фразой она перебросила мост от прошлого к настоящему. Рассказывая о себе, Фрима сознательно отсекает все лишнее, как бы обнажая суть.

– Действительно, я интересуюсь многими вещами, в частности еврейской философией, этикой, мистикой. Для меня это одно целое. Я все это называю словом «Тора». И на самом деле, ведь Тора, иудаизм – безбрежный океан. В этом океане есть много капель. Каждой капли хватило бы, чтобы заниматься ею всю жизнь. В детстве я была полностью лишена возможности получить еврейское воспитание, еврейское образование. И сейчас меня интересуют совершенно противоположные направления. В конце концов, источник у всего один. И самый великий рационалист, и самый великий мистик встречаются в одной этой книге, которая начинается со слов: «В начале сотворил Бог...»

То был первый период ее пребывания в Израиле. Она просыпалась по утрам с ощущением счастья, легкости. Включала израильские песни, наслаждалась звуками языка. Начала заниматься в Иерусалимском университете и собиралась работать над диссертацией. Случайно попала на урок по Торе, который вела профессор Нехама Лейбович. Потом в рамках университетского курса стала посещать еще один ее урок. Фрима говорит не «лекция», а «урок», сознательно не употребляя слово «профессор» в сочетании с именем Нехамы Лейбович. Для нее она прежде всего учитель Торы. Нехама Лейбович научила ее умению читать Тору, дала в руки ключ и показала, как им пользоваться.

– К Торе есть несметное множество подходов, и этот подходил именно мне, казался наиболее близким, может быть, для меня единственно возможным.

– Что было бы, если бы не эта встреча? – любопытствую я.

– Тогда, возможно, мой путь был бы иным, – спокойно отвечает Фрима, – хотя в свое время мне казалось, что это мое собственное решение, независимое от обстоятельств...

Фрима Гурфинкель (справа) и профессор Нехама Лейбович

Однажды в пустыне, в том месте, где холмы мягко расходились во все стороны и рождалось впечатление развилки и столбовой дороги, я увидела колодец. Обнесенный деревянной оградой, с ведром на веревке, опущенной вниз, он простоял здесь три тысячи лет. Вокруг него было живое зеленое плато, как всегда возле воды в пустыне. Здесь останавливались караваны. И путники бросались к колодцу, черпали воду, пили сами, поили верблюдов и лошадей.

Когда-то пастухи вырыли этот колодец, пробили в песках пустыни путь к воде. И вот теперь она поила страждущих в дальней дороге.

Кому-то дано быть первым на пути к живому источнику, пробиться к нему самому и оставить тем, кто идет следом...

Помню, как возила с собой брошюры в строгой белой обложке, каждая из которых была переводом комментария Раши к недельной главе Торы. Тоненькая книжечка читалась медленно. Я ловила себя на том, что десятки раз застреваю на одном месте, открывая новый подтекст. Подобно стихам, строки западали в память, возвращая к себе по многу раз. Черный – выделенный шрифт – текст Торы, светлый – комментарий Раши, но трудно было отделить одно от другого, ибо они как бы сливались в единый текст.

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?» это слова Пятикнижия. – «Спросил, чтобы вступить с ним в мирный разговор, быть может, он раскается и скажет: "Я убил его и согрешил перед Тобой". Он же сказал: "Не знаю. Разве сторож я брату своему?"» Это уже комментарий Раши.

Для того, кто не читал прежде Тору, перевод комментариев Раши открыл к ней дорогу, помог заглянуть в суть космического этого мира. Не случайно к Фриме хлынул поток писем от рассеянного по всему свету русского еврейства, с благодарностью, восхищением, пожеланием здоровья. Да и здесь, в Израиле, это была своего рода сенсация. Классический комментарий Раши – Рабейну Шломо Ицхаки – к Торе был написан более девятисот лет тому назад. Переведен на многие языки, и только на русский ни одна из попыток его перевода не увенчалась успехом. И вот молодая женщина, каких-то пять-шесть лет назад не знавшая ни единой ивритской буквы, выполнила то, что до нее не могли сделать знатоки иврита и Торы.

Я как бы вижу ее сегодня, спустя годы, на вечере, посвященном окончанию ею перевода комментария к первой книге Пятикнижия. Разительный контраст между торжественностью обстановки, в которой выступал Ицхак Навои, тогда президент Израиля, исследователи Торы и иврита, раввины, новые репатрианты, – и Фримой – с ее углубленным взглядом, внутренней тишиной, сосредоточенностью. Казалось, в этот момент она была далеко отсюда. Может быть, в сердце своем возносила молитву благодарения, которую потом, начав свое выступление, произнесла вслух.

– Вы, женщина, взялись за труд, который по сложившейся традиции отводился мужчине. Вы как бы сломали эти каноны. В чем была специфическая трудность перевода комментария для вас? — спрашиваю я Фриму, пытаясь проникнуть в ее рабочую лабораторию.

– Комментарий Раши доступен и прост на первый взгляд, – объясняет она, – но эта доступность чисто внешняя, потому что, изучая Раши, каждый видит в нем столько, сколько он способен постичь, и чем больше человек углубляется, тем больше сокровищ он открывает для себя. Существует несколько сотен комментариев к комментарию Раши, и мне предстояло выбрать тот минимум, на который я буду опираться. А потом составить обобщенный комментарий, чтобы разъяснить то, что является трудным, вызывает вопросы, нуждается в дополнительных объяснениях. Раши часто обращался к агадической части Талмуда, но в то же время он с первых же шагов заявлял, что намерен дать прямое толкование. Я начала изучать Талмуд. Кроме того, мне пришлось работать над трудами по терминологии.

В ее взгляде соединяются ум, печаль, живость. Фрима улыбается, глаза ее излучают тепло и свет, а сама она кажется хрупкой, беспомощной, но вот взгляд потемнел, ушел в себя – и перед тобой уже другой человек: сильнее, старше.

Я не раз слушала ее на семинарах по иудаизму. Фриму нельзя было назвать лектором, скорее учителем Торы, умевшим, убеждая силой своей логики, подвести слушателя к главному. Может быть, это то, что ее покорило в профессоре Нехаме Лейбович. Когда-то расстояние между ними ей казалось пропастью, теперь это так же, как было с Зелдой, – «очень большая близость». Два учителя Торы, которых отличает друг от друга жизненный опыт, возраст и накопленные знания.

Фрима продолжала работать над комментарием, но уже зрела в ней уверенность, что она должна переводить его вместе с Торой. Было естественно соединить их – текст и комментарий. Но нужно ли переводить Тору заново, когда есть много других переводов? «Да», – ответила она сама себе. Новизна ее труда будет в том, что перевод Торы она преломит через призму комментария Раши.

...И снова имя Фримы Гурфинкель прорывается на газетные страницы с их мгновенным откликом на события: торжественная церемония в Доме президента Израиля Хаима Герцога в честь окончания ее перевода. Пройден путь длиною в шесть лет.

И оглядываясь назад, Фрима признается, что не представляла, насколько эта работа окажется сложной и сколько потребует душевных сил, какие трудности придется преодолеть.

– Разумеется, – говорит она убежденно, – если бы я знала, то не решилась бы. Тогда же, насколько я себя помню, было очень большое воодушевление, счастье открытия огромного нового мира. В такой ситуации человек не обращает внимания на трудности.

У Фримы поразительная способность – она работает иногда по 16 часов в сутки. Кроме переводов, ведет уроки Торы на иврите и семинары для новых репатриантов на русском языке.

В минуты откровенности Фрима призналась, что не любит уезжать из Иерусалима. Тот духовный заряд, который Иерусалим дает, помогает работать, но одновременно требует и обязывает.

Мне подумалось, что недаром еврейские наставники, утверждавшие, что подход к иудаизму требует напряжения духовных сил и внутренней дисциплины, проводили параллель между корнями «эмуна» – вера и «имун» – тренировка.

– А душевное спокойствие – дает ли религия вам душевное спокойствие? – спрашиваю я.

– Насколько я понимаю сущность веры, она не призвана дать человеку спокойствие. Нет, с моей точки зрения, нет. Вера – это постоянное испытание, поиск, борьба с самим собой. – Фрима задумывается. – Человеку свойственно подчинять себе природу, властвовать над другими людьми. Я знаю иной вид власти, который дается намного труднее, – власть над самим собой. – Она говорит медленно и тихо, паузы затягиваются, и кажется, что она внимательно вслушивается сама в себя. – Об этой борьбе я и говорю. Это постоянный самоанализ, стремление подняться еще на одну ступень, еще на одну ступень. Я не жду никаких озарений, великого света, великого счастья. Но в жизни нужно постоянно помнить, что высоты достигают ежеминутными, ежедневными усилиями, казалось бы самыми простыми. Может быть, я уже не в самом начале пути, но все же в начале. Знаете, есть такое высказывание: когда человек хочет встретить Бога, ему нужно просто выйти на улицу и встретить другого человека, который является творением Божьим. И здесь, действительно, великое и малое встречаются вместе. Если я говорю о борьбе, то, между прочим, это и есть столкновение малого и великого, обыденного и святого, праздника и будней. И, разумеется, в такой ситуации нет спокойствия, нет самоудовлетворенности и нет умиротворенности. Есть постоянный порыв и есть вот то пробуждение, которого я ждала много лет. Кончился сон и началась жизнь...


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1282




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer12/Alon1.php - to PDF file

Комментарии:

Lena
Israel - at 2010-12-10 12:47:05 EDT
Просто замечательно! Большое спасибо!
Герцкис
- at 2010-12-08 11:05:52 EDT
Поддерживаю идею!
Марк Фукс
Израиль - Wednesday, December 08, 2010 at 04:51:12 (EST)
выдвинуть в число претендентов на звание победителей конкурса «Автор года 2010» в номинации «Израильские хроники» - Лею Алон!
Лея Алон – известный израильский журналист, который последовательно проводит свою линию! За последний интересный рассказ о блестящем переводчике Фриме Гурфинкель, чьи главы из новой книги опубликованы в этом же номере, особенная благодарность!