©"Заметки по еврейской истории"
сентябрь  2010 года

Лида Камень

Наши кошки

Моя мама Соня считала, что без кошки никакое жилье не станет родным домом. Поэтому, куда бы ни заносила её судьба, едва пристроившись на новом месте, Соня находила просто на улице кошку и приносила в дом.

Мурка

Первая кошка, которую я помню, появилась в нашей квартире в Магнитогорске, во время эвакуации, голодной для нас зимой 1942-го. Родители по воскресеньям впрягались в детские санки, к которым отец прицепил настоящие вожжи, и отправлялись пешком по снегу в близлежащие уральские деревни «менять». Так это и называлось: «папа с мамой идут менять». Меняли они свои вещи на съестные продукты: муку, картошку, подсолнечное масло, лук. Возвращались домой к ночи, усталые и замёрзшие, и, чуть отогревшись, сразу раскладывали привезенные припасы в упаковки для хранения. Картошку в мешке складывали в подпол, а для муки мама сшила специальный мешочек из полотна в три слоя. Муки было мало, и ею дорожили. Духовки не было, мама жарила оладьи, и это был редкий праздник. Однажды она обнаружила дырочку в мешочке с мукой.

– Мыши! – закричала мама отчаянным голосом, – мыши прогрызли мой мешок! Надо кошку в дом!

Назавтра она принесла большую серую кошку с пышным пушистым хвостом. Наверно, я радовалась больше всех – мне было шесть лет, все мои игрушки давно пошли на обмен, все старшие в семье были заняты своими делами, и кошка стала моим лучшим другом. Она охотно шла ко мне на руки, вылизывала моё лицо, укладывалась вокруг меня кольцом и начинала мурлыкать. Мне было с ней тепло и уютно. Она откликалась на имя «Мурка».

Мурка была настоящая охотница, часто исчезала из нашей квартиры на день-два и возвращалась рано утром, как только мои старшие братья открывали дверь, чтобы уйти в школу. Я не помню, чтобы она хоть раз мяукнула. Эрик, мой двенадцатилетний брат, любил, подкравшись сзади, дёргать её за пушистый хвост. Она взвивалась и сердито на него шипела. У нас её никто не кормил, и она не просила. Но нашу квартиру несомненно считала своим домом.

Летом Мурка растолстела, и мама сказала, что скоро будут котята. В кухне в углу поставили ящик, застелили куском старого одеяла, и мама посадила туда Мурку. Мурка тут же выпрыгнула из ящика и удрала. А через пару дней, проснувшись рано утром, я услышала из ящика тоненький писк и побежала смотреть. В ящике разлеглась Мурка, а под боком у неё копошились четыре малюсеньких котёнка. Мокрые, с закрытыми глазками, тыкались котята в муркин живот. Я хотела взять котёнка, но мама меня прогнала.

Через неделю котята открыли глаза и вскоре уже ползали, а потом бегали и прыгали мне на радость. Они ещё сосали материнское молочко, но при этом дрались между собой нещадно, отвоёвывая место у муркиного обширного живота. Мурка стала приносить им какие-то кусочки, однажды притащила задушенную мышку, которую котята мгновенно разорвали на куски и съели.

После того как мы сняли первый, очень богатый, урожай картошки с нашего огорода, картошка уже не считалась такой большой ценностью, как в первую военную зиму. Но мясо стоило дорого. Мама покупала мясо на базаре. Городской базар начинался за углом, совсем рядом с нашим домом. Жаркое с картошкой – по кусочку мяса каждому в тарелку, а подливки и картошки «от пуза» – стало у нас частым блюдом на обед. Котят мы кормили картошкой с мясной подливкой.

Входную дверь в нашу большую комнату – мы называли её столовой, хотя в ней и обедали, и уроки делали, и читали, и просто сидели по вечерам, и гостей принимали – ещё зимой отец оббил кошмой. Кошма – это плотный рыжего цвета войлок в два пальца толщиной. Котята научились с разбегу прыгать на дверь и легко, цепляясь коготочками, взбирались по войлоку до верха двери. Оттуда, повернув головы к нам, орали на разные голоса – так они просили кушать.

Однажды заболел мой брат Эрик, и к нам пришла медсестра его осмотреть. Её усадили на стул в столовой, а Эрик стоял перед ней, пока она рассматривала градусник. У неё были рыжие, очень густые, курчавые волосы, плотной шапкой покрывавшие её крупную голову. Вдруг один из наших котят с разбегу прыгнул на неё сзади и вцепился в её причёску – видно, он принял её волосы за кошму. Я до сих пор помню её испуганный крик. Мама подскочила с криком «брысь!», сняла котёнка с её головы и швырнула на пол. Он шмякнулся с жалким писком. Я его подняла и шепотом стала утешать, пока мама извинялась перед медсестрой.

Мурка теперь каждый день приносила котятам то кусок от мыши, то кусок воробья. Однажды под вечер, когда отец, вернувшись с работы, входил в квартиру, Мурка ворвалась перед ним со странным урчанием. В зубах у нее был большой кусок свежего мяса. Отец нагнулся и потянул кусок – кошка тотчас же выпустила мясо из зубов.

– Э, да тут больше килограмма мяса, – сказал он, подняв кусок и разглядывая со всех сторон, – должно быть, стянула с прилавка на базаре. Замечательная говядина! Хорошее жаркое будет, – и понёс в кухню.

Мурка смотрела на него пожелтевшими от злости глазами, но не издала ни звука. Мама обрезала края куска и положила обрезки в миску, из которой кормили котят. Те сбежались мгновенно и тут же всё сожрали. Мурка же ушла к двери и выскочила прочь из дома, как только отворили дверь.

Через день она принесла живого мышонка и положила на пол перед сбежавшимися котятами.

Я схватила его – он был такой маленький, нежный, и дрожал мелкой дрожью. Бабушка взяла свою проволочную плетёную коробку с нитками и, вынув нитки, посадила в неё мышонка. Он всё ещё дрожал. Она накрыла коробочку крышкой и поставила на тумбочку у своей кровати. Мышонок сразу перестал дрожать.

Она налила из своего стакана в ложечку молоко и подсунула мышонку. Молоко давали пить по утрам только мне и бабушке. Я выпивала сразу, а бабушка растягивала удовольствие на целый день, отпивая маленькими глоточками. Теперь она поделилась с мышонком. Но он не стал пить.

– Нэбох, не умеет пить с ложечки, – сказала бабушка и ткнула мышонка носиком в молоко. Он облизнулся розовым крошечным язычком, лакнул несколько раз и отодвинулся. Для такого малыша и ложечки было много!

Потом он сел на задние лапки, передние облизал одну за другой и стал ими вытирать свою мордочку.

– Смотри, бабушка, он умывается! – закричала я.

– Эрст а гой, – сказала бабушка: – идн моют руки перед едой, а гоим – после.

Так бабушка со мной разговаривала: одно слово на идиш, три – по-русски.

Мурка тем временем подошла поближе и вдруг вскочила на бабушкину тумбочку, сбросив при этом лапой крышку с коробки. Я заверещала, а бабушка турнула Мурку:

– Гей авек! Осер! Нельзя.

Тогда Мурка села у бабушкиных ног, глаз не сводя с мышонка в коробке. Бабушка достала из тумбочки лоскут и пришила к коробке сверху вместо крышки, оставив маленькую дырочку, через которую я тут же забросила хлебные крошки. Мышонок сел на задние лапки перед хлебом, передней лапкой наколол крошку на коготок, поднял и сунул в свой роток.

– Совсем как человек, – радовалась я.

Мышонок остался жить в бабушкиной коробке, но Мурка уселась на своём посту у тумбочки прочно и глаз с него не спускала. К ночи бабушка попросила папу выбросить кошку на улицу. Мурка не сопротивлялась, но рано утром вошла в дом, как только открылась дверь, и сразу заняла пост у коробки с мышонком.

Мне было страсть как интересно наблюдать за ним. Он ел коготками как вилкой, умывался после еды и вообще вёл себя совсем по-человечьи. Пару раз Мурка пыталась прыгнуть на коробку или сбросить на пол, но я следила и прогоняла её. Вечером кошку выдворяли из дома.

Так продолжалось три дня. На четвёртый день вечером Мурка исчезла, и мы решили, что она ушла на охоту. А наутро лоскут на коробке оказался оторван, и мышонка в коробке не было. Мурка сидела возле бабушкиной кровати и довольно облизывалась. Я стала плакать, но папа сказал, что это ведь была муркина добыча, да и мышонка теперь не вернуть. Я несколько дней на Мурку и смотреть не хотела, но потом мы с ней помирились.

Через месяц котят разобрали знакомые. Больше котят у Мурки не было.

Кот

1952-53 год. Днепропетровск

К концу учебного года в недоброй памяти 1952 году мой отец остался без работы. Летом он отправился в Днепропетровск, где было десять разных ВУЗов, и обходил их один за другим в поисках вакансии. Химико-Технологический (ДХТИ) был 5-м или 6-м по счету. В антисемитском вообще Днепропетровске было два прибежища для евреев – в Химико-Технологическом и в Металлургическом институте. В первом директор Лошкарёв оказался очень приличным человеком и решился взять на работу еврея – и когда! осенью 1952 года, в разгар общесоюзной кампании против «космополитов», т. е. евреев, накануне «дела врачей». Но квартиру он дать не смог.

Поиски квартиры на съём в чужом городе были делом трудным: никаких объявлений в те годы не печатали. Отец пешком исходил весь Днепропетровск – совсем не маленький! – пока на окраине города снял «флигель» во дворе частного дома.

Хозяйка дома – православная украинка – имела во дворе каменный сарай, в котором держала кабана. К этому сараю был пристроен «флигель», т. е комната без воды и туалета, площадью в 12 квадратных метров, из них 5 метров занимала русская печь с лежанкой наверху. Кран с водой во дворе, там же уборная – сбитый из досок ящик высотой в 2 метра над выгребной ямой.

В этом «флигеле» (хозяйка произносила «хлигель») мы поселились в сентябре 1952 года втроём: папа Иосиф, мама Соня и я. Когда в декабре пришли холода, мы затопили печь, и ночью «угорели» – отравились угарным газом. К счастью, мама проснулась от тошноты и нас разбудила. Папа вытащил нас за дверь на мороз и сам свалился у двери без сознания. Кое-как мы очнулись.

Наутро Иосиф ушёл в институт, я – в школу, а хозяйка дома пригласила Соню в свою «горницу», пока проветривался наш «флигель». Вернувшись из школы, я застала маму в очень мрачном настроении: в хозяйской горнице красовался серебряный семисвечник и серебряные канделябры с еврейскими буквами. Мама спросила, откуда эти вещи. На что хозяйка, покраснев, молча собрала серебро и унесла в другую комнату. Понятно было, что вещи эти были украдены из еврейского дома. В Днепропетровске во время немецкой оккупации было расстреляно около 70 тысяч евреев, а их дома разграблены местными жителями...

На следующий день мама принесла домой котёнка, тощего, голодного – нашла на улице. Мы его откормили. Через неделю его никто бы не узнал: гладкий, весёлый и ласковый красавец дымчато-серого цвета, а грудь – белая, и лапки как будто в белых носочках. Никакого имени мы ему не придумали и звали просто «Кот». Он на это имя отзывался мягко-музыкальным «мяу».

С Котом в нашем «хлигеле» стало гораздо теплее и уютнее. Когда я приходила из школы, Кот встречал меня на углу улицы перед домом, тёрся об мои ноги, а потом сопровождал до двери и торжественно вступал в комнату впереди меня, оповещая о моём прибытии довольным «мяу». Он сопровождал маму в магазин, а дома укладывался у неё под боком, успокаивая её тревогу. Причин для тревоги в тот год хватало.

Евреи в Днепропетровске в 1951-53 годах боялись разговаривать по-еврейски на улице. Кампания борьбы с «космополитами» была в разгаре, антисемитские статьи и фельетоны в газетах – ежедневно. Евреев не брали на работу в Днепропетровске нигде. А тех, кто уже работал, особенно на руководящих должностях, увольняли по любому поводу и просто без повода. Само слово «еврей» воспринималось как неприличное.

Я училась в 10-м классе. На всех переменах, до и после уроков все разговоры шли только о том, кому куда поступать. При этом все уверенно говорили, что в Медицинский институт и в Университет евреев не берут. Отец мой сказал: «При царе была процентная норма, а сейчас и этого нет».

Кульминацией всего этого стало сообщение от 13 января 1953 года – дело врачей: «убийцы в белых халатах». В тот день в классе на доске кто-то с утра написал «евреи предатели». Моя соседка по парте Эся тут же написала «А вы все фашисты». Но страх давил нас, евреев. Очень многие евреи верили написанному в газетах. Ждали погрома. Ходили слухи о высылке всех евреев в Биробиджан или на Колыму.

Но пришёл день 5 марта 1953 года – объявили, что умер Сталин. Мой отец Иосиф Камень сказал «Это наш Пурим!» и заодно рассказал про еврейский Пурим, про царицу Эсфирь, и как праздновали Пурим в былые времена.

Летом отец нашёл и снял другую квартиру – двухкомнатную в частном одноэтажном доме с двориком, рядом с берегом Днепра, поблизости от парка.

К концу июня я закончила школу, и мы стали паковать вещи для переезда. Приехал через несколько дней небольшой фургон, в кузов уложили весь наш скарб, и я стала звать Кота, собираясь взять его на руки и перевезти на новую квартиру. А он исчез. Ждать нас шофёр не желал. Я решила, что вернусь за Котом завтра. Но на завтра, добравшись трамваем с двумя пересадками до «хлигеля», я Кота не нашла. Сколько ни звала его, соседей спрашивала – Кот исчез.

Хозяйка новой квартиры уехала на заработки куда-то на Дальний Восток, оставив нам вместе с квартирой свою собаку колли по имени Норд. Пёс был грязный и всё время чесался. Мама его выкупала в корыте с мылом, и он оказался симпатичным и умным, небольшого роста, рыжим с белыми подпалинами на груди. Мы сразу с ним подружились, и он радостно носился из дома во двор и обратно, пока мы раскладывали наше имущество и устраивались в квартире.

На третий день утром сели мы завтракать, а Норд крутился у стола. Вдруг он рванулся во двор с яростным лаем. Я выскочила за ним посмотреть, что случилось. Норд яростно лаял на высокое шелковичное дерево, росшее во дворе. На дереве сидел наш Кот!

Я загнала пса в дом, и тогда Кот спрыгнул ко мне. Отощавший, с большой царапиной на носу, с заплывшим глазом, он так жалобно пропищал своё «мяу», что у меня сердце сжалось. Как он нас нашёл, как дошёл с другого конца огромного города? О том, что он именно пришёл, свидетельствовали его израненные белые лапки.

Норд, умный пёс, видя наше к Коту внимание, стал осторожно подходить к нему, виляя хвостом. Кот на него зашипел и спрятался за мои ноги. Но уже к обеду они стояли рядом вполне дружелюбно и лакали молоко – каждый из своей миски.

Отъелся Кот и вылизался за пару дней и снова стал гладким и красивым.

Израиль, Холон, 1971-1982

Мы прилетели в Израиль 6 апреля 1971 года. Вырвались мы из Советского Союза с боем. Оставались там друзья, мои два брата с семьями и ещё множество друзей, мечтавших уехать. Ещё больше осталось тех родственников и друзей, которые о выезде и не мечтали.

Этот разрыв был очень болезненным. Почти все считали, что больше никогда нас не увидят. Для мамы моей разлука с сыновьями и внуками стала настоящей трагедией. Отец старался её утешить, уверял, что через четыре-пять лет дети обязательно приедут. Увы, этого обещания он не смог выполнить. До падения «железного занавеса» и всего Советского Союза мои родители не дожили. Ни сыновей, ни внуков они так и не увидели больше никогда.

В первые пять месяцев мы жили в центре абсорбции на берегу Средиземного моря, около города Нетания, учили иврит. Мой отец, несмотря на свои 69 лет, учил иврит весьма успешно и к концу июня говорил, читал, писал хотя и медленно, но правильно. Маме иврит давался с большим трудом.

Вскоре мой муж оформил своё студенчество в Тель-авивском университете, а я и мой отец стали искать работу. Отец поехал в Технион в Хайфу, а затем во все университеты в Израиле, но вакансий для преподавателя электротехники не было. В центре абсорбции чиновник по трудоустройству с недоумением сказал ему:

– Зачем тебе работа? Ты получишь пенсию по старости.

Но отец мой настойчиво продолжал искать, и в июле его приняли в Технологический институт в Холоне преподавать электрические машины и аппараты. Так мои родители оказались в Холоне.

Маленькая, но удобная трёхкомнатная квартира на окраине Холона на первом этаже четырёхэтажного дома, с окнами в небольшой палисадник, стала для моей мамы Сони первым утешением в новой жизни. Вторым – письма от сыновей, хотя и очень редкие, лаконичные, без подробностей.

На деньги, выданные отделом абсорбции репатриантов, купили мои родители холодильник и плиту с духовкой, а затем и мебель в Яффо на блошином рынке: кровать, диван, два кресла, стол, четыре стула. Шкафы в комнатах и на кухне были встроены в стены – для нас большая новость. Соня стала осваиваться на новом месте. В небольшом супермаркете поблизости в первый раз купила свежую курицу, большую и жирную.

– Это тебе не синюшные тощие трупики кур в магазинах Днепропетровска и Краматорска! – радовалась мама Соня.

Яйца свежие и крупные, огромный выбор разных видов творога, сыра, йогурта, колбас, красочные развалы овощей и фруктов на прилавках – всё это изобилие тоже стало приятным развлечением.

Наконец, она купила свежего зеркального карпа. Продавец выловил его, большого, блестящего, бьющего хвостом, из двухметрового короба с водой, стоящего рядом с рыбным прилавком в магазине. Соня принесла его домой и стала чистить, она ещё не знала, что всю чистку может сделать продавец. Чешуи на рыбине почти не было, но куда девать требуху? Неужели выбросить?!

И тогда она принесла котёнка – как всегда, нашла на улице. Оказалось – кошечка. Конечно, ещё маленькая, есть рыбу не могла, но уже через две-три недели научилась и этому.

Тогда Соня стала её воспитывать. Звала её просто «Кошка». Принесёт рыбу и мясо из магазина, сумку ставит на пол в кухне. Кошечка тут как тут со своим «мяу», трётся о хозяйские ноги, пытается залезть в сумку лапкой. Соня строгим голосом говорит:

– Кошка, нельзя! – и грозно проводит пальцем перед кошачьим носом.

Кошечка отступает назад, жалобно смотрит на хозяйку, опять делает шаг вперёд и садится рядом с сумкой. Соня повторяет:

– Нельзя! – и грозит пальцем сверху.

– Мяу, – говорит Кошка жалобно, но двинуться к вожделенной сумке не решается. Соня отворачивается, чтобы взять из шкафа посуду для мяса и рыбы, и Кошка мгновенно прыгает в сумку, вцепляясь зубами в бумажный пакет с рыбой.

– Брысь, нельзя! – кричит Соня. Кошка испуганно застывает. Соня наклоняется и даёт ей лёгкий шлепок по мордочке:

– Нельзя! – грозит пальцем и, отняв пакет с рыбой, вытаскивает Кошку из сумки, относит к кухонной двери. Кошка садится у двери, с сумки глаз не сводит, через пару минут передвигается чуть ближе к сумке, наконец, опять усаживается рядом с сумкой, но тут Соня вынимает продукты из сумки и кладёт в кастрюли на кухонном столе.

– Мяу, – такое жалобное, хоть плачь.

– Нельзя! Подожди! – говорит Соня, строго грозит Кошке пальцем и уходит в спальню переодеться в домашний халат. Вернувшись через минуту, находит Кошку на кухонном столе в застывшей позе для прыжка.

– Брысь, нельзя! – кричит Соня и сбрасывает её со стола на пол. Потом поднимает её на руки, смотрит ей в глаза и медленно, отчётливо произносит:

– Нельзя! Нельзя! Подожди! Нельзя! Подожди! Понимаешь? НЕЛЬ-ЗЯ! – и опускает Кошку на пол.

– Мяу, – отвечает кошечка жалобно и садится у ног хозяйки. Теперь уже ничего не поделаешь, понимает она, надо терпеть, пока не положат в кошачью тарелку рыбью требуху, а потом и обрезки курицы.

Через месяц такого воспитания Кошка встречала Соню на лестнице, а потом уже и на улице, и входила в дом вместе с хозяйкой. Сумки с рыбой-мясом Соня спокойно оставляла в кухне на полу. Кошка усаживалась рядом с сумками и терпеливо ждала, пока Соня переоденется, и всё будет сделано, после чего Кошка получала свою немалую порцию и с явным удовольствием съедала. Потом она уходила на улицу. Вечером мои родители выходили на прогулку, и Кошка шла вслед за ними.

Через год Кошка начала толстеть, и умудрённая богатым опытом Соня выстелила картонный ящик куском старого одеяла – место для будущих котят. Поставила в углу кухни. Тут Соню ждал сюрприз: слишком юная, всего год от роду, Кошка ничего не понимала: когда начались схватки – днём, к удивлению Сони, – стала орать дурным голосом. Соня попыталась посадить её в ящик, но она из ящика выпрыгнула и залезать в него наотрез отказалась. Соня махнула рукой и ушла в спальню. Когда наконец котята родились прямо на пол, эта дурёха-Кошка их стала пожирать! Соня в ужасе успела отнять двух последних котят и бросить в ящик, а Кошка вылизывала тем временем пол. Соня опять посадила её в ящик и сказала:

– Нельзя! Вылизывать надо! – и подсунула новорожденного котёнка ей под нос. И Кошка поняла: стала котёнка вылизывать, а потом вылизала уже сама и второго, после чего вылизала сама себя и легла. Тогда Соня положила ослабевшую Кошку на бок во всю длину ящика и ткнула слепых котят мордочками в набухшие кошкины сосцы. Дальше инстинкт сделал своё дело, котята принялись сосать, а Кошка блаженно лежала и подставляла им свой живот.

Месяца через три обоих котят взяли соседки: это были хорошо воспитанные котята. Через год Кошка принесла ещё четырёх котят, но проблем с ней больше не было, она стала опытной мамашей. По-видимому, немалое число её потомков населяет и сегодня улицы Холона.

Мама моя очень тяжело переносила разлуку с сыновьями и внуками, и прожила в Израиле всего 5 лет. В феврале 1976-го, через месяц после семидесятого её дня рождения, она умерла от сердечного приступа – почти мгновенно, так что прибежавший тут же врач смог только констатировать смерть.

Отец остался один в квартире – с Кошкой. Она горевала вместе с ним, тёрлась о его ноги и ласкалась, как могла. Когда он через неделю впервые вышел из дома, она пошла вслед за ним. Так и повелось: как только отец выходил из дома, Кошка являлась немедленно и шла за ним – в магазин, на прогулку, на почту… Но когда он уходил на работу в Технологический институт, с портфелем в руках, он говорил ей:

– Не ходи! Сиди дома! – и Кошка оставалась дома.

Когда ей хотелось выйти из квартиры, она произносила своё «мяу» мягким баритоном. Отец, услышав, сразу подходил и открывал ей дверь. А когда она просилась домой, её «мяу» звучало на две октавы выше. Но отец часто этого сигнала из-за двери не слышал, сидя в своём кабинете за подготовкой к лекциям. И тогда Кошка научилась сама открывать входную дверь. Рядом с дверью находилась лестница, ведущая на верхние этажи дома. Кошка взбиралась на четвёртую ступень лестницы и оттуда прыгала на рукоятку двери. Рукоятка поворачивалась, дверь открывалась, и Кошка впрыгивала в квартиру.

Через три года, после очередного инфаркта, отец уже не мог оставаться один в квартире. Мы купили четырёхкомнатную квартиру на пятом этаже в шестиэтажном доме с лифтом, на той же улице, напротив отцовского дома, и мой отец перешёл к нам жить. Кошка при переезде исчезла и явилась вечером, как только он вышел на прогулку. Когда он вернулся, Кошка по обыкновению шла за ним. Я взяла её на руки и, поднявшись лифтом, внесла в новую квартиру. Она обошла все комнаты, всё обнюхала, подошла к двери и стала проситься выйти – у неё было «мяу» особого тона на этот случай. Я открыла дверь, и она стремглав бросилась по лестнице вниз. Больше мне не удалось заманить её к нам в квартиру, как я ни старалась.

Но она добросовестно являлась сопровождать отца, куда бы он ни шёл – кроме его походов на работу в институт. Хотя кормила Кошку я, за мной она не ходила и меня не признавала. За отцом же ходила по всем улицам и переулкам Холона, когда он шёл на прогулку. Возле некоторых дворов она вдруг исчезала, но неизменно появлялась на следующем углу и степенно шла вслед за ним или рядом. В этих дворах жили коты, с которыми она не дружила. Однако котят приносила каждый год, переселившись в подвал старого дома.

Отец проработал в Холонском Технологическом институте до 1982 года – целых десять лет. В октябре 1982-го, после очередного инфаркта, в возрасте 80 лет он ушёл из жизни.

Когда я пришла в себя через месяц после его похорон, наша Кошка исчезла. Больше мы её никогда не видели.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1076




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer9/Kamen1.php - to PDF file

Комментарии:

Михаил Бродский
Днепропетровск, Украина - at 2010-09-22 13:15:48 EDT
Лида, Ваш рассказ написан талантливо и близок мне не только кошачьей темой (кошка - постоянный друг в нашей семье во многих поколениях), но и историко-географически: был почасовиком в ДХТИ (и не только!) в те непростые годы, но дорога в штат, разумеется, была заказана...
Вы талантливо пишете. В добрый час!

Юрий Бутман
Mосква, Россия - at 2010-09-13 05:11:12 EDT
Лидочка милая, спасибо за отличный твой подарок. Этот рассказ я немедленно рассылаю по моим московским и израилевским друзьям. ОбнимаЮ. Бутман
Элиэзер М. Рабинович
- at 2010-09-12 20:11:08 EDT
Как интересно, что жизнь - тяжелую и яркую - можно рассказать через кошек. И очень чувствуется теплая личность автора.
Мара
Холон, Израиль - at 2010-09-11 13:43:15 EDT
Спвсибо за трогательный и прекрасно написанный рассказ о нашем детстве! Я думаю, что дружба с животными учила нас и ДОБРОТЕ человеческой!
Мара.

Лида Камень -Матроскину
Холон, Израиль - at 2010-09-11 05:26:12 EDT
Матроскину: ваше объяснение кошачьей психологии абсолютно верно (вот что значит национальное – пардон – племенное самосознание!). Бедной Мурке была нанесена тяжёлая травма – вы правы. В своё оправдание, если это возможно, я бы хотела напомнить, что мне в то время было всего шесть лет, и до таких глубин кошачьей психологии я по малолетству дойти не сумела. Mea maxima culpa!
Лида Камень - Валерию
Холон, Израиль - at 2010-09-11 05:23:35 EDT
Спасибо за добрый отклик.
Ваши переживания сейчас совпадают с моими –«терять тех, кто тебя любит бескорыстно и самозабвенно, нет больше сил» - это правда.

Лида Камень -Маше Кац
Холон, Израиль - at 2010-09-11 05:20:38 EDT
Спасибо всем за добрые отклики на маленький рассказ.
Маше Кац: Вам я благодарна –только Вы отметили, что рассказ не только о кошках, но и о людях.

Элла
- at 2010-09-11 02:58:47 EDT
Оффтопик:

мой новый адрес: ellagreifer@gmail.com, пришлите Ваш пожалуйста.

Матроскин
- at 2010-09-10 08:43:02 EDT
Приятные рассказы.

Но не могу не выразить сожаления, что даже самые хорошие и добрые люди не утруждают себя попытками понять поведение своего любимца. В этом смысле показателен пример с придушенным мышонком. Кошку дома не кормили, она охотилась вне дома, и по законам природы была обязана научить этому своих котят. Котенок любой кошки, даже тигра, не может справиться со взрослой здоровой добычей, и обучение убивать и разделывать добычу идет на придушенном малыше традиционной добычи. Это жестоко с человеческой точки зрения, но в природе нет понятия жалости. Здесь же мало того, что отобрали мышонка, еще и посадили перед носом у мамаши под охрану - самое, что ни на есть противоестественное решение и психологическая травма для кошки-мамы.

Валерий
Германия - at 2010-09-10 08:10:08 EDT
Замечательно!Большое спасибо от любятеля этих
прекрасных существ,самых совершенных,нежных и таинственных...
К сожалению,обстоятельства жизни не позволяют их сейчас
содержать да и терять тех,кто тебя любит,бескорыстно и самозабвенно нет больше сил...

Маша Кац
- at 2010-09-10 04:18:08 EDT
Замечательно написано, с любовью не только к кошкам, но и к людям. Спасибо!