©"Заметки по еврейской истории"
декабрь  2010 года

Наталия Дараган

Либерализм как образ жизни

Либеральные ценности на удивление мало популярны среди бывших советских граждан как оставшихся на постсоветском пространстве, так и поселившихся за рубежом. Когда я вспоминаю, как малочисленно было развернувшееся в перестройку движение за отмену смертной казни, когда вижу как легко и охотно русские израильтяне отдают свои голоса за сильное государство и отмену демократических свобод, мне становится обидно за своих соотечественников. Ведь всех нас когда-то учили: «Человек – это звучит гордо!», «человек – мерило всех вещей», бедным и слабым надо помогать и т. д. и т. п. На фоне общей неутешительной ситуации Рашид выглядел каким-то сказочным принцем. Кстати о принцах: Рашид говорил, что по чистой случайности он оказался и князем и евреем, поскольку отец его был кумыкским князем, а мать – еврейкой, а если бы все случилось наоборот (отец еврей, а мать – княжна), то он не был бы ни тем и ни другим. И он всегда помнил, что могло бы быть наоборот.

То, что не могло быть иначе – это его потрясающее образование и всесторонняя эрудиция, далеко выходившие за рамки того, что дает своим выпускникам МГУ. Рашид гораздо большего добился самообразованием, чем вынес из университетских аудиторий, и сохранял способность учиться и живой интерес ко всему новому в течение всей его жизни. Поэтом неудивительно, что он возглавил Еврейское историческое общество в те годы, когда научиться этому еще было негде, а участвовать в его деятельности могли лишь смелые одиночки. Мы познакомились с Рашидом в 1980 годы, работая в соседних институтах АН СССР, он во всеобщей истории, а я в этнографии. В 1984 г. мне надо было защищаться, а рецензентов найти было трудно, поскольку работа немалая и не оплачивалась никак, но коллега Александр Кожановский, учившийся с Рашидом в одном классе, обещал «Рашид добрый, он тебе напишет», и действительно, он как-то фантастически быстро прочел и отрецензировал 200 страниц. Потом я убедилась в том, что он обладал навыками быстрого чтения.

Еврейские дела затронули меня лишь по касательной, я тогда была увлечена открывшимися с перестройкой возможностями политической деятельности – карабахским кризисом, который вскрыл многие противоречия национальной политики, движением за отмену смертной казни. Но быть совсем в стороне не удалось, поскольку я работала в одном секторе с Михаилом Членовым и в одной редколлегии с Игорем Крупником, а их увлеченность просто не позволяла окружающим евреям оставаться равнодушными. Общение с Рашидом было более или менее опосредовано этими замечательными людьми, а потому я его не разглядела в те годы, хотя и обратила внимание на его потрясающую эрудицию.

По-настоящему близко мы познакомились уже после моего переезда в Израиль, куда Рашид регулярно наведывался для участия в Конгрессах еврейских наук и в других конференциях. По окончании этих мероприятий он обычно задерживался на несколько дней – неделю и останавливался у нас, чему я несказанно рада. Вот тогда мне и довелось оценить его живой ум, легкий характер и талант общения с людьми.

Рашид удивительно находил общий язык не только со всей нашей пестрой семьей, но и со всеми людьми, которые случайно или закономерно оказались рядом с ним у нас дома. С моей дочкой, переживавшей тогда период подросткового нигилизма, он вполне серьезно обсуждал ее жизненные планы, которых как нам казалось, у нее нет и быть не может. С моим мужем он на румынском дискутировал о философских концепциях Петре Цуци и Эмиля Чьорана. Мне давал почитать двухтомник Константина Кавафиса с переводами на польский. Эти переводы хвалил Иосиф Бродский в одном из своих эссе. Уважать ребенка, считаться с любым мнением было для него совершенно естественно. Как-то у нас в гостях был араб-христианин из Назарета и Рашид с немалым знанием дела обсуждал с ним достоинства разных католических школ. В другой раз оказались новые репатрианты, обиженные МВД: муж-еврей из Казахстана, жена-украинка из Киева и ее сын от первого брака. Понятно, что МВД пыталось не признать их семьей и не давало никому из них гражданства. Рашид, к моему удивлению, принял живейшее участие в их судьбе и во все последующие приезды неизменно справлялся о них.

Обычно он садился с огромной амбарной книгой, где были записаны все его знакомые со всего света, к телефону и застывал там на несколько часов. Причем среди его партнеров оказывались как легко вычисляемые лица – сотрудники Еврейского университета, преподаватели еврейских дисциплин в диаспоре, так и совершенно экзотические персоны, например, жена индийского посла. Ни о ком он никогда не отозвался с пренебрежением или уничижением, максимум, мог удивиться тому или иному поступку. Конгресс еврейских наук вообще не вполне академическое мероприятие, всякий, кому есть что сказать о любой еврейской общине и любом явлении еврейской культуры, может принять в нем участие. Поэтому некоторые секции получаются скорее научными, а некоторые скорее сентиментальными. Таковы, например, секции израильского краеведения, языков идиш и ладино. Рашид неизменно посещал «сентиментальные» секции. Я помню его после секции ладино в окружении латиноамериканских старушек в немыслимых нарядах и украшениях. Но и в такой компании он чувствовал себя как рыба в воде.

Вещи при соприкосновении с Рашидом теряли свою вещественную предметность и превращались в платоновские «сущности», которые носятся в надземном мире.

Остановившись у него в один из своих приездов в Москву, я спросила, играет ли он на том концертном рояле, который стоит у него в гостиной. Нет, – сказал Рашид – это память о маме. В другой комнате стояла замечательная детская библиотека на английском – это память о бабушке, – сказал он, – впрочем, если хочешь отсюда что-нибудь – бери. Я сказала, что в другой раз, трудно было разрушить эту целостность. Он рассказывал, что его мама, модистка по профессии и коммунистка по убеждениям, приехала из Великобритании в Советский союз, прихватив с собой соломку и тесьму, чтобы шить шляпки первым леди Советского государства. Соломка, конечно, истлела, но тесьму он тоже хранил, как память.

И в нашем доме сохранились некоторые вещи, напоминающие о Рашиде. Это не свитера и тапочки, которые он часто забывал – те я ему передавала с оказиями – а нечто гораздо более романтическое. Как-то он приехал в январе и собрался после конференции в Эйлат. Зачем ты туда поедешь, – спросила я – пусто, скучно и купаться нельзя. Вода-то постоянной температуры, - ответил он, – я буду плавать под водой с аквалангом, изучать подводный мир. Те, кто помнит его по комплекции похожего на Карлсона, который живет на крыше, вряд ли подозревают, что он занимался хоть каким-либо видом спорта. Тем не менее, чтобы узнать нечто новое, он не жалел никаких усилий. Вот и дайвинг оказался ему по силам. Ну привези тогда ракушек со дна Красного моря, – попросила я. Рашида уже нет с нами, а ракушки лежат причудливой россыпью под окном…


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 733




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer12/Daragan1.php - to PDF file

Комментарии: