©"Заметки по еврейской истории"
Апрель  2010 года

Михаил Хейфец

Советская жизнь: Опыт и мысли

(Окончание. Начало в № 2 (125) и сл.)

…пока мне рот не забили глиной,

Из него раздаваться будет лишь благодарность.

Иосиф Бродский

***

«Самиздат» постоянно приносил всё новые и новые стихи Бродского. Он вернулся из ссылки, но мы ни разу, помнится, не встречались после его Норенской – до самой Америки (в 1988 году). Иосиф теперь – после процесса и стенограммы Фриды Вигдоровой – стал знаменитым, его буквально все знали, имя было у каждого литератора на губах, поэтому я старался, как у меня принято, оказаться подальше. Да и он, во всяком случае, так думалось – тоже не стремился к общению. Однажды я даже начал сам с собой разбираться, в чём причина взаимного и явного отдаления, и решил (возможно, ошибочно! Признаю заранее), что загвоздка скрыта в некоем давнем эпизоде, случившемся на киностудии «Леннаучфильм». Это произошло, думаю, году в 62-м, не помню точно, но когда. Мельников уже снял «Кибальчича», это точно. Меня пригласил на студию редактор, Виктор Кирнарский: «Миша, у нас работает опытный, уважаемый режиссёр, и он вдруг заявил, что надоели ему старые авторы, и он хотел бы заказать сценарий кому-то из молодых, из новичков. Я подумал, что ты как раз и можешь подсказать в авторы кого-то из своих друзей…» Конечно, я был рад кому-то из «своих» помочь! Вошел, помню, в кабинет Виктора немолодой господин, по фамилии, кажется, Гайворонский, и я приступил к речеизъяснениям. Заливался лесной птичкой, характеризуя талантливых ленинградских ребят, – какие они все одарённые и какие все умные… В самом конце высказался: «Самого талантливого человека в Ленинграде зовут Иосиф Бродский. Если именно ему вы можете что-то заказать, как-то помочь, то окажете человеку великую услугу. Потому что Бродский не окончил и восьми классов, ушёл работать, и сами понимаете, как смотрится это в еврейской семье, родители считают парня совсем пропащим, а он такой, что талантливей я не встречал никого в жизни… Адрес…» – «Не нужно, – прервал Гайворонский, – я знаю адрес (и назвал и адрес, и телефон!). Это мой племянник. Мы, действительно, в семье считали его неудачником, но если уж такой человек, как Вы, верите в Иосифа, возможно, мы ошибались…» Вот такой получился компот в жизни, и я не вспоминал о нём до 1973 года, просто и элементарно забыл, мало ли, о чём приходилось болтать, тем паче на студии, но когда Володя Марамзин притащил мне (для написания предисловия) три составленных им тома лирики Бродского, я внезапно наткнулся там на сценарий фильма, если не ошибаюсь, «Сады Павловска». В примечаниях, сделанных Марамзиным, говорилось, что главк в принципе одобрил сценарий, но рекомендовал поменять закадровый текст… Всё-таки талантливые люди работали в этих главках! Ведь имя Иосифа никому в Москве не могло быть известным, у них сработала некая интуиция – неприятие таланта в чистом виде. Это всё, конечно, рассуждения в сторону, но в принципе Иосиф виделся мне тогда (и до сих пор!) человеком, который принципиально недолюбливал лиц, что пытались ему «помогать пробиться». Знаю, что такое мнение отвергает Евгений Рейн, но мне всё-таки казалось именно так. Есть такой тип в человечестве (таким, например, был композитор Рихард Вагнер), таким виделся и Иосиф. Отсюда, к слову, я выводил в значительной мере его неприязнь к Евгению Евтушенко, пытавшемуся печатать его в «Юности», или к Анатолию Рыбакову и другим «доброжелателям», на самом деле людям вполне искренним…. Это понятно: попытки неизменно кончались либо советом, как подправить стихи, чтобы «приспособить к реальной власти», либо завершались отказами редакций, унижающими самолюбие творца, знавшего для самого-то себя, чего он стоит… В общем, охлаждение наших отношений я приписывал той попытке «пробить» поэта в кино! Прав или неправ – кто ж теперь узнает?

Присутствовал я, конечно, и на чтениях стихов в Союзе писателей, вообще старался не пропускать «бродячих стихов». Да и самая жизнь Иосифа постепенно становилась любимой темой городских сплетен – среди литераторов, по крайней мере. Помню, например, как пришедший ко мне в гости прозаик Володя Марамзин вдруг стал обсуждать со мной, ни с того ни с сего, историю «с Мариной и Димой», причем говорилось так, будто я просто не могу не знать, кто из них есть кто и в каких с кем отношениях, но знаю даже и подробности… А я просто ничего не знал – даже этих имен. Кто есть Дима, как его фамилия, да и про Марину не слышал (хотя про неё Бродский иногда загадочно намекал, мол, есть у меня «женщина»!!!)). «Ну и что, – говорил мне запальчиво Марамзин, – конечно, она всё решала сама, это так, но он-то, он-то как мог!!!» (Он – имелся в виду таинственный Дима). Рассуждения Володи мне запомнились, как видите, на десятилетия, – именно потому, что сам Марамзин отнюдь не страдал домоседской этикой в сексуальных вопросах или какой-либо строгостью в собственной супружеской жизни (жену – очень любил, страстно и прочно, что не мешало изменять ей едва ли не каждый день с любой встречной-поперечной, изъявившей косвенное согласие). И вдруг – Володя кого-то осуждает за секс?!… Я-то напротив всегда исповедовал принципы, что называется, добропорядочного советского мещанина, и отсюда вытекало, что «жена друга есть существо неприкосновенное». Иначе, думалось, просто жить нельзя, невозможно встречаться с людьми, доверять кому бы то ни было… Поэтому, соглашаясь в принципе с Марамзиным, что «она сама решила», и причем тут Дима, вдобавок и понимая, что вообще-то любить Бродского, наверно, трудно, с его непредсказуемым материальным положением – без жилья, без зарплаты, плюс с поэтическим темпераментом, который Бог весть куда способен человека занести, – и нисколько не осуждал именно Марину за разрыв, её-то как раз я, воспитанный в мещанском духе, вполне понимал и ей сочувствовал. А вот неизвестный Дима напротив не пользовался уважением – никак. Посягнуть на подругу своего друга – мерзость была в моих глазах. Только много-много лет спустя, прочитав воспоминания самого Бобышева, я понял, что он был сильно оскорблён Бродским – в достаточно случайном, правда, разговоре (у поэтов подобная штуковина – дело самое привычное), и после не считал Бродского другом, а напротив, подсознательно желал как-то отомстить за грубость. И, наверняка, конечно, самолюбие задевала всё растущая разница в восприятии стихов питерской публикой между начинавшими некогда, как равные, а сейчас Бродский ушёл ввысь, а он… Ну, как же не поквитаться с бывшим товарищем? Хотя бы бессознательно… А тут подвернулся такой случай – благо, «она сама решила»! Вообще о разнице между мной и Бродским я иногда задумывался. Все-таки оба мы сочинительствовали в Питере… Разница наша возникла, естественно, из принципиальной противоположности натур. Отразилось она даже в книгах, которые мы читали… Иосиф, скажем, в юности занимался индийской философией, весьма популярной среди молодых людей, – мне тоже дали почитать эти тексты (Травинский, естественно!), но они не произвели на меня яркого, да, правду сказать, никакого впечатления… Так, умствование! Ну, а Иосифа, напротив, поразили по самой своей сути. Позже он неимоверно увлекался Шестовым – до самого конца, насколько мне известно, почитал его любимым мыслителем, даже как стилиста прозаических текстов весьма и весьма его уважал. Возможно, за то, что Шестов писал философские книги нормальным русским языком – без коконов философской витиеватости. А я-то как раз ни одной книги Шестова не читал (в то время), и самое фамилию знал только как одну в ряду не слишком близких мне «сменовеховцев». Я как раз больше крутился в кругу «изучателей» Маркса, Энгельса и всей этой школы – Ленина, например, все тома перечитал…. Т. е. самые наши натуры диктовали разный круг философских интересов. Но и сами философы, как мне видится нынче, в немалой степени определяли пути развития наших натур и особенности наших жизненных путей.

Чему, например, мог научить Шестов Бродского? Что окружают людей законы природы и общества, так называемая Необходимость мира (горячее обжигает, стакан, выпавший из рук, разбивается о землю…). Весь мир управляется Необходимостью, которая давит на наши натуры, на наше Я, на то, что нам хочется делать самим – Необходимость же вынуждает личности себе подчиняться. Это всякий знает без философов. Ничего здесь ни умного, ни оригинального нет... Но Шестов учил важному – вовсе не обязательно для личности соглашаться и уступать Необходимости, вовсе не требуется маневрировать в жизни, чтобы выжить в столкновениях с нею или изменить так, чтоб возможным оказалось выжить. Мученик Иов высказал Богу своё «нет» – вопреки мнению самого Бога, вопреки законам, которые по воле Бога управляют миром. Вопреки этой самой Необходимости! И – оказался победителем. Бог смирился с тем, что был неправ, Бог уступил воле Иова – и всё утерянное ему вернул. Если у тебя хватает воли и мужества сопротивляться Необходимости своей отчаявшейся душой – ты можешь победить как бы очевидную Необходимость мира. Ты можешь, ты смеешь жить так, как велит твоя душа! Ибо на самом деле мир Бога – непредсказуем для человека, и в чем заключается Его Необходимость, есть лишь догадка, сама по себе, разумеется, разумная, но вполне возможная, что и ошибочная. И если ты настаиваешь на своём, то, возможно, именно ты прав – даже с точки зрения этой самой Необходимости мира! И – способен победить то, что выглядит неодолимым…

Иосиф в это поверил и жил так, как ему хотелось жить, как диктовала его душа. Это не означало, что он жил якобы легко, о нет! Да, он хотел писать стихи – и писал их, он хотел писать именно такие стихи, которые нравились ему самому, даже если за них ни черта не платили. Когда предлагали выпустить в свет какую-то подборку и заплатить за это деньгами и славой, общественным признанием, он требовал, чтоб эта подборка соответствовала его ощущению вкуса, его чувству поэтики, а не интересам редакции. Это виделось абсолютно невозможным требованием в условиях советской жизни – невозможным и в любой жизни, и в любой стране, но уж в советской-то – особенно. За такое овеществление своей свободы он получал огромное вознаграждение – например, возможность писать такие стихи, какие только он один и мог написать. Что очень и очень немало – и, возможно, только человек, живущий по Шестову, способен получать такой дар Свыше. Но и жертвы в ответ требовались громадные!! Иосиф, насколько я понимаю, жил преимущественно за счет родителей (а ведь с детства тяжело переживал, что в семье постоянно не хватало денег, он отнюдь не был паразитом по натуре), и «двух рублей давно не видел вместе», одевался в шмотки, которые привозили иностранные друзья (небольшое оно счастье, по правде говоря)… Он, по сути, принёс в жертву своей воле и свою внетюремную свободу (ничего ведь не стоило устроиться на какую-нибудь фиктивную работку, чтобы получить оттуда справку для милиции – я точно знаю). Более того – возможно, он из-за своего упорства потерял самое главное в жизни – первую любовь. Ведь можно более чем понять его Марину – как связывать судьбу с человеком без зарплаты, живущим в углу за книжным шкафом у родителей?

Да, собственно, и самоё острую неприязнь партии он вызвал именно этим свойством – желанием жить, как ему хочется. Как говорил герой пьесы А. Гельмана «Премия», крупный начальник, в адрес простого рабочего-слесаря: «Почему ему можно всё, а мне – ничего!» Им, партийцам, ведь никто не позволял жить по своей воле! Когда Иосифа вызвали до ареста на беседу к секретарю райкома (видимо, к Косаревой) – он ей признался: мол, мне до вашей партии дела никакого нет, но и вам до меня тоже не должно быть дела. Как ей услышать такое – «вы до меня не должны касаться»!! Чтоб наша родная коммунистическая партия такое стерпела?! Да он по минимуму от неё отделался, говоря честно… Только потому, что они его всерьёз не приняли – как же, у него нет образования. Жулик, наверно… Я говорю совершенно всерьёз.

Я же вёл принципиально иной образ жизни. Старался выжить. Хватался за любую работу: писал за генералов и полковников, и летчиц, делал статьи о Достоевском или большевиках, сочинял рецензии – официальные и внутренние. Делал всё, за что соглашались платить деньги и где не требовалось грешить совестью. Поэтому мог купить кооперативную квартиру, женился по любви, родил двух детей и воспитывал их… Хотя отлично понимал дурную совместимость свою с той действительностью, что нас окружала, понимал историческую обречённость и временность окружающего мира. Но, по правде говоря, не верил в скорый конец – мне виделся скорее испанский или османский вариант, когда некогда прославленная и непобедимая империя вдруг, неизвестно с чего, казалось бы, на вершине могущества теряла силы и волю и… Нет, не погибала, но гнила изнутри, и, оставаясь по-прежнему живой, выпадала из мировой истории, превращаясь в третьестепенную державу – неизвестно почему. Такой процесс мог длиться веками, и я совершенно не верил Амальрику, когда прочитал его «Просуществует ли СССР до 1984 года». Не поверил, что, мы – мы сами? – увидим конец империи. Мы лично? Нет, это выглядело слишком мечтательно…

Мне возражал Борис Стругацкий: «Мишка, а я надеюсь на экономику…»

***

Удивительно, как быстро забываются значительные события!

1968 год видится сегодня временной вехой, когда решилась судьба Советского Союза: быть ему или не быть. Союз сам и выбрал – не быть! Никто иной – сам…

Стремительный темп, который придал стране в 50-е годы Никита Хрущев, уже в конце его правления начал замедляться, тормозиться – собственно, тем и объяснялись рывки и инициативы Никиты из стороны в сторону. Лидер сам чувствовал сбой системы, искал что-то новое, внешне революционное, но никак не мог обнаружить – или решиться на что-то принципиально новое. Самое свержение лидера партии: тоже обозначило, что эра Хрущёва кончилась, его рывок в будущее исчерпан, нужно искать принципиально новые подходы. Однако правящий слой, захвативший власть в конце 1964 года, оказался не в силах решить ничего – ну, абсолютно ничего! С одной стороны, они как бы понимали, «надо что-то делать», с другой – никому делать нечто кардинальное, смелое, новое не хотелось! Вернее, хотелось-то вроде бы и хотелось, но боязно. Очень боязно! Назревавшие реформы диктовали отказ от коренных догматов социализма, во всяком случае, в том виде, как их формулировал Ленин… Он же первым и столкнулся с кризисом социализма – едва лишь взял власть! Ленин на самом деле верил – как позже поверил Никита – что если передать фабрики и заводы в собственность трудовым коллективам, то Россия обгонит мир по темпам производства, это сделается социализмом – более передовой, более гуманной и более стремительной системой в развитии общества. Требовалось лишь выждать – скажем, полгода, пока рабочие наладят систему управления – и, в это верил Ленин, начнётся рывок вверх, и все увидят преимущества нового порядка. Ленину безоговорочно доверились и окружавшие его политики, им единодушно думалось, что он интуицией, инстинктом великого народного политика прозревает будущее (об этом вспоминал непосредственный свидетель из числа «поверивших» – Лев Троцкий). На удачу для Ленина, началась гражданская война, и вождю стало не до социальных поисков – требовалось выживать немедленно (или отправляться всем гамузом на виселицы и к «стенке»)… Социализм почти сразу заменили государственным капитализмом – идеальной системой для ведения военных действий. Ну, а после войны Ленин вынужден был согласиться с предложением Троцкого ввести НЭП, т. е. всё-таки разрешить частично капитализм, хотя и взнузданный государственным хомутом. Но всё-таки мера сработала, страна стала возрождаться и выживать…

После Ленина явился во власть Сталин, готовивший страну к новой и неизбежной, как виделось, войне с остальным миром. И снова ввёл тотальный государственный капитализм, охвативший не только промышленность и сферу услуг, как делали в гражданскую войну, но сельское хозяйство тоже. Судя по разным признакам, Сталин разбирался в сельском хозяйстве примерно на том же уровне, как в военном деле… Трактор сработает всё, что нужно, и тогда продуктов окажется вволю – такой ба внутренняя логика! Крестьянство терроризировали и разорили, объединили в коллективы, которые де-факто работали конторами по конфискации продукции, выработанной на полях и фермах. Естественно, процесс привел сельское хозяйство примерно в такое же положение, в каком оказалась Красная армия к июню 1941 года. И с такими же примерно последствиями, но их-то изжить не посмели… До самого конца – не решились.

Никита Хрущев попытался выправлять назревавшую продовольственную катастрофу. Но у него не хватило – возможно, власти, возможно, мужества, а, возможно, просто нужных знаний и понимания ситуации, чтобы распустить колхозы и вернуть Россию к частному фермерству а ля Столыпин – или как решился сделать (позже него) Дэн Сяопин в Китае. В 50-60-е годы ещё оставались в России живые работники, умевшие руководить собственным хозяйством – мне думается, такая реформа была возможной…. Как подсказывает исторический опыт, существует некий временной период, в течение которого хозяйство можно восстановить, вытащить из сталинской пропасти – потому что ещё живы и пока работают в той или иной стране нужные кадры. Ведь возрождение оказалось возможным не только в Китае, но и в Восточной Европе, и в Прибалтике – всюду, где страны вступили в полосу социализма после войны, т. е. лет на 20 позже, чем в собственно России. Значит, искомый период составлял лет 30-40, не более…

Никита не решился на стремительные реформы – он верил в ленинский социализм (именно Дэн Сяопин впервые сформулировал гениальный лозунг, который помог Китаю спастись от пропасти, в которую толкал страну Мао: «Неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей»). А Никита, к сожалению, верил исключительно в кошку ленинского типа и никак не мог от веры отвлечься. К концу его правления выявился кризис системы хозяйствования – земля не могла более кормить и содержать городское население урбанизированной страны. Временно Союз выручало открытие нефти (потом газа) в Сибири – на добытые от экспорта средства несколько десятилетий власть могла ввозить миллионы тонн зерна и прочей сельхозпродукции – из Америки и Канады. Но любой толчок вниз в сфере нефтяных цен, по определению неустойчивых и, следовательно, рано или поздно неизбежно падавших, приводил Россию к катастрофе…

Брежневу и команде (или их конкурентам, если бы те победили) предстояло выбраться из замкнутого при Сталине котла. Но они – не решались ни на что (хотя реформы, действительно, предстояли огромные – как и в Китае после смерти Мао). Премьер Косыгин пробовал шевелиться, говорил о введении каких-то новых категорий в системе хозяйствования («прибыльность» и прочее), но его укоротили коллеги, да и сам премьер выглядел небольшим любителем риска.

Наш «кружок Станкевича» обсуждал пертурбации вверху, не понимая объективной невозможности реформ в Союзе… Мы искренно ругали Брежнева, Суслова и всех их аппаратчиков, упрекали в тупости, в неповоротливости, в неподвижности, в консерватизме. Но сейчас, сорок лет спустя, я глубже понимаю, что со своей точки зрения Брежнев и его люди выглядели именно убедительно, а мы (в квартире Вадима) – легкомысленными интеллигентскими прожектёрами.

Потому что – любое, даже не слишком значительное реформирование системы неизбежно вело Союз к увеличению свободы в российском обществе. Иначе быть не могло! А увеличение свободы неизбежно приводит аналогичные общества к потрясениям. Типичный образец – появление в Польше «Солидарности»: она, в конце концов, довела эту страну до падения коммунистической власти. Хотя вот в Китае компартия пока может держать власть – но с каким трудом, с кровавыми жертвами! Да и неизвестно, надолго ли… Пока, во всяком случае, неизвестно.

1968 год стал годом всемирных потрясений XX века. Время от времени такие периоды захватывают народы повсюду – на Западе, на Востоке, на Юге. 1918 год, например, обозначен падением великих империй и общим переделом мира, эпохой появления новых государств на планете. 1929 год – время мирового экономического кризиса на нескольких континентах и одновременно российской революции – коллективизации крестьянства. Или 1941 год – война в Европе, всех со всеми, а вскоре – в Азии и в Америке…. Почему подобное происходит сразу и всюду – никто не догадывается, даже минимально приемлемого объяснения придумать не могут. И 1968 год отмечен такими же роковыми пятнами! На Западе – студенты восстали в Париже, бунты молодых людей в Германии, движение «хиппи» в Штатах, революционисты торжествуют по всему миру… Слом традиционной буржуазной респектабельности, восстание «рваных джинсов» против жизненных правил истеблишмента. На Востоке – непрерывное и всеобщее, почти дикое возбуждение против коммунистических диктатур…

Самой перспективной страной в социалистическом мире смотрелась Чехословакия.

Особенностью сего государства казалось совершенно немыслимое до этого явление в мире – стремление чехов и словаков к переменам в пользу свобод возглавила Коммунистическая партия страны. Члены Политбюро, секретари ЦК желали принести народу свободу! Когда и где похожее чудо случалось? Но если демократический переворот считался возможным, то идеология коммунистов тоже виделась в принципе вполне современным социальным течением. И новому поколению Советского Союза легитимным казалось поверить, что в пределах марксизма возможно развивать идеи прогресса, обновления, свободы в стиле XX века.

Мы зорко наблюдали за каждым практическим движением пражской революции. Толковали все явления в той стране по-марксистски (думаю – сами чешские коммунисты тоже). Ведь к моменту большевистской революции в 1917 году империя Романовых оставалась преимущественно крестьянской страной, пролетарская революция не могла достичь там объявленных классовых целей. Россия как бы забежала вперёд в своём социальном броске по сравнению с наличными силами народа, и, как положено – многого достигла, но оставалась и не могла не остаться крестьянской, сельской, де-факто непролетарской страной. Отсюда – выводились нами срывы и ужасы сталинизма. Зато Чехия (как и Германская Демократическая республика – к слову) принадлежала в 1948 году к развитым регионам Европы, там складывалось подлинно пролетарское общество, и именно ей суждено теперь пролагать дорогу к подлинному социализму.

Смейтесь, конечно, но я честно описываю логику рассуждений того времени. Нас, таких, было много – в конце концов, за еврокоммунистов и «левых» голосовало едва ли не четверть избирателей Западной Европы.

Подлинный социализм – каков он? Да вот, например, – при социализме политбюро ЦК КПЧ отменило цензуру в СМИ. Вообще – нет цензуры! При подлинном социализме возможна, более того, законная свобода печати. Фантастика! Законными считались разнообразные общественные организации – пункт, немыслимый в Советском Союзе…. Партия действительно становилась «рабочей» – не по названию только, т. е. опиралась на мнение заводских и фабричных коллективов. Партия становилась демократической, т. е. мнение партийного большинства на самом деле определяло мнение партийного руководства… Понимаю, что сегодня восторги того времени выглядят нелепыми, сейчас – это просто азбука нормальной партийной, нормальной государственной жизни. Но – Чехия обозначила наши, российские горизонты, наши, российские цели и мечтания – отсюда столь огромная роль её в мировой политике.

То есть мы видели в чехословацких реформах некий необходимый опыт – необходимый для всех социалистических стран, инициативу, жизненность которой можно проверить на сравнительно маленьком участке, в малой стране, и осознать – что в её опыте годится другим, а что нет, где выход, а что смотрится тупиком, что может выжить в нашем обществе, а что не выдержит усилий, отомрёт…

Чешский опыт ещё потому казался современникам таким ценным и важным, что его осуществляли ветераны-коммунисты, явные друзья Советского Союза, и именно в той стране, которая веками симпатизировала России и русскому народу. Эта страна установила у себя режим народной демократии самостоятельно, без оккупации, без советских гарнизонов. Да и вообще веками в ней молились на Россию, как и в Болгарии – такие отношения выстраивались поколениями, ну, не могут же их враз разрушить до основания?

И, кроме того, мы знали, что пражские перемены с самого начала благословил Брежнев – конечно, в свойственной ему манере вежливого уклонения от ответственности: «Это ваше внутреннее дело, товарищи», сказал он чехам, когда они начали революцию на пленуме ЦК, но всё-таки… Значит, теперь объявить чешские перемены «происками Запада, как издавна велось, будет вождям затруднительно…

Короче, если подводить разговор к сути, в 1968 году я оставался всё тем же наивным и благодушно настроенным карасём, каким слыл всю жизнь. И хотя догадывался, что Москва постарается надавить на Дубчека и компанию, но верил, что если те проявят ответную твёрдость и уверенность в себе и в своём народе, то выстоят – и как-нибудь обойдётся. Как говорится, стерпится – слюбится…

Когда сегодня обдумываю, почему выглядел таким наивным, в голову приходит некое соображение, порождённое последующим жизненным развитием.

Меня воспитали в духе интернационализма, т. е. в убеждениях, что национальные стремления играют в жизни (в истории тоже) преходящую, всё более исчезающую роль. Главное – стать личностью, честной, порядочной, верной. Так был воспитан, например, и Бродский, который много раз повторял: «Я – еврей, русский поэт и американский гражданин». То есть мы оба абсолютно не ощущали важности национального существования в своей среде – такими вот выросли душевными инвалидами. И поэтому, когда в те годы я оценивал ту или иную историческую или политическую ситуацию, то совершенно не принимал во внимание остроту присущего ей национального момента.

Между тем, решение чешской проблемы для марксистов из Кремля в огромной степени связывалось с проблемой национальной независимости народов.

Тогда упорно говорили, что главными «толкачами» идеи оккупации Чехословакии являлись не кремлевские боссы, а их союзники из Восточной Европы – прежде всего, Гомулка в Польше и Ульбрихт в ГДР. На обоих генсеков давил в огромной степени каток национального возрождения в собственных странах, и они понимали, что любые подвижки в сторону свободы и самовыражения в Чехословакии неизбежно приведут к народным восстаниям против полуколониального строя в их столицах. То есть реально – к потере власти. Гомулка успел-таки использовать в борьбе с поляками традиционный польский ресурс выживаемости власти – обвинил в разжигании новой польской революции… евреев! Помните, по Куприну – кто есть враг унутренний? «Жиды, студенты, социалисты и поляки». В Польше враги унутренние сократились уже до «студентов и жидов». Почти всех живших в Польше евреев, в основном кадровых гос– и партработников, выгнали из страны. На какой-то момент антисемитская акция помогла Гомулке выстоять, так сказать, «перенаправить» национальные страсти с русских на евреев, тем паче, что в Польше это нетрудно оказалось совершить. Но даже генсеку становилось ясно – отсрочка недолгая. Надо оборвать чешскую эволюцию к свободе – это давало, казалось, новый шанс (для Гомулки это не стало выходом, тут он ошибся!). Об Ульбрихте – что говорить. Дозволить Праге продолжать эксперименты – значило для обоих восточноевропейских лидеров лишиться власти – как минимум. Они, конечно, изо всех сил подталкивали Кремль к интервенции по Будапештскому образцу.

В Кремле, опять же, как тогда сплетничали, главным идеологом интервенции считался не какой-то московский товарищ, а, напротив, киевский первый секретарь, глава украинского ЦК Пётр Шелест. Якобы он сказал на заседании в Москве: «Если такое позволить чехам, то я со своими тоже не управлюсь». Со своими, т. е. с украинцами. Не знаю, насколько верно, но самый слух – характерен.

Брежневу требовалось решить вопрос в дипломатической плоскости – не вмешаются ли силы НАТО в возможный вооружённый конфликт в самом центре Европы. Опять же сплетничали, якобы советский посол в Вашингтоне задал вопрос Никсону: по-прежнему ли американцы считают законными Потсдамские соглашения по Европе? Никсон ответил: для его правительства международные обязательства Америки считаются законом. Произошло сие будто бы 18 августа, и уже через три дня началось вторжение… Якобы Никсон де-факто дал Брежневу санкцию – ещё бы, ему это виделось столь выгодным. Некий американец, близкий родственник Ю.П. Германа, примерно через год объяснял мне, что их совершенно не интересовал коммунистический эксперимент в какой бы то ни было форме, да ещё чтоб тот завершился успехом. То есть на свой лад американцы тоже оказались заинтересованными в срыве чешского эксперимента – «социализма с человеческим лицом», т. е. в советской оккупации. Дать России вступить в подготовленный ими капкан – с точки зрения Киссинджера сей вариант виделся много выгоднее для Америки.

Насколько понимаю, сопротивление чехов и словаков явилось для Москвы крайне неприятной неожиданностью – ведь народное сопротивление наложилось на партийное сопротивление. Решения «Высочанского съезда партии», принятые без Дубчека, Смрковского, Цисаржа, т. е. без лидеров, арестованных советскими военными, и тем не менее – полностью поддерживавшие изолированное за решёткой руководство партии, выглядели пренеприятнейшим сюрпризом для Кремля. А уж народное сопротивление, включая самосожжение Яна Палаха, било по нервам Москвы весьма серьёзно. Она даже надеялась одно время ограничиться полумерами…

Впрочем, это – не моя тема. Я же хочу объяснить, почему мне видится, что именно с августа 1968 года Советский Союз оказался обречён.

Выше упоминалось не раз – Союз считался идеологическим государством, как ни трудно в это верить прагматикам-политологам с Запада. Да, его элита искренно верила в выдуманную логику истории, она руководствовалась догмами в своих конкретных действиях – и на самом деле сверяла всё делаемое с тезисами Маркса-Ленина. Ленинизм возвышался в Союзе эдаким столпом, к которому прикреплялись балки и сваи реального государства. И вот – в августе 1968 года столп обвалился. Тито правильно приметил (как человек того же поколения и той же секты), что даже Сталин не решился оккупировать Югославию в 1948 году, поскольку, худо ли, хорошо, но он верил в идеологемы ленинизма. Коммунизм – неважно, верная или лживая идеология, всё это вопрос вкуса – он есть система взаимосвязанных идей и соответственно этических норм социального поведения. И именно эти нормы не могли пережить военного вторжения коммунистической державы в коммунистическую республику. Это действо абсолютно не предусматривалось доктриной Маркса-Ленина – более того, оно ей категорически противоречило. В своё время в Венгрии у Хрущева и компании имелись резонные оправдания с точки зрения именно коммунистической морали – в Будапеште готовилось (несомненно – так!) свержение коммунистического правительства. Москва имела право со своей точки зрения «помогать братьям по классу». Но в Праге в августе 1968 года власть твёрдо находилась в руках коммунистов, и арестовывать Советской армии приходилось именно генерального секретаря местной компартии и членов её политбюро, объявить «незаконным сборищем» пришлось очередной съезд местной компартии…

С того дня идейные коммунисты в КПСС практически исчезли. Оставались ещё, конечно, «младомарксисты»-«неоленинцы», но даже они теперь составляли ничтожное меньшинство в политических лагерях. Но исчезновение идеологии не может пройти бесследно для мыслящих людей целой страны. И советские люди стали заменять былой марксизм в своих головах новыми идейными блоками.

Прежде всего, национальными идеологиями…

Евреи, конечно, увлеклись сионизмом. Тем более – после Шестидневной войны 1967 года. Прибалты, как всегда, – национальной независимостью. Огромное влияние чешские «события» оказали на Украину. Но и сами русские тоже нуждались в новой идеологии – не в меньшей степени, чем все другие. Стала стихийно создаваться «русская партия», партия русских националистов, – вокруг комсомола и его издательства «Молодой гвардии».

Помню, примерно в это время я пришёл на дом к Серёже Семанову. Он давно увлекался русской историей, русскими генералами и прочими завоевательно-милитаристскими делами. Имел полное право. Поскольку я знал его давно, уверенно утверждаю – никогда Серёжа не был идейным антисемитом, в чём потом его не раз обвиняли. Я уже не поминаю тут его подозрительную фамилию – ибо «Семан», как известно, на иврите означает «символ», «знак», так что самая эта фамилия носит признак ивритского корня-происхождения. В тот день Сергей сидел, долго и грустно задумавшись…

– Что случилось, Серёж?

– Миш, представь, что ты всю жизнь болел за футбол. И вдруг тебя приглашают с трибун слезть и выйти на поле. Решаться или нет?

– А почему – нет? Чем ты, в конце концов, рискуешь?

– Я же должен играть в команде. И, значит, принять правила команды…

Тогда я не понял, на что он намекает. Потом узнал, что Сергея пригласили переехать из Питера в Москву – на работу в издательство «Молодая гвардия», ведать редакцией «ЖЗЛ» и альманахом «Прометей». Впоследствии о Сергее вполне громко говорили, как о фактическом лидере-организаторе «русской партии»… Тут и я сообразил, наконец, о каких «правилах» (включая антисемитизм) он долго и грустно раздумывал – но, видимо, решился. Что ж, заранее знал, на что ему придётся пойти – не он первый в России, не он последний…

Идеологическому отделу ЦК пришлось разыграть новые игры. Видимо, интрига состояла в том, чтобы стравливать друг с другом «русских патриотов» с «еврейскими либералами», а самим заниматься «регулированием отношений» – играть по обе стороны… К явному удовольствию начальства, наблюдавшему за склоками и сварами оппонентов, которые воображали себя «политическим независимыми».

Но это означало наступление завершающей стадии коммунизма – когда идея выдохлась, и приходилось играть уже с другими идеями, ища себе между ними выгодное местечко. А, вслед за идеями, стала выдыхаться экономика.

Хозяйство всегда вдохновляют именно люди с идеями, с принципами. Нет таких людей в стране – нет и развития в хозяйстве…

Пройдет всего десять-двенадцать лет, не больше, и «молодой» кандидат в члены политбюро, убедившись, что они с товарищем стоят на берегу Черного моря одни и никто не может подслушать, признался другому «молодому кандидату в члены политбюро»: «Всё прогнило!» И тот – согласно кивнул ему (Шеварднадзе с Горбачевым).

Эпоху потом и назовут – «застоем».

***

Ещё несколько слов вослед размышлениям о роли «событий в Чехословакии» в крушении Советского Союза.

Много писали о том, что масса советского «простого населения» одобряла вторжение советских войск… Возможно. Русские и их сограждане-нацмены – обычные люди, воспринимающие войну как завоевание чужой территории и господство над ней. Иначе – зачем вообще воевать? Так и немцы думали, и американцы с англичанами… У русских рефлекс затянулся дольше, чем у конкурентов, поэтому они воспринимали Чехословакию как долю добычи в войне, а её попытки от них освободиться – как нежелание живого трофея служить своему господину-победителю. Как тогда говорили? «Мы их освободили, а они…»

Однако мнению «простого народа» я бы никогда не советовал доверять. Народ, конечно, вправду так и думает, но только потому, что ему на самом деле до этих проблем всерьёз нет никакого дела И поэтому реально следует считаться лишь с мнением интеллектуальной элиты, так называемой мыслящей части общества. Вот ей-то эти проблемы важны, и потому элита легко, иногда в два счета, поменяет так называемое «народное мнение», если её потребуется…

Кто-то рассказывал мне о споре, возникшем на эту тему среди населения. Некий ветеран войны начал вслух рассуждать, мол, мы этих чехов спасли от немцев, и они обязаны быть нам благодарными… На что присутствовавший интеллигент возразил: «Ну, положим, ты спас девушку от изнасилования… Значит ли это, что ты можешь её сам насиловать до конца жизни?»

И присутствовавшие заткнулись! Сразу.

Я совершенно случайно оказался участником похожей сцены. Не помню уже, куда требовалось срочно поехать. Тормознул проезжавшее с пассажирами такси, водитель согласился подбросить меня до нужного места. В купе оставалось ещё одно свободное сиденье, и шофёр вскоре подхватил ещё пассажира, работягу-строителя, ехавшего на работу – я догадался, что тот строитель по каске, которую он водрузил на голову.

Не помню, почему разговор в такси зашёл о Праге. И водитель повторил очередную радиоглупость:

– Интересно, кто этих чехов так настроил?

Почему я взорвался именно в тот раз – не понимаю! Самая обычная трепотня, какие доносились из всех репродукторов и печатались во всех газетах… Ничего особенного. Но я не выдержал:

– Ну да, кто ж их подстрекнул? Кроме тех, кто ночью, без объявления войны, вопреки союзному договору, напал внезапно – точно как 22 июня 41 года!

Все молчали.

И вдруг работяга в каске разинул рот:

– Да нет, это похуже, чем 22 июня… Гитлер-то напал с одной стороны, а эти – с трех сторон.

И опять все молчали…

Сколько их жило в тогдашнем народе, которые думали так же, но – помалкивали… Учёный народ! Товарищ Сталин недаром над ним властвовал…

***

Ещё эпизод того времени.

Я про себя понимал, что элементарная честность требует сделать то же, что сделали участники демонстрации на Красной площади, – выйти с плакатом против оккупации. Такие люди находились повсюду – и в Риге, и у нас в Питере, о них немало шептались в разнообразных курилках. Но тогда я побоялся сесть в зону. Опять – как в дни процесса Бродского.

Однако избрал иную форму демонстрации протеста. Телефона у меня дома не имелось, но нужный аппарат стоял на квартире у мамы. Оттуда всегда мог позвонить, когда был в гостях у родителей. И, конечно, не сомневался, что в ГБ работают «прослушки», которые фиксируют на компьютерах (тогда их называли ЭВМ – электронно-вычислительные машины) нужные термины – например, слова «Дубчек» или «Павел Литвинов»» – и позже прослушивают полные разговоры с этих зафиксированных номеров постоянно. И, едва я добирался до аппарата, как набирал чей-то номер, чаще всего Бори Стругацкого, начинал выдавать в открытую всё, что думаю о политическом разуме советского руководства. Абсолютно не стесняясь в выражениях!

Вскоре аппарат в таких случаях начинал работать очень плохо – помехи постоянно мешали слышать собеседника. Так у них работала гебешная аппаратура… И я взбеленился:

– Я не возражаю, – орал в трубку, – что меня подслушивают! Это, в конце концов, служебная обязанность – информировать ЦК, что думает население. Пусть! Это им положено. Но я не должен догадываться, что они меня слушают!! Это государственный секрет! А они работают так, что постоянно влезают в мои разговоры. Что за безобразие, что за работа в КГБ! Я завтра же напишу Андропову жалобу, что его ленинградские сотрудники отвратительно служат, он с них шкуру спустит за такой уровень прослушки…

Конечно, трепался, просто и элементарно болтал насчет «жалобы Андропову» и на следующий день начисто забыл о разговоре. И вдруг – звонок:

– Алло! С Вами говорят с телефонной станции. Скажите, у Вас аппарат в порядке? Жалоб нет?

– Всё в порядке, – недоумевающе отвечаю.– Никаких жалоб нет

– Хорошо. Просто рядовая проверка.

Ну, проверка так проверка. Но совершенно случайно вспомнил разговор, который вёл днём раньше… Много и долго смеялся.

***

В последующие годы, естественно, начальство стало «завинчивать гайки», и работать становилось всё труднее и труднее. Правда, мне исключительно везло на редакторов – по-прежнему поддерживал меня заказами Феликс Нафтульев в «Костре», в Москве я нашел замечательного редактора в издательстве «Советский писатель» – Эльвину Мороз. Она делала, в частности, редактуру знаменитого в ту пору альманаха «Пути в незнаемое» («Писатели рассказывают о науке») и предложила мне написать в восьмой номер очерк.

Темой для него я выбрал жизнь и творчество Вильгельма Берви (Н. Флеровского). Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нынешних читателей хотя бы слышал эту фамилию, её и в те годы дурно знали, а, между тем, Берви был высоко ценим Карлом Марксом, тот несколько раз помянул его в переписке как «выдающегося русского писателя». Маркс признался в письме к Энгельсу, что только ради чтения Флеровского он выучил русский язык (за три месяца!), только ради этого автора согласился на неслыханный для себя поступок – сделаться в Генеральном Совете Коммунистического Интернационала делегатом от… России! От той России, которую они с Энгельсом терпеть не могли (и вообще славян эти два германских националиста плохо воспринимали, если уж честно писать).

Очерк о Берви мне кажется лучшим материалом, опубликованным мною в России, – я и сорок лет спустя перечитал его со скрытой гордостью. И признаю сразу – обязан его прохождению в печать целиком редактору, Эльвине Мороз, она дала мне бесценные советы, как формулировать фразы так, чтобы сказать всё, что мне хотелось, но в форме, проходимой через цензуру. Например, я процитировал Ленина: «Правительство не только держит наш народ в рабстве – оно посылает его усмирять другие народы, восстающие против своего рабства». И – этот текст прошёл, представляете? Ленина цензура, как мне виделось, читала слепо, машинально, не вдумываясь, ЧТО именно вождь высказал…

В 1970 году, как раз когда я встретился в Москве с Эльвиной Мороз, чтобы отредактировать очерк, радио принесло известие, что отставлен из «Нового мира» многолетний главный редактор – Александр Твардовский.

Я запомнил это, потому что врезалась в память разница в восприятии сообщения у меня и у Эльвины. Для неё весть прозвучала трагически, ведь всё наше поколение выросло на «Новом мире», казалось воспитанным «Новым миром», всё лучшее в русской литературе появлялось тогда на свет в «Новом мире». По сути, журнал играл в XX веке примерно ту же роль, что некрасовский «Современник» или «Отечественные записки» Щедрина в XIX веке. И вот – конец великого журнала, нечто подобное закрытию «Современника» Муравьевым-«Вешателем» в 1866 году...

Но, как ни удивительно, мне виделось вовсе иное. Что власти по своей ограниченности и социальной глупости не наблюдают очевидного – сейчас-то и начнётся расцвет свободной мысли и литературы в Союзе. Сейчас – после того, как «Новый мир» закрыли...

Пока выходил в свет журнал Твардовского, литераторы этого «лагеря» мечтали там напечататься. Ну, во-первых, они выжидали подходящего момента; во-вторых, все-таки старались писать текст так, чтобы статья могла проскочить через цензуру; в третьих, втягивались – часто невольно! – в полемику вокруг тем, поднимаемых в официальной печати. Короче, пока существовал журнал Твардовского, обсуждение проблем общества шло под некоторым контролем правительства, при его негласном участии и негласном влиянии. Как только терпение властей лопнуло – и это мне виделось ясным с первой секунды, как я услышал об отставке Твардовского – начальство просто оказалось вычеркнутым из списка объектов, с мнением которых обществу стоило считаться, принимать во внимание. С этого момента начался реальный «самиздат» – распространение статей, очерков, стихов, даже прозы, абсолютно неподконтрольных цензуре. Подрыв власти, наконец, стал открытым фактом общественной жизни России. Ну, и я, конечно, превратился в обязательного участника процесса. Как без этого! Думать хотелось, обмениваться мыслями хотелось, а на власть, сместившую Твардовского, было наплевать абсолютно…

***

1970 год начальство отметило совершенно непристойным столетним юбилеем Ленина, и… этот же год стал временем моей штатной работой в «Костре». Нет, меня не зачислили в штат журнала ЦК ВЛКСМ официально, на такое беспредельное благодеяние я никак не смел рассчитывать, но, как упоминалось выше, Феликс Нафтульев уезжал в Москву писать книгу вместе с Юрием Сенкевичем, а я временно его заместил. Это «временно» растянулось месяцев на десять, так что у меня появилась неплохая возможность изучить работу советской редакции изнутри – во всей её красе.

Лёша Лосев, он же Лифшиц, поделился со мной однажды историей, как человеку по фамилии Лифшиц удалось попасть в штат журнала ЦК ВЛКСМ. Оказывается, его отец, известный поэт Владимир Лифшиц, регулярно сочинял стихотворные приветствия от имени пионеров для ЦК партии, которые (приветствия) тожественно зачитывались колоннами детей на съездах партии и комсомола. Я поминаю сию чепуху лишь потому, что меня поразил факт, сообщённый тогда же Лёшей: его отец никогда не получил ни копейки за длиннющие сочинения! Ни-че-го. Работа на ЦК сама по себе как бы считалась вознаграждением – мол, тебе доверяют, и будь счастлив… Только однажды ему позвонили и сообщили, что приветствие очень уж понравилось самому Леониду Ильичу и «не можем ли мы как-то вас…» Ну, не знаю, какое словцо они употребили, но, в общем, не деньгами, но как-то и что-то могут для него сделать.

Он воспользовался случаем:

– У меня сын только что закончил филфак университета. Не можете ли вы помочь устроить его на работу?

– Ну… Как Вам сказать… Требуется сначала найти какое-то место…

– Место есть. И как раз – у вас место, в штате ЦК, в «Костре». Но туда его не берут. Отказали.

– Посмотрим, посмотрим, что тут можно сделать…

«Так я и оказался в «Костре», – рассказывал Лёша. – И с самого начала попросил у начальства отдел спорта. Это – честное дело: голы, очки, секунды! Врать не требуется. Конечно, вовсе без конфликтов не бывает. Например, недавно возникла идея рассказать о Витебской школе спортивных гимнасток – знаешь, Ольга Корбут и другие. Естественно, раз уж рассказ идёт про Витебск, захотелось упомянуть, что это город Шагала и Малевича. Ну, статью зарубили. Сразу…»

Работа в «Костре» поразила меня огромным количеством свободного времени у сотрудников, причём свободного в рабочие часы, – ни с чем похожим я не сталкивался, например, в школе. В штате журнала числился главный редактор, у него имелся зам, при них – ответственный секретарь, в отдел прозы посадили двоих сотрудников, в пионерском отделе – сотрудница, в публицистике – двое сотрудников, ещё сотрудник в отделе спорта… Плюс секретарша редакции, плюс художественный отдел, число сотрудников которого я точно не знал… Словом, в штате журнала работало человек двенадцать, не меньше, выпускали они, напоминаю, «тонкий журнал». Один номер в месяц. Мне лично и реально, чтобы подготовить публицистический материал в этот самый номер, требовалось, ну, скажем, два рабочих дня, от силы – три. Остальные двадцать рабочих суток в месяц я усиленно придумывал, чем бы заняться, что бы такое на людях просимулировать… Историческую энциклопедию, например, всю прочитал, все тома с начала до конца, благо она на полке в редакции стояла. А являться на службу и уходить с неё требовалось неукоснительно точно, вот за этим внимательно следили…

Впервые я на собственном опыте убедился, как безумно раздували в Союзе аппарат управления – во всяком случае, идеологический. Летом случился, например, такой казус: главный редактор уехал в отпуск, его заместитель как раз в это самое время получил путёвку в заграничную поездку и тоже уехал… А ответственный секретарь заболела. Журнал остался вообще без всякого начальства, и мы выпустили номер, как будто начальства никогда не было и не нужно иметь его вообще. Уже много лет спустя я видел, как похожий журнал в Израиле выпускало… два сотрудника. Что говорить, аппарат раздувал себя, пристраивал «своих» людей на хорошие зарплаты – в частности, любовников и любовниц, друзей и вообще тех, кто мог где-то и когда-то понадобиться…

Тираж оказался громадным – потому что до революции в Петербурге выходили десятки детских журналов, а «Костёр» заменил всех. И, к слову, журнал был неплохой: ведь достаточно иметь одного-двух классных сотрудников на всю редакцию, чтобы сделать отличный номер. Тогдашний «Костёр» держался, прежде всего, на Феликсе Нафтульеве, который устроил в редакции настоящий клуб молодых питерских талантов, тащивших туда все новые сочинения, да ещё на Лёше Лосеве, который не боялся называть дерьмо дерьмом в глаза главному редактору, и тот слегка кряхтел, но послушно терпел – понимал, что надо хотя бы самому знать правду, что есть что… Кстати, я тогда не догадывался, насколько безмерно Лёша талантлив и какой у него высокий круг общения. Понял только в самом конце работы, когда он дал мне почитать сочинённую им кукольную пьесу «Неизвестные подвиги Геракла». И восхитился – эх, подумал, такой талантливый человек – и в «Костре» пропадает. К счастью, не пропал...

Однажды Лёша поделился хитростью: «Бродскому очень хотелось съездить в Прибалтику. Денег, конечно, нет. Просить командировку для него – не получится, обком комсомола зарубит сразу, ясно… Ну, думаю, неужели их не обойду? На каждую ж.. имеется свой винт! Написал в направлении – «командировка фотокорреспонденту Бродскому»… Проскочило!»

Тогда я не догадывался, что Бродский – один из ближайших Лёшиных друзей. Узнал об этом только в Америке…

Вёл я себя в «Костре», как я теперь понимаю, пребезобразно – говорил вслух всё, что думал! Не мог же целый год притворяться, избаловался чрезвычайно на вольных-то хлебах… Представляю, как страдало начальство – ну, не главный редактор, он из кабинета не выходил и меня не слышал, но зам, талантливый пионерский работник Юркан, тот, наверное, сильно страдал… Еле, наверно, дождался, когда я из журнала уйду! Один из моих пишущих приятелей, Юра Михайлов, оказывается, за моей спиной всем говорил, что Мишка Хейфец – наверняка, стукач, такие речи не может вольно говорить человек без дозволения органов. Либо его давно арестовали бы, либо он имеет разрешение всё такое болтать – то есть провокатор… Мне уже потом Феликс Нафтульев рассказал, и когда через четыре года меня вели по коридорам городского суда, с руками за спиной, я как раз встретил Юрку на ступенях и успел бросить ему в спину: «Видишь, ты был прав, меня таки арестовали»…

***

Ещё один смешной эпизод из времени службы в «Костре».

Я уже упоминал, что у меня был соученик по школе, Боря Коган, тот самый, что некогда нашёл мне службу в туберкулёзном санатории. Боря страдал от рождения тугоухостью – очень плохо слышал, поэтому преподавать ему было невероятно сложно… Зато он владел кучей иностранных языков (углубляясь в себя, языки легче изучать). И ужасно радовался, когда обнаружил место работы, хотя и с чрезвычайно низким окладом, но зато такое, где его знание языков очень пригодилось. Таким местом оказался Центральный исторический архив (в здании Сената и Синода, возле Медного всадника) – там он возился с иноязычными документами. «Я – единственный в архиве человек, который читает рукописную готику», – с гордостью объяснял мне.

И однажды посреди рабочего дня Боря появился у меня в «Костре». Редакция работала в большом зале, разделенном по стенкам небольшими перегородками, – за каждой перегородкой и сидело по редактору. Боря подходит ко мне и орёт в полный голос: «Миша, у меня к тебе просьба. Если ты услышишь где-нибудь о месте работы, сразу дай знать!»

– А что случилось?

– Меня уволили из архива. И мою начальницу тоже. Из-за дедушки Ленина. Он оказался евреем. Только никому не говори, это большой секрет!

Я будто услышал, как замер «Костёр»! Все, во всех кабинках…

А Боря продолжал орать:

– Всё эта сволочь – Мариэтта Шагинян. Явилась к нам в архив и попросила дело о крещении Израиля Бланка. У нас эти дел – целые полки, от пола до потолка. Ну, я просмотрел, ничего там интересного не нашёл и выдал ей. Начальница разрешила – я ей, конечно, доложил. А потом приехал человек из Москвы и сделал всем жуткий втык – оказалось, что этот Израиль – дедушка Ленина, отец его матери. Ну, скажи, откуда я мог знать, что Бланк – дедушка Ленина? Или начальница – ну, откуда? А москвич одно твердит – мы обязаны были все материалы о предках Ленина передать в Москву, в ИМЭЛ. И Мариэтта тоже хороша! Явилась в Москве к Ильичёву (Ильичёв был одним из секретарей ЦК, ведавших идеологией), мол, сделала историческое открытие. Он наорал на неё, что в ЦК её открытие давно известно и не её собачье дело вмешиваться в такие дела…

Удивительно, но Боря оказался не единственным моим знакомым, пострадавшим из-за дедушки Ленина. Однажды довелось зайти в архив, получать справку о работе жены, и там я встретил Людмилу Емельяновну Стрельцову, ту самую заведующую читальным залом архива Ленинградской области, которая выдавала мне письма Бунина и бухгалтерию издательства «Парус».

– Людмила Емельяновна, вы-то с чего на справках начали сидеть?

– Меня разжаловали из-за Мариэтты Шагинян. Она заказала в архиве дело Израиля Бланка…

Поразительный парадокс, свойственный советской системе секретности, – они бдительнейшим образом оберегали, и весьма успешно, великий «секрет», но наказали питерских сотрудников именно за то, что те этого секрета… не смогли узнать. К счастью, Боря Коган скоро нашёл объявление на стенке – требовался сотрудник со знанием языков в патентное бюро.

А я, естественно, заинтересовался секретной темой – забавно же… И удалось выяснить по-своему любопытную историческую информацию. Оказывается, в ЦК сказали правду: там давно знали о еврейском дедушке Ленина, аж с 1924 года. Но сама-то семья Ульяновых и Владимир Ильич о семейной тайне вовсе не подозревали… Только после смерти вождя его старшая сестра устроила поминки, на которых выставила на стол старинный семейный кубок. А среди присутствующих друзей семьи, естественно, нашлись евреи, старые большевики. И кто-то из них спросил:

– Откуда у вас этот сосуд?

– Фамильный бокал. От дедушки остался.

– А Вы знаете, что это такое? Это еврейский бокал для вина – на шабат!

Естественно, что Анна Ильинична заинтересовалась, сделала заказ в архивы, и уже к осени смогла выяснить, кем на самом деле являлся её дед.

Характерно и продолжение пикантной истории. Анна Ильинична обратилась к Сталину с просьбой опубликовать открытие – потому что в народе, мол, силён антисемитизм и одновременно существует великое почитание её брата. Для борьбы с антисемитизмом хорошо бы опубликовать…

Но товарищ Сталин много лучше своих соратников понимал психологию руководимого народа – собственно, потому и сумел стать его вождём. И он – категорически запретил любые разговоры на тему. И документы приказал спрятать. Но, как выяснилось, всё-таки не все сумел… Дырки обязательно возникают!

– Не понимаю, – говорил мне Боря Коган, – чего они так секретят? Я читал прошение Израиля Бланка в деле. Очень достойно написано.

А ведь разговор происходил у нас чуть ли не через двадцать с хвостиком лет после смерти Иосифа Виссарионовича.

***

По-моему, тогда же, т. е. в 1970 году, случилось в моей жизни событие, которое изменило её самым решительным способом – а я долгие годы даже подозрения на эту тему не держал… И только много лет спустя сообразил – что тогда со мной случилось и к чему оно привело.

Начались события со звонка к Боре Стругацкому. Он сказал:

– Мишка, мне один человек, математик по профессии, прислал рукопись. Очень интересную. Но она – по истории, и он спрашивает, где же её можно напечатать? Я ответил, что представления не имею, но у меня есть друг-историк, можно ему дать почитать – вдруг получишь совет? И он согласился. Ты возьмёшь читать?

– Конечно, Борь.

На очередной встрече Боря передал мне рукопись Револьта Пименова, называвшуюся «Как я искал шпиона Рейли».

Сама фамилия автора – Пименов – показалась известной. Этот самый Пименов проходил по известному делу 50-х гг., когда какие-то демонстранты скандировали на дворцовой площади «Свободу Эстонии!», «Свободу Литве!», «Свободу Латвии!». Один из них, Миша Красильников, оказался добрым приятелем Лёши Лосева, и Лёша не раз вспоминал арестованного друга… Была раскрыта целая подпольная организации – студентов, кажется, из Библиотечного института (подробностей я не знал), и якобы главой числился студент-математик, этот самый Револьт Пименов. Он получил по суду десять лет и отсидел их, кажется, во Владимирской тюрьме. Я и не знал на момент прочтения статьи, что он уже освободился, что успел защитить диссертацию и работал в Ленинградском университете по специальности, математиком. Всё это мне и объяснил Боря Стругацкий при встрече.

И – я приступил к чтению исторического сочинения.

Здесь, наверно, необходимо напомнить современному читателю, кем был главный персонаж Пименова, именовавшийся Сиднеем Рейли, в жизни и, в частности, в нашем восприятии.

У нашего поколения сей герой числился под кличкой – «король английского шпионажа».

В 1918 году Сидней Рейли создал знаменитый «заговор послов», подготовил захват и ликвидацию главного органа власти Советов – ВЦИКа (Всероссийского Центрального Исполнительного комитета съезда Советов). Заранее вступил в договоренность с начальником латышских стрелков, охранявших Кремль, Берзинем, мол, стрелки арестуют по приказу Рейли всю верхушку советской власти. Но Берзин оказался на самом-то деле тайным агентом ВЧК и её главы Феликса Дзержинского, он выдал заговорщиков секретной службе, и те были арестованы… Английского посла Джона Локкарта выслали (почему иногда всю историю именовали «заговором Локкарта», у которого якобы Рейли служил «правой рукой»), некоторых заговорщиков расстреляли, а сам Рейли скрылся и бесследно исчез. За ним охотилась вся ВЧК, но безуспешно – он затаился в тени нескольких важнейших «белых заговоров», например, участвовал в «Ярославском мятеже» и всё-таки сумел бежать из РСФСР в Лондон, где продолжал служить всесильной британской разведке, даже встречался с Черчиллем… Но в середине 20-х годов чекисты заманили неуловимого Рейли в капкан, якобы для встречи с руководителями антисоветского подполья, он попытался перейти советскую границу с Финляндией и был убит выстрелом пограничника на заставе…

Сколько фильмов о Рейли было снято! Начиная, скажем, со знаменитого роммовского «Ленин в 1918 году», где Рейли обозначен как «некто Константинов», и именно он намазывает пули для Фанни Каплан смертоносным ядом (конечно, Фанни подослал к Ленину именно Рейли)… Потом шёл в кинотеатрах «Капитан "Старой черепахи"», ещё какие-то легендарные ленты… И в конце 60-х вышел длиннющий телевизионный фильм «Операция "Трест"», где рассказывалось, как великие советские контрразведчики Артузов со компанией сочинили легенду о ложной антисоветской организации «Трест» (исторически она звалась «Синдикатом», о ней в разговоре со мной упоминал Роман Ким) и прислали от её имени приглашение Рейли посетить СССР. Тот клюнул на наживку, пошёл через границу, был, оказывается, вовсе не застрелен на границе (туда для маскировки подсунули чей-то труп. Интересно, чей? Специально для такой цели кого-то пристрелили?), арестован, допрошен в подвалах ВЧК и потом расстрелян.

Интерес Пименова к теме возник как раз после просмотра фильма. Его заинтересовал простой вопрос: зачем Рейли расстреляли вообще, тем более, всего через неделю после ареста? Сидит себе, и сиди в подвале! Никому неизвестно, что ты вообще жив… Его же требуется как следует допросить, устроить очные ставки с запирающимися сообщниками, держать как важного свидетеля на будущее – ведь оттого, что человек жив в тюрьме, никакого вреда чекистам быть не может, а пользу такое дело сулит в будущем немалую. Как бывший заключённый, уже проходивший через следствие, Пименов отлично «игры» начальства понимал… Итак, зачем расстреляли Рейли? Или, как выразился Пименов, «почему чекисты поступили с Рейли так, как я сам никогда бы с ним не поступил»?

Никаких допусков в секретные архивы у него не имелось: он вообще не историк, а чистый математик. И пошёл туда, где не нужны никакие допуски, – к полкам открытого доступа в Публичной библиотеке.

Первым делом раскрыл «Британскую энциклопедию». Увы, никакого Рейли в ней не имелось. Про других разведчиков статьи нашлись, и немало, – а вот Рейли англичане не пометили... Может быть, «Интеллидженс сервис» если и считает его разведчиком, то – не своим, потому и не сочинила статью для энциклопедии?– размышлял Пименов. Далее, на полках открытого доступа Пименов нашёл мемуары Локкарта на английском языке – возможно, по мнению всяких «запретителей», в таком латинизированном виде они виделись абсолютно недоступными простым советским читателям, чего ж их прятать? Пименов рассуждал при этом следующим образом: ну, советские читатели безоговорочно верили, что Рейли – английский агент, но посол-то Великобритании должен был разобраться, кто перед ним – гражданин его страны или местный абориген?

И, действительно, у Локкарта Револьт нашёл фразу: «…В это время ко мне явился некто Сидней Рейли, выдававший себя за нашего агента. Но моим людям не стоило большого труда установить, что на самом деле Рейли есть уроженец Одессы и зовут его Зигмундом Розенблюмом…»

Короче, долго пересказывать подробности очерка Пименова, и сразу перейду к главным выводам. Король британской разведки оказался неуловимым, подобно неуловимому Джо из анекдота, – потому что на-фиг никому не нужно было его ловить. Пименов считал, что на самом деле Рейли являлся агентом ВЧК, лично известным Дзержинскому и выполнявшим его персональные задания. Стоит ли удивляться, что ВЧК не могла его поймать?

Версия Пименова, если вкратце пересказать, оказалась такой. Дзержинский первоначально нацелил Рейли-Розенбюма на внедрение в оккупационные войска Антанты – видимо, в районе Архангельска. Однако собственное его, главы ВЧК, положение виделось в тот момент чрезвычайно сложным, – наряду с Бухариным, он возглавлял антиленинскую фракцию «левых коммунистов» в РСДРП (б), выступавшую против подписанного большевиками Брестского мира. Поэтому самое задержание «железного Феликса» во время июльского мятежа «левых эсеров», политических союзников «левых коммунистов», выглядело в глазах Ленина весьма подозрительной акцией. Не сотрудничал ли он втайне с «левыми эсерами»? Тем более что Дзержинский не скрывал своих крайне антиленинских настроений: «Если революции понадобится перешагнуть через Ульянова, – цитировал его Пименов, – значит, она через него перешагнёт». Поэтому выстрел Каплан в Ленина и убийство в тот же день Урицкого в Петрограде вызвало сильные подозрения у власти против самого главы ВЧК. И вообще – кому нужна служба безопасности, которая не способна уберечь главу правительства от покушения? По словам, Пименова, реально Дзержинский уже был отстранён от руководства ВЧК и находился осенью 1918 года под следствием…

В тот момент он якобы и сыграл «в Рейли»!

Его агент вступил в контакт с другим агентом, Берзиным, договорившись об уничтожении всего руководства страны разом! Т. е., да, Дзержинский не сумел охранить Ленина, но зато его великая спецслужба спасла всех-всех вождей большевизма разом. Чохом! Естественно, босс оказался полностью реабилитированным, занял место рядом с Лениным, ну, и так далее…

В этом, по версии Пименова, и состояла суть операции «Сидней Рейли». Англичане не поверили, что тот на самом деле работал на них, а не на большевиков, потому и не включили его в свою энциклопедию… И исключили из штата своей спецслужбы. Тогда ОГПУ отозвало его обратно в Россию, симулировав гибель на границе, и Рейли-Розенблюм продолжал работать в Петрограде в той же конторе – но под фамилией, как считал Пименов, Релинский…

Закончил Пименов свой текст предложением воздвигнуть памятник «герою незримого фронта Сиднею Рейли».

И он ещё спрашивает меня, где это всё напечатать? В советской периодике, что ли?

Помню, я ужасно развеселился… Просто пришёл в превосходное настроение. И – начал шутить. На свой, хейфецевский лад.

Я тут же сел за письменный стол и написал отзыв – по стандартной схеме внутренней рецензии в издательство, которыми я тогда немало промышлял. Примерно такой набросал текстик:

«В издательство «Самиздат» от рецензента Хейфеца Михаила Рувимовича

Внутренняя рецензия.

Рекомендую Вашему издательству, выпускающему в свет лучшие произведения, выходящие в Советском Союзе, рукопись Р. Пименова «Как я искал шпиона Рейли»…

И далее – как положено, похвалы в адрес издания – за суть, стиль и прочее. Ну, а в конце, опять-таки, как положено, указание на недостатки рукописи:

«К числу исторических неточностей я бы отнёс такую фразу Пименова: «После огромной неудачи ВЧК, прохлопавшей покушение Каплан на Ленина, перед Дзержинским встали новые задачи…» С точки зрения истории, единственной крупной неудачей ВЧК в этой акции, – писал я, – явилось то, что Ленина чекистам не удалось убить».

…Я быстро закончил письмо и передал его Боре Стругацкому. Через какое-то время он сообщил, что Пименов хочет меня повидать. Мы встретились у меня на Витебском проспекте, проговорили несколько часов, но ни до чего не договорились. Если совсем честно признаться, он мне не понравился… Он выглядел типичным диссидентом, каковых я в принципе недолюбливал. Причём, прежде всего, потому, что они напоминали мне своих предшественников – интеллигентов-разночинцев XIX века. Как и те, часто были людьми мужественными, свободолюбивыми, желали осуществления «светлых идеалов»… Но я-то уже знал уроки истории, знал, что из этих добрых намерений выходит на практике, когда подобные люди добираются до государственных постов. Виновата, конечно, российская система, которая традиционно допускает к обсуждению и участию в государственных делах только и исключительно профессионалов, а всех остальных отодвигает в сторонку, всё так, но… Но от этого государственное строительство, как и политика, не перестают оставаться профессией, делом, которое надо знать и уметь делать, которое управляется не согласно неким идеалам, пусть вполне честных людей (что тоже не всегда бывает), а по вполне определённым правилам и законам, в которых требуется разбираться. Почему-то не всякий же из нас лезет в математику или физику, но, скажем, в педагогике или политике каждый желающий считает возможным давать советы и рекомендации специалистам. Вот поэтому я и побаивался революции, когда невежды обязательно вырвутся к власти и напортачат вовсю, пока, наконец, им не снимут головы. Хотя думал, что, увы, другого пути у России нет, ничего не поделаешь, – но очень этого не хотелось.

К счастью, Россия все-таки обошлась без кровавой революции.

Пименов произвёл на меня впечатление человека честного, но чрезмерно самоуверенного. И чрезмерно решительного. Ну, вот, для сравнения, как если бы, изучив законы своей математики, он стал бы предписывать законы физикам – исходя из своего знания математической логики. Внешне кажется, что природа говорит на языке математики, но ведь это именно внешне, это же именно и предстоит доказывать, а не предписывать…

Наверно, учитывая, что я потом сидел как диссидент, участвовал в их акциях и Движении, моё признание прозвучит странно. Попробую объяснить на литературном примере. В те годы как раз вышел «Обитаемый остров» Стругацких. И, видимо, их беспокоили те же мысли, что меня… Вспомните героя романа. Узнав, что население этой страны облучается некими волнами, лишающими его способности трезво оценивать жизнь и мир, герой совершает великий подвиг – взрывает секретный источник излучения. И – тут же сталкивается с секретным резидентом Земли на планете, по кличке Странник, который в ужасе от содеянного нашим героем: ведь люди, освобождённые от облучения, страдают от чудовищной ломки, подобной постнаркотической, они не способны прокормить себя, у них ничего не подготовлено для новой жизни – нет никаких ни материальных, ни духовных ресурсов… «Очень опасный человек!» – так прореагировал резидент Земли на появление на планете неожиданно попавшего туда землянина. Но – делать всё же нечего! Надо приспосабливаться к ситуации…

Я элементарно забыл про этот эпизод в своей жизни. Мало ли было у меня случайных встреч и всяких шуток в ней. Но к концу года Боря сообщил мне, что Пименова арестовали и что при аресте у него изъяли моё письмо.

И начал я ожидать вызова на допрос свидетелем в ГБ, продумывал даже какие-то объяснения и показания, но… Меня не вызвали. А вскоре дошёл слух, что за арестованного математика заступились светила науки, и вместо зоны он направлен в ссылку – в Сыктывкар. Значит, дело закрыто. И… я позабыл о нём начисто – на целых три с лишним года.

***

И начался в жизни очень странный период. Я, например, приходил в издательство, в журнал, в театр, на киностудию, заключал договор или договаривался о выполнении какой-то работы, в которой учреждение оказывалось заинтересовано. Тщательно и в срок всё выполнял. Сдавал. Получал гонорар. И – ничего не появлялось на выходе. То есть ничего не выходило к читателю или зрителю. Всё оседало на полках учреждений. Я, помню, шутил, что Советское государство есть самая гуманная в мире власть – кормит мою семью за счёт рабочих и крестьян, ничего не требуя от автора взамен…

Пробовал как-то боковым, обходным движением пробиться к читателю. Поскольку истинная причина разрыва мне в голову не приходила, я считал, что секрет исчезновения меня из публичного пространства, причём как раз тогда, когда предполагался естественный прорыв (после выхода книги в Москве, после публикации в «Советском писателе») – таится в тематике. Ну, народническая тема вызывает некие подозрения у начальства и больше не проходит – так я думал. Меня, например, предупредил один из «доброжелателей», что Берви-Флеровский уже попал в тайный список персонажей, роли которые запрещены для исполнения в театре или кино…

Поэтому я решил вырваться из своей давней «эпохи» и попробовать нечто иное. Хотя бы временно – испытать нечто новое…

Начал с темы, которая, казалось бы, стопроцентно дозволялась и, более того, всячески рекомендовалась властями. Ни много – ни мало – с ленинской темы. Старший, казнённый брат Ленина, Александр, – он же состоял в моей привычной плеяде, числился народовольцем. Я сделал большой очерк – предварительно получил все нужные допуски в архивы, да и сам по себе молодой человек мне очень нравился как тип, я с удовольствием над его образом работал. Поразила, помню, во время работы фраза из воспоминаний старшей сестры Ленина, которая не боялась вспомнить, что Александр однажды отозвался при ней о младшем брате так: «Наш Володя – очень талантливый человек, но у меня с ним нет ничего общего…» Правда, самое эту фразу я не стал цитировать в очерке – к чему дразнить гусей лишний раз? И так хватало превосходного материала.

Очерк предназначался для сборника «Пути в незнаемое», для следующего, девятого выпуска. Но на этот раз не повезло… То есть сработала некая советская закономерность: главный редактор издательства «Советский писатель», знаменитый в истории доносчик в НКВД на писателей Лесючевский опалился-таки гневом на Эльвину Мороз и выгнал её из штата редакторов. Впрочем, ещё удивительно, как она могла у него проработать так долго… Я потерял любимого и верного редактора… А оба составители сборника, писатели Д. Данин и Л. Разгон, побоялись меня печатать. По правде признать, им было чего бояться! Очерк я написал хорошо – хвастливо рискую выражаться, потому что примерно через тридцать лет обнаружил текст своего «Ульянова» в Америке (туда экземпляр увёз мой соавтор, Юрий Гурвич, которому я отдал копию, чтоб он оформил из неё пьесу или сценарий). Получив «Ульянова» у Юры в Лос-Анджелесе, я предложил этот текст в питерскую «Неву» – и через десятилетия после написания, в другой стране, не в СССР, а в России да и я числился уже не российским, а израильским писателем – его без каких-либо поправок или доработок напечатали... Я умышленно никак не правил сданный очерк – пусть идёт таким, каким был некогда написан – и он прошёл в новой стране и в новом для меня журнале.

(Ещё маленький, но памятный эпизод, связанный с «Ульяновым» – со мной согласился встретиться составитель «Путей в незнаемое» Лев Разгон. Свиделись мы дома у Льва Эммануиловича. Я не подозревал о его прошлом лагерника – и намеков нигде о том не слышал, обо всём узнал, только когда он опубликовал в перестройку свои мемуарные тома. Но он мне ужасно понравился – хотя бы потому, что ни словом не обмолвился в беседе, почему они с Даниным побоялись мой текст напечатать. Как бы он счёл меня умным человеком, который сам всё понимает, про что там написано... Лет через тридцать он, уже прославленный литератор, приехал в Израиль, и я решил ему позвонить в Иерусалиме, напомнить о себе, – всё ж мы виделись лишь один раз в жизни и много лет назад, можно было позабыть. «Лев Эммануилович, Вам звонит человек, который когда-то сдал Вам очерк об Александре Ульянове…» – «Миша, – откликнулся он по телефону, – не валяйте дурака, пожалуйста, немедленно приезжайте!» Видно, тоже меня запомнил!)

Другой и, пожалуй, самый крупный проект в то время был рождён уж от полного отчаяния. Я решил… поменять исторический век! То есть переместиться из XIX столетия поглубже в историю – в XVIII… Раз уж начальство обожает юбилеи, то я вспомнил, что в 1972 году исполнится триста лет со дня рождения Петра I. Юбилей, не какого-нибудь мелкого тирана, а основателя города, в издательство коего я предлагаю свою рукопись... Не должен же «Лениздат» не заметить такую дату!

Нашёлся и подходящий литературный сюжет. Когда-то я прочитал любопытную книгу из истории рода князей Долгоруких – «Долгорукие, Долгоруковы и Долгоруковы-Аргутинские». И в памяти зацепилось семейное предание… Якобы Фёдор Долгорукий, сын и наследник главы рода, князя Василия Лукича, выдающегося посла и министра Петра I, влюбился в старшую дочь злейшего противника их княжеской семьи, в Марию Меншикову, наследницу светлейшего князя Меншикова, первого министра и фактического повелителя России при преемниках Петра, Екатерине I и юном Петре II. Меншиков отказал родовитому княжичу, благо у него в голове завелись совершенно фантастические семейные планы. Светлейший князь собрался выдать дочку замуж за юного императора Петра II и стать законным регентом при молодой паре, как бы введя собственный род в императорскую семью Романовых… Посему – князя Фёдора арестовали и заключили в Шлиссельбургскую крепость. Но Долгорукие оказались похитрее и коварнее временщика: они сумели сначала сместить его, а потом выслать в Сибирь бывшего герцога Ижорского, бывшего светлейшего князя, бывшего генералиссимуса Российской империи. Умер Меншиков – как известно всем, благодаря картине Сурикова – «в Берёзове», в малой крепостце на Оби. Но вот что рассказала семейная легенда Долгоруких: князья не обнаружили тогда наследника, т. е. Фёдора, зато в Берёзов после ссылки Меншиковых приехал таинственный купец, который обвенчался с Марией Меншиковой… Она умерла в родах, родив мужу двойню, мёртвых младенцев, и муж-купец умер примерно через месяц на её могиле – от горя…

Думаю, понятно, что подобный сюжет, несмотря на всю его историческую невероятность и явную легендарность запомнился. Поразил он сначала как русская версия Ромео и Джульетты – юные отпрыски враждующих семей, погубленные родителями, все как бы точь-в-точь, как в Вероне, только с непременным российским антуражем: обыски, аресты, ссылка, гибель в Сибири. Роман я надумал назвать – «Невеста императора».

Писать, конечно, оказалось трудновато, ведь это был практический первый опыт в серьёзной прозе. И запомнился он, прежде всего, тем, что где-то к середине текста я стал испытывать то чувство прозаика, о котором когда-то дивно выразился Пушкин: «Какую штуку проделала со мной моя Татьяна! Вышла замуж. Я этого от неё никак не ожидал».

То есть я совершенно серьёзно собрался писать любовную романтическую историю – и неожиданно для себя ушёл от неё в сторону. Вопреки своему же замыслу, на главную роль вывел светлейшего князя Меншикова… Петровский воротила, революционер и полководец, честолюбивый мастер интриг и ратных боёв… А рядом с ним меня привлёк другой сподвижник Петра, непревзойдённый мастер европейской дипломатии и вице-канцлер империи барон Остерман, предавший босса-покровителя и умерший, как полагается в России, – в том же Берёзове, на той самой скамейке, которую некогда сколотил и на которой умер до него погубленный им же Меншиков.

Правду говоря, меня захватила некая закономерность русской революции. Меншиков виделся неким аналогом Льва Троцкого – ближайшим сподвижником вождя революции, крупнейшим её полководцем, создателем русской армии – который считался как бы законным преемником внезапно умершего лидера, да и сам себя таким видел… И обрушилось всё, и вчерашнего кумира все подряд предали – и он начинает, наконец, понимать глубину прежних заблуждений… И народ, и страна после его ухода тоже опускаются в пропасть – пропасть страшного террора и разграбления, тогда называвшегося «бировщиной», а в наше время – «сталинщиной»…

Почему-то думалось, что похожая тема захватила великого живописца Василия Сурикова в его «Меншикове в Березове». Между прочим, в книге о Сурикове я нашёл копию, сделанную мастером с портрета Марии Меншиковой… Художник разыскал её изображение в старинной усадьбе Меншиковых и скопировал – для себя. Оригинал, конечно, потом пропал, как всё пропадает в России, но суриковская копия – уцелела.

Я сделал рукопись довольно быстро и отнёс в издательство. В «Лениздат», естественно. Её забраковали и отклонили. Вообще юбилей Петра оказался абсолютно замолчанным – будто царь был евреем, ехидно откомментировал я. Мне трудно спорить с «Лениздатом», труднее, чем в случае с Ульяновым, – в конце концов, я не романист и не могу судить о своей прозе объективно. Впоследствии рукопись тоже отобрали в ГБ после обыска, как и остальные бумаги. Я думал, что она там и пропала – и оказался неправ. В 2000 году я в первый (и пока – единственный) раз побывал, наконец, в бывшем Ленинграде, у меня нашёлся свободный вечер, и я позвонил другу, бывшему соседу по дому Николаю Вахтину. Он чудом пребывал дома, а не на даче (в субботу!) и позвал к себе в гости. В сбивчивой, хаотичной беседе Коля вдруг по какому-то поводу высказался:

– Недавно перечитывал вашего «Меншикова» – очень даже недурно написано…

– Как перечитывали, Коля? Единственный экземпляр лежит в ГБ.

– Нет, они его мне вернули…

– Почему?!

– Не знаю… Да поглядите сами.

Он вышел в другую комнату и вернулся… с полным экземпляром рукописи. На обложке виднелись записи: «Карабанову» (фамилия моего следователя), «Вахтиным»… Наверно, в ответ на вопрос следователя, кому можно вернуть рукопись, не имеющую отношения к следствию, я назвал эту семью – моя жена целые дни пропадала на службе, ей же требовалось кормить детей, а вот Полина, жена Коли, тогда как раз не работала… Видимо, Вахтины забыли – через шесть лет! – вернуть мне рукопись – и вдруг, случайно, вспомнилось о ней, когда я пришёл к ним в гости.

Кому предложить её теперь? Я выбрал опять «Неву» – там стал работать новым главным редактором мой давний сослуживец по «Костру»… И ему – понравился мой роман. С подачи Бориса Голлера, драматурга и прозаика, я дал рукописи новое название для печати – «Страсти по Меншикову», и она был напечатана в двух номерах «Невы», примерно через четверть века после написания текста…

А недавно меня угостили невероятным сюрпризом: я прочитал в одном из литературных обозрений, что любовная история Фёдора Долгорукова и Марии Меншиковой легла в основу сюжета нового романа некоей г-жи Аросевой. Как поётся? «Ничто на земле не проходит бесследно»… Да?


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Зануда
- at 2010-04-15 15:20:08 EDT
Все дивно, но Ольга Корбут никакого отношения к Витебску не имела - она из Гродно.


_Реклама_