©"Заметки по еврейской истории"
сентябрь  2010 года

Александр Ласкин

Дом горит, часы идут

Главы из документального романа

Часть первая. «Да, да» и «Нет, нет»

 

 

…да будет слово ваше «да, да», «нет, нет»;

а что сверх этого, то от лукавого.

Мат. 5:37.

Глава седьмая. Жизнетворчество

1.

Сколько раз так бывало. Коля решит, что все наладилось, а это оказывается отсрочка.

Вообще-то нам всем дана лишь отсрочка, но только сроки разные. Кому- то повезет и он проживет лет до ста.

Н.И. Блинов. 1904. Житомир. Фото из архива С.Н. Левицкой

Не такой Блинов счастливчик. Как начнутся у него неприятности, то одна за другой.

Правда, поначалу все складывалось неплохо. Если не вдаваться в подробности, то просто замечательно.

По-другому и быть не могло: все же одно дело – обычная жизнь, а другое – жизнь в границах сцены.

Самая большая радость для студента – студенческий театр. Репетиции тут похожи не на работу или учебу, а на домашнее торжество.

Важнее всего не результат, а право побыть рядом друг с другом. Порадоваться тому, какие славные у тебя друзья.

Ну что с того, что пьесу выбрали мрачную. Для того они и вместе, чтобы эту мрачность преодолеть.

Зритель сразу почувствует: жизнь казалась бы несносной, если бы не островок тепла и взаимопонимания.

Пусть крохотное это пространство. Немногим больше того, что заселили Робинзон и Пятница.

Впрочем, вдвоем уже не скучно. Если же участников в десять раз больше, то тут только держись.

2.

Спектакля еще не существовало, а уже было ясно, что это настоящая бомба.

Может, более настоящая, чем те бомбы, которые в свободное от сцены время делал кое-кто из актеров.

Те были бездушные железяки, а эта из крови и нервов. Из того материала, из которого состоит все подлинное.

Никакая бомба не захочет быть вещью в себе. Лишь во время взрыва раскроется в полной мере.

Поэтому репетирующие чувствовали себя как в закрытой банке. Мысленно представляли сцену и зал.

Одно дело, если беседовать между собой, а другое еще и с публикой. Постоянно чувствовать ее одобрение.

Пьеса, которую они выбрали, животрепещущая. В ней задаются такие вопросы, на которые каждому следует дать ответ.

Кстати, и название дерзкое. Чаще всего это слово обходят, а тут оно вынесено вперед.

Мелко – фамилия автора, а потом – крупно: «Евреи». Как бы в подтверждение того, что тема тут важнее всего.

Перед входом увидел афишу и сразу начинает побаливать. Словно ответа от тебя ждут не когда-нибудь, а сейчас.

Слово «зритель» в данном случае не подходит. Правильней было бы сказать: «свидетель».

Иногда смотреть не хочется, но отвернуться или пропустить совершенно невозможно.

Словно видишь сон. Как ни пытаешься от него отделаться, а он не отпускает.

Удивляет сходство с настоящими снами. Чуть не каждую ночь что-то такое является.

Так суждено этой публике. Днем они швейцарские граждане, а ночью жители местечек.

То одно вспомнится, то другое. Иногда представится такое, чего не было, но могло быть.

Ракурс, понятно, соответствующий. Откуда-то из-под стола или, напротив, с печи.

Это и есть точка зрения детства. Еще не настало время участвовать, но уже имеешь право знать обо всем.

3.

Вот появился часовщик Лейзер. Серебряная борода, густые брови, неторопливая речь.

Только среди евреев встречаются часовщики, как две капли воды похожие на пророков.

Впрочем, настоящие пророки тоже были евреями и совсем не сторонились прозы жизни.

Часы не ремонтировали, но овец пасли. Радовались тому, что имеют дело с бескрайними просторами.

Пастух поневоле начинает разговаривать с Богом. Ведь окружающий мир огромен, а ты в нем совершенно один.

Правда, взгляд Лейзера устремлен не вдаль, а вглубь. Туда, где уживаются колесики с молоточками.

Семену Акимовичу Раппопорту почти не нужно перевоплощаться. Он сам из породы пророков и патриархов.

Когда эсер Чернов впервые его увидел, то сразу подумал, что ему чего-то недостает.

Затем как осенило: конечно, большой серебряной бороды.

Что, казалось бы, это добавляет, но почему-то иначе не выходит повелевать человеческими массами.

4.

С массами как-то не вышло, но театральной студией Раппопорт управлял легко.

Потому и занялся режиссурой. Ведь это занятие предполагает ощущение своей миссии.

Можно сказать, указываешь путь. Испытываешь волнение от того, что направляешь движение жизни.

Говоришь: «Не верно» или, напротив, «Верно». Устанавливаешь правила, по которым живут люди на сцене.

Только скрижалей не достает Семену Акимовичу, но вместо них у него есть режиссерский экземпляр.

Вообще режиссер – не совсем человек. Вернее, не такой человек как остальные люди.

У нас с вами одна душа, а у него множество. Кем только за время репетиций ему не приходилось становиться.

Мысленно представляешь себя на месте каждого. То одним персонажем, то другим.

Ощущаешь ответственность буквально за все. Если потребуется, почувствуешь себя стулом или шкафом.

Да если бы только шкафом! Можешь показать кошке, как правильно переходить через сцену.

5.

Существует ли связь между перевоплощением и самопожертвованием? На этот вопрос надо ответить утвердительно.

К примеру, прожить год среди шахтеров – это самопожертвование и, в то же время, опыт существования в образе.

Как он решился на такое? Даже еврейское имя Шлойме сменил на Семена.

Уж не испытывал ли он себя? Проверял, сможет ли он забыть о происхождении и немного побыть русским?

Представьте себе, получилось. Очень скоро его было не отличить от товарищей-шахтеров.

Да и можно ли тут выделиться? Лица у всех закопченные, а из темноты ярко горят глаза.

Одно отличие, правда, есть. Иногда Раппопорт доставал блокнот и что-то в него записывал.

Если бы кто-то мельком заглянул в эти записи, то был бы без сомнения удивлен.

В русских буквах больше мягкого и округлого, а в еврейских – квадратного и острого.

Хотя этот язык для тебя чужой, все равно почувствуешь: не подходи, уколю!

6.

Сцена – это, по большей части, другие. Из этих других режиссер создает что-то свое.

Видно, еще потому Семен Акимович увлекся театром, что была в нем этакая жадность к жизни.

Не только всматривался, но и накапливал. На основании долгих наблюдений создавал своего рода архив действительности.

Все для него важно. И особенные, с привкусом гари, шахтерские словечки, и предметы еврейского быта.

Сложнее всего с этим бытом. Все же одно дело то, что говорят, а другое то, из чего едят и пьют.

Раппопорт нашел выход. Прежде чем отправиться в экспедицию, купил фотоаппарат.

Теперь для всего хватало места. Люди и памятники на его снимках помещались в полный рост.

Не удивительно, что тут участвует фотография. Когда быт исчезает, он превращается в тень.

Фотография – и есть тень. Не то чтобы несуществующее, но столь же невесомое как слово.

К уходящей натуре Семен Акимович испытывал нежность. Тут не «Остановись, мгновенье!», а «Не уходи! Повремени!»

7.

Еще Раппопорт взял псевдоним С. Ан-ский. В новой своей фамилии спрятал цитату.

Поэт Анненский подписывал стихи: «Ник-то». Так вот Семена Акимовича можно назвать «никто».

Как видно, потому он жил разными жизнями, что хотел свое несуществование преодолеть.

Ну кто такой Шлойме Раппопорт? Только и скажешь, что житель черты оседлости.

Совсем другое – журналист Раппопорт. Вроде только уточнение, а читается по-другому.

Кстати, это относится к эсеру Раппопорту и шахтеру Раппопорту. К общим сведениям тут добавлен сюжет.

Никак он не мог без этих сюжетов. Прямо хлебом не корми, а дай поучаствовать.

Это у него от увлечения театром. Люди сцены никогда не удовлетворятся равенством себе.

Не о нем ли сказано: кто был ничем, тот станет всем? Впрочем, нам больше подойдет: кто был «никто», будет первым среди многих.

8.

Часто в режиссуру приходят после того как попробуют себя на других поприщах.

Любые накопления тут не лишние. Будь это память о силе или слабости, причастности или отверженности.

Секретарство у Петра Лаврова тоже оказалось кстати. Ведь если хочешь знать, что такое амбиции, то без примеров не обойтись.

И эсером он стал неслучайно. Вряд ли можно состоять в партии и совсем не чувствовать себя вождем.

Еще, как мы помним, эсер – всегда актер. Кое-кто из партийцев разыгрывал целые спектакли.

Притом не на вечер перевоплощались, а на месяц или два. Так сроднятся с образом кучера, что с трудом войдут в роль повара.

Примерно так думают: пусть не удалось покушение, но зато стало больше мастерства.

Вот уже держишь вожжи как заправский кучер. Даже полицейский усомнится: а вдруг действительно не эсер?

Почему бы Семену Акимовичу не включиться в игру? Днем изображать мирного обывателя, а ночами рыть подкопы.

Раппопорт предпочел настоящий театр. Причем стал в нем тем единственным человеком, что запускает весь механизм.

9.

Небольшой писатель Чириков, но реалистический. Там где символист предпочтет обобщение, он непременно уточнит.

Буквально каждая реплика узнаваемая. Остается только поставить столик и разложить гору часовых механизмов.

Дальше появится уже упомянутый Лейзер и произнесет очередную сентенцию.

Еще не забудьте об акценте. Вместе с мерным покачиванием головы он создает ритм.

– И вот уже десять лет я смотрю с утра до вечера в часы, и боюсь, что кто-нибудь придумает такие часы, которые никогда не будут портиться!

– Борух хочет, чтобы люди стали жить по его законам… Он не хочет знать, что Бог давно придумал для людей закон.

– Десять лет я хочу, чтобы все часы у меня били сразу, и никогда этого не случалось. Они как люди никогда не могут быть согласны.

Каждый ответ Лейзера потому убедителен, что в нем скрыт новый вопрос.

– Неужто когда-нибудь будет такой порядок, что не только люди, но часы не будут спешить?

– Возможно ли такое, чтобы человек жил по законам, которые придумал не он?

Словом, вывод оказывается поводом для сомнений. Вроде как высказал уверенность, а потом себя одернул: нет, тут что-то не так.

Другие персонажи не уступают этому старику. И, уж точно, ни в чем не уступают реальности.

Вот, к примеру, Березин – почти Блинов, а его невеста Лея – почти Колина супруга Лиза.

Сперва Березин ни во что не вмешивается. Лию любит, евреям сочувствует, но особого рвения не проявляет.

Дело, конечно, в темпераменте. В ремарке сказано, что этот герой «…говорит спокойно, иногда вяло, но всегда рассудительно».

Помните письмо об устройстве соски? Когда Коля что-то растолковывал, то не жалел сил.

Вот и Березин такой. Всякий аргумент сопровождает фразой: «Это верно».

Тут чувствуется неторопливость. Словно от одной правды он переходит к другой.

И то справедливо, и это… Если не спешить, то подтверждение найдется всему.

Будущие родственники его тормошат. Прямо требуют за второстепенным увидеть главное.

Сначала на штурм идет Лея: «Всякий раз, когда я услышу, что где-нибудь бьют евреев, я чувствую, что я жидовка…»

Тут она произносит нечто нестерпимое. Теперь ему все же придется что-то сделать.

Можно ли было вообразить, что он когда-нибудь услышит: «И я начинаю чувствовать неприязнь даже к тебе».

Представляете, как она это говорит? Спокойно-спокойно, с каждым словом все больше растравляя рану.

Затем наступает черед Нахмана: «И я хотел бы узнать, что вы будете делать, когда увидите, что бьют жидов?»

Характерно это «и» в начале. Фраза начинается с высшей точки, а потом движется вниз.

Березин не принимает этого «и». Он начинает с совершенно ровного места.

Так разговаривала бы еврейская гора с русской равниной. Поэтому собеседники не слышат друг друга.

«Вам это интересно?» – спрашивает Березин. Словно речь о второстепенных вещах.

Нахман настаивает на своем «и». Считает, что нейтральная интонация обозначает безразличие.

«Если ваши единоверцы, будут на ваших глазах бить жидов, выпускать из перин пух, а из жидовских животов – кишки, бесчестить наших жен, матерей, сестер, – что вы будете делать?»

Березина ничто не берет. Даже после этого вопроса он отвечает: «Не знаю».

Нахману нужно его добить. Чтобы он оставил свое укрытие и что-то вразумительное сказал.

«Вы же должны что-нибудь делать! Или вы будете стоять в сторонке и смотреть. Или это «не ваше дело». Пускай себе человечество возрождается, а жидов бьют себе на здоровье как собак?!»

Тут низменность опять выступает на первый план. Демонстрирует, что оно знать не знает ни о каких возвышенностях.

«Вы во что бы то ни стало желаете, чтобы я был виноват в том, что делают другие?»

Все же Лиин жених погибает. Несет полную ответственность за брошенное им в лицо погромщикам: «Звери!».

Сперва Березин как всегда нерешителен. Спешит не принять участие, а поскорее скрыться.

Потом понимает, что выхода нет. Что глядя на все это только и повторишь: «Это верно».

Мол, ничего не поделаешь. Если так повернулось, то правильней будет умереть.

Визитная карточка Н.И. Блинова

10.

Как можно было, не будучи знакомым с Лизой и Колей, сказать о них все? От этой точности даже поеживаешься.

Удивительно, что на сей раз высшая сила не скрывает своего присутствия.

Причем так, что не спутаешь. Сквозь фамилию «Березин» проглядывает «Блинов», а сквозь имя «Лея» – «Лиза».

Еще надо понять такую странность. Если это послание, то почему оно вложено в не самую лучшую пьесу?

Чириков для этой миссии тоже не подходит. Был бы сторонником евреев, так ничего подобного.

Пару раз Евгений Николаевич спьяну проговаривался. Что-то бормотал о еврейском засилье и косился на соседа по столу.

Видно, личность драматурга тут не при чем, а вкус и вообще – дело десятое.

Вряд ли провидение заинтересуется другими текстами автора. Да еще, подобно заядлому редактору, потребует все переписать.

11.

С тех пор Колина судьба связана с «Евреями». Он стал не только исполнителем одной из ролей, но заложником этой пьесы.

Публика, конечно, ни о чем не догадывалась. Должно было пройти немало времени, чтобы все прояснилось.

Другое дело, смыслы, лежащие на поверхности. С этим все настолько ясно, что пьесу запретили.

Впрочем, то, что не разрешено в России, за границей немедленно входит в моду.

Трудное дело – эмиграция, но порой приятное. Особенно если речь о запретных плодах.

На родине они бы читали Горького или Куприна, а тут знакомятся с новинками свободной мысли.

Не просто знакомятся, а смотрят на сцене. Существуют так, будто между изданным и неизданным нет никакой разницы.

Как не отметить это событие? Женщинам не взбить на головах башни, а мужчинам не прочертить в шевелюре пробор.

В таком праздничном виде идешь смотреть пьесу о том, что в жизни нельзя перенести.

В фойе преобладает мотив: нам не страшно! То, от чего бы мы шарахались дома, здесь не причинит вреда!

Немного, правда, смущает название. Оно не ограничивает пространство пьесы и включает в себя зрительный зал.

Это вам не «Дядя Ваня» или «Три сестры», а «Евреи». То есть весь без исключения огромный народ.

Вот как все сложно. Погода прекрасная, рядом чудесное озеро, но что-то мешает выдохнуть и вздохнуть.

12.

Сцена в это время полюбила действительность. Когда пытались что-то вообразить, то, в первую очередь, думали о месте действия.

Причем себя не ограничивали. Уж если большая квартира, то все четырнадцать комнат.

На подмостках росли почти настоящие деревья. Сразу возникала мысль, что на следующем спектакле они зазеленеют.

Бывало, ветер гулял по сцене. По крайней мере, занавеска вздымалась высоко как во время грозы.

Может, так театр извинялся за былое равнодушие к реальности? Этими подробностями возмещал их полное отсутствие?

Доходило до вещей невозможных. Актеры садились спиной к залу, словно им нет до него дела.

Все же это непочтительность. Попытка сказать, что главные здесь те, кто играет на сцене.

Конечно, театр косился на тряпичный экран кино. Там не только цвело и распускалось, но паровоз ехал на публику.

Ты уже приготовился быть распластанным под колесами, но тут поезд, махнув хвостом, исчезал.

Эти впечатления не расхолаживали. Уже на другой день зрители вновь испытывали себя настоящим временем.

Никто не знает о прямом эфире, но уже чувствует его возможности. Все же одно дело, если что-то было, а другое, когда сейчас.

Вот все спешат на демонстрацию летательного аппарата. После того как он взлетает, долго бегут по полю.

Уж не хотят ли они тоже подняться в воздух? Раскинуть руки как крылья и дальше следовать за бипланом.

Конечно, это фантазии. Потому они остановились в растерянности, что не поравнялись с этой машиной.

Такая медлительная у нас публика. Правда, газеты неповоротливы куда больше.

Если событие произошло сегодня, то читатели о нем узнают через неделю.

Случалось, войны заканчивались. Публика еще переживала за исход сражения, а премьеры уже подписывали мир.

Как тут не полюбить театр. Хотя бы за то, что настоящее время здесь самое что ни на есть подлинное.

Конечно, деревья на сцене ближе к фанере, чем к растущей под окном осине, а ветер лишь отдаленно похож на прототип.

Зато взглянешь на часы – синхронность полная. Вот здесь ты на шестом ряду, а там Тригорин удит рыбу.

Выходит, вообще нет дистанции. Словно это не известный беллетрист говорит о литературе, а ты сам.

Правда, не со всяким событием захочется оказаться рядом. Будешь как завороженный смотреть на руку с острым ножом.

Этому ножу все равно, что вспарывать: он так же легко войдет в перину и в живую плоть.

Известно, что за перины у евреев. Потому на них пошло столько пуха, чтобы сразу провалиться в сон.

Так что это нелюбовь не к перинам, а к снам. К единственному праву этих людей ночью забывать о своих бедах.

Летит пух над сценой театра, перелетает в зал, оседает на платьях и пиджаках женевской публики…

На улице зрители отряхнут одежду, а дома обнаружат еще дюжину пушинок, которыми их пометил погром.

13.

Для актера спектакль – вариант судьбы. Примериваешься к чужой истории и делаешь кое-какие выводы.

Что если это был бы не он, а ты сам? Вел бы ты себя так же решительно или проявил слабость?

Сложнее всего режиссеру. Ведь его точка зрения не фиксированная, а как бы скользящая от персонажа к персонажу.

Для публики это тоже вариант. Все, что удалось миновать в реальности, она переживает в зрительном зале.

Как видно, на сей раз имела место передозировка. Настоящего времени оказалось больше нормы.

Это все же не испытание биплана. Просто реальностью происходящее не назовешь.

Какая чаще всего роль у публики? Ну похлопаешь и подаришь цветы, но сделать что-то большее не дают условности.

На сей раз четвертая стена была прорвана. Центр событий переместился в зрительный зал.

Главное, никто не верил, что это спектакль. Казалось, погромщики пришли за каждым из них.

Как давно они расстались с родиной, но в эти минуты она была рядом. Причем не ее леса и реки, а ее кастеты и топоры.

Тут есть единственный выход – упасть в обморок. Спрятаться в этом обмороке от наступающих громил.

Те, у кого не было укрытия, чувствовали себя как в открытом пространстве. Ждали, что их окликнут по имени.

– Эй, как вы там? Абрамыч или Соломоныч? Настало время отвечать за вашу жизнь в Бердичеве или Рогачеве.

Зрители опустят глаза и гуськом потянутся к выходу. Теперь они будут не публика, а просто евреи.

Разумеется, актеры тоже так чувствовали. Вне зависимости от того были они евреями в жизни или только на сцене.

Поэтому боялись за персонажей и за людей в зале. Время от времени поглядывали за ними: не слишком ли трудно смотреть?

Только добрались до реплики Леи: «Он – христианин» и занавес, немного поколебавшись, закрылся.

Значит, у режиссера тоже сдали нервы. Плакать он себе запретил, чтобы не мешать исполнителям, но оставаться безучастным у него не было сил.

14.

Свою смерть Коля встречал за кулисами. Посмотрел на часы и понял, что это та самая минута.

Сейчас он должен неподвижно лежать на сцене. Слушать, как жизнь продолжается без него.

Странная профессия у актера. Можешь заходить за черту, за которую нормального смертного не пускают.

И, главное, потом имеешь право вернуться. Только что, к примеру, тебя убили, а вот уже выходишь на аплодисменты.

Сейчас зал не аплодировал, а стонал. Бился в истерике, взывал о помощи, проклинал автора и режиссера.

Полувоздушная архитектура на головах дам превратилась в руины. Даже проборы их кавалеров стали неактуальны.

Коля в это время умирал. Уже не от рук погромщиков, но потому, что не мог этого видеть.

Рядом умирали другие люди. Реквизитор, рабочий сцены, исполнительница роли Леи…

Он подумал: хорошо, что зрители не знают о гибели его героя. Это добило бы их окончательно.

Блинов повернул голову и увидел погромщика. В руках он держал железную палку.

Погромщик тоже плакал. Положил палку на стул и вытащил из кармана платок.

Вот столько слез выпало на долю студенческого театра. Прямо как утренней росы.

Видно, режиссер и актеры что-то не рассчитали. Возможно, слишком далеко удалились за ту самую черту...

Спектакль решили больше не играть. На многие годы им вполне хватило этого вечера.

Дальше они жили с ощущением этого события. Оставалось только неясным: был тут один смысл или сразу несколько?

Н.И. Блинов. 1905. Житомир. Фото из архива С.Н. Левицкой

Глава восьмая. Погром

1.

Непросто еврею в Житомире. Мало того, что живешь в черте оседлости, но у себя дома не чувствуешь себя уверенно.

В Полтаве, конечно, еще хуже. Там евреям запретили ходить по проспекту, дабы не смущать господ офицеров.

Здесь гуляй сколько хочешь. Громко разговаривать необязательно, а просто прогуливаться никто не запретит.

Правда, какие-то улицы пробегаешь быстрей. Чтобы лишний раз не мозолить глаза полицейскому.

Вроде проскочил, а тут чувствуешь руку на локте. Еще не оборачиваешься, а уже знаешь, что это он.

Как представителю порядка пропустить еврея? Не сказать ему два-три напутственных слова?

Мол, всегда вы куда-то торопитесь. Совсем нет привычки к степенности и размеренности.

После этого обращения плечи опускаются. Вспоминаешь, что в этих краях ты не хозяин, а гость.

Вот, кстати, один забавный прохожий. Такой весь засушенный, пейсы рыжие, на голове пух.

Если бы вдруг подул ветер, он бы сразу сорвался с места и полетел над городом.

Отчего еврея легко представить парящим? Да потому, что он неуверенно чувствует себя на земле.

Хоть непросто ему приходится, но почему-то не сомневаешься, что он непременно найдет дорогу.

Причем не только минует полицейского, но, в случае необходимости, проскользнет между страницами.

Воображаешь его появление из какого-нибудь тома. Вот он высовывает голову, оглядывается и предстал во весь рост.

Бросил взгляд на обложку с портретом автора и приветственно помахал рукой.

– Шолом-Алейхем.

– Шолом-Алейхем.

В дальнейшем засушенный будет существовать безо всякой связи со своим прародителем.

Своего рода персонаж в изгнании. Покинувший бумажный дом и опять вернувшийся в действительность.

Может, он и есть Вечный жид? Большинство героев писателя давно на кладбище, а этот еще держится.

Иногда на протяжении одной фразы не только согласится, но тут же задаст вопрос.

– Ну да, а что?

Или:

– Монастырскую улицу? Так вы спросили бы не Монастырскую улицу, а больницу.

Обязательно ему надо что-то добавить. Вроде все ясно, а он непременно уточнит.

Такой беспокойный разговор. Не только отвечает, но хочет сказать о чем-то своем.

2.

Коле или Ивану с Петром опасаться нечего. Отчество у них самое что ни на есть подходящее.

Ну чего бояться Ивановичам? Да еще обладателям дома вблизи губернаторского особняка?

Лучше всех, конечно, Коле. Уж как ему нравится Житомир, но и Женева для него не чужая.

Удобно жить на две страны. В Швейцарии тоскуешь по Украине, а, едва вернешься домой, уже рвешься назад.

Все же не зря он стал эсером. Хоть и не привелось ему участвовать в терактах, но перевоплощению научился.

Опыт любительства тоже оказался нелишним. Скорее всего, граница между странами была для него чем-то вроде линии рампы.

Коля в Женеве и Житомире не один и тот же. Можно представить, что в дороге он какой-то еще.

Наверное, это и значит вписаться в пейзаж. Сперва в его облике преобладала строгость, а потом уютность и теплота.

Да как иначе? Один город отличает едва ли не чопорность, а другой домашняя неприбранность.

В Швейцарии все говорило: контролируй себя! здесь нельзя собираться компаниями и разговаривать в полный голос!

Зато на Украине даешь себе волю. Только сошел с поезда, а руки уже болтаются и стараются заменить слова.

Женевцы все говорят до конца, а житомирцы помогают себе руками. Потому беседа приятелей напоминает встречу ветряных мельниц.

Дело не только в партийности и актерских способностях. Столь же важна прирожденная уступчивость.

Такой у Блинова характер. Даже себя он воспринимал не отдельно, а в связи с другими людьми.

Это качество сродни музыкальности. Поистине драгоценной способности всякий раз попадать в тон.

Именно этому их учил Роше. Не давал указаний, а действовал силой примера.

Много сторонников у него не появилось, но разве в этом дело? Если двое или трое живут так, то это уже кое-что.

3.

К тому же, Коле свойственна мечтательность. Можно сказать, склонность к завиральности.

Время от времени он пытался воспарить. Мысленно преодолеть свою приземленность.

Вверх, вверх! Из пространства, которое почти все состоит из ограничений, туда, где их вообще нет.

Какой лучше подойдет транспорт? Из всего имеющегося арсенала он предпочитал воздушный шар.

Что с того, что в Житомире таких шаров нет? Для того ему дана фантазия, чтобы все ясно вообразить.

Представляете, как корзинка замирает в воздухе. Будто кто-то ловко подвесил ее на крюк.

Как видно, это и есть ракурс Бога. С такой точки зрения он смотрит на нас.

Интересно, что ему больше нравится? Женевский порядок или житомирский бедлам?

Вдруг подобно Коле, он находит удовольствие в разнообразии? Радуется тому, что правило предполагает исключение.

Тогда должно быть он любит сравнивать. Удивляется, что названия на одну букву, а никакого сходства.

В Житомире дома стоят как придется. Если смотреть сверху, можно принять их за разноцветные кубики.

Совсем иное - улицы за границей. Подобно грамматически-правильным фразам, они вытекают одна из другой...

Так размышлял Коля за себя и за Бога. Представлял, как они беседуют на эти темы и отлично понимают друг друга.

4.

В семействе Блиновых летает не он один. У Колиной сестры тоже кое-что получается.

Каждое утро Муся едет на велосипеде. То есть это так говорится, что едет, а на самом деле парит.

С этим велосипедом как не взлететь? Такого желтого как подсолнух, с надписями по бокам, во всей империи нет.

Удивительней всего сама Муся. Когда она мчится по улицам, в ее лице появляется решительность.

После таких мгновений иначе смотришь вокруг. Думаешь: зря Житомир называют находкой для автора «Мертвых душ».

Как-то получается у Муси действовать облагораживающе. Она крутит педали, а лужи, дома и деревья отступают на второй план.

5.

Казалось бы, у нее не может быть конкурентов, а вот, представьте себе, есть.

Причем сразу ясно, что победа за ними. Хотя бы потому, что они едут по воде.

Сколько возможностей дано человеку. Можешь идти пешком, лететь на железной машине или плыть.

На лодке, конечно, приятней всего. Тихо покачиваешься и подставляешь лицо ветерку.

Уже с весны река Тетерев оживает. Удивительно, как она справляется с таким количеством отдыхающих.

Прямо-таки городской бульвар. Только успевай улыбаться и приподымать котелок.

Мол, хорошо плывем, дорогие сограждане… Спасибо отличной компании, вовремя поддержанной чудесной погодой.

Для лодки, как для велосипеда, дело не в скорости. Главное, что ты не принадлежишь ни небу, ни земле.

Иногда бросишь весла и остановишься. Радуешься хрупкости минуты, в которую заключен.

Еще запрокинешь голову. Вообразишь, что ты на облаке, а вокруг небесная ширь.

6.

Двадцать третьего апреля катались в основном евреи. Могло показаться, что процентная норма действует только на суше.

Да и полагающуюся этой нации скромность тоже кажется отменили. До того дошло, что стали петь еврейские песни.

Уж это совсем ни к чему. Стоило бы поберечь слух тех, кто гуляет по берегу.

Представляете, идет какой-нибудь полицейский, а тут такое. Прямо не знаешь, как реагировать.

Было бы лучше, если бы пели что-то революционное. Тут по крайней мере ясно каждое слово.

Больше всего раздражает, когда что-то непонятно. Начинаешь подозревать подвох.

Сразу возникает вопрос: это кто такой смелый? почему настроен так легкомысленно?

Корреспондент газеты «Восход» не находился рядом, но назвал всех. Начиная от экстернов и молодых рабочих до ремесленников и приказчиков.

Это самый беспокойный народ. Почему-то уверенный в том, что прочитанные книги дают им какие-то права.

Ну что с того, что ты читал Богданова? Неужто на этом основании можно вести себя заносчиво.

Самые лихие из этой среды учатся за границей. Почему-то после Лондона и Парижа им уже ничего не страшно.

Прямо с удовольствием лезут на рожон. Даже с близкими родственниками не всегда соглашаются.

Для людей на лодках суббота – не единственный день во всю неделю, а просто выходной.

Тут не до разговоров с Богом. Если только Бог не нашел воплощения в воздухе и реке.

Кстати, существует связь между поездками на шаре, велосипеде и лодках. Кажется, это называется независимой точкой зрения.

Кому-то тут мерещилось высокомерие. Прежде всего это касалось прогулок на шаре, но и от других вариантов их тоже бросало в жар.

7.

Отдыхающие как-то слишком сами по себе. Непонятно, как к ним подступиться.

Все же те, кто испытывают неприязнь друг к другу, находятся в одной плоскости. Можно сказать, одни не существуют без других.

Ну а если кто-то испытывает, а другим не до того. Уж очень захватили их веселье и радость.

Просто невозможно поверить во зло. В голове не укладывается, что в такую погоду прольется кровь.

Поначалу они вели себя так, словно это снежки. Кто-то хлопал в ладоши, когда камни падали рядом.

Вскоре перестали улыбаться. Откуда-то из глубины поднялась застарелая обида.

Уже в который раз эти противостояния. На протяжении всей истории евреи только и делали, что защищались.

В считанные минуты превратились в древних мстителей. Чуть не в тех самых воинов, которые когда-то не подчинились римлянам.

У нескольких человек оказались пистолеты и они стали беспорядочно палить по облакам.

«Пах-пах», – и лодка вздрагивает в ответ. Как бы подтверждает шаткость их положения.

Значит, понимали, что не так безобидно распевать песни и на всякий случай прихватили оружие.

На берегу шумно радуются стрельбе. Ведь выходит что-то вроде сражения.

Кое-кто изобразил, что убегает в спешке. Во все горло кричит: «Жиды хотят нас убить».

Вот так они себя взвинчивали. Разогревались в предвкушении бурного дня.

Еще немного взбодрились звуками летящих осколков. Увидят еврейскую лавку – и непременно бросят камень.

Теперь можно приниматься за топоры. Не просто орать и размахивать руками, а наводить порядок.

Порядок – это когда нет евреев. Или, по меньшей мере, когда евреев нигде не видно.

Потом одним припомнят камни, а другим стрельбу, но ведь не в этом дело. Уж если погром начался, то его не остановит ничто.

8.

Прежде чем беспорядки развернутся во всю силу, они тщательно обговаривались.

Повсюду возникали очажки разговоров. Говорили больше не прямо, а обиняками.

Впрочем, и так было понятно, куда все движется. Вот к этому самому, что так не хочется называть по имени.

Только что не существовало слова «погром», а вдруг оно вырисовалось. Стало больше и важнее остальных слов.

Особенно много внимания уделили тому, что евреи за городом расстреляли царский портрет.

Исходили из того, что их сородичи распяли Христа. Поэтому перед фотографией они вряд ли остановятся.

Вообще расстрелять – все равно, что распять. С той лишь разницей, что одни дырявят плоть, а другие бумажный лист.

Тут нужно призвать на помощь фантазию. Вообразить, как император превращается в узор.

Потом немного уточнить. Соединить точки от пуль и получить букву еврейского алфавита.

Особенно на этом не настаивали. Благо других вариантов было с избытком.

Так гуляли по городу слухи… Казалось, словно за одним сквознячком пробегает другой.

9.

Еще говорили, что евреи хотят взорвать собор. От распятого ими Богочеловека перейти к Божьему храму.

В Житомире восхищаются Большим собором. Правда, не меньше гордятся Большой синагогой.

Эти храмы – все равно, что центры окружностей. Пока они есть, город представляет внутреннее единство.

Представляете, если на воздух взлетел собор? А потом в отместку взорвали синагогу?

С непонятным упорством митингующие напирали на связи с радикальными партиями.

Удивительно, конечно. Трудно вообразить, что каждое утро Лизин дед молится сразу двум богам.

Ну а еврейские дети? Неужели, еще не достигнув бар-мицвы, они уже делают бомбы?

От таких разговоров голова кругом. Прямо теряешься и не знаешь как себя вести.

Встретятся еврей и русский и отводят глаза. Про себя думают: а что ты станешь делать, если это случится?

Конечно, вопрос риторический. Ведь ясно, что одни возьмут железные прутья, а другие попрячутся по домам.

От этих слухов евреи совсем дерганые. Что-то услышат и сразу бросаются обсуждать.

Поэтому житомирский воздух проколот вопросами. Только и слышно: «зачем?» и «почему?»

Чаще всего спрашивают: «Что вы говорите?» Это когда что-то совсем непостижимое.

Уже говорилось, что у евреев странная речь. В конце фразы интонация ползет вверх.

Понятно к чему это в конце концов приведет. Те, для кого столько неясного, столкнутся с теми, у кого вопросов нет.

Тут и наступит конец всем сомнениям. На пространстве отечества утвердится ледниковый период.

Знаете, как это бывает? Наступает время, когда отношения между людьми определяют холод и безразличие.

Еще отношения определяют погромщики и неизменное во все времена: «С вами, студенты, один разговор, – нож».

В упомянутом «что вы говорите?» будет меньше вопросительности. Вот так меньше подушка, из которой выходит пуховый дух.

10.

Когда Коля слышит, что ругают евреев, ему кажется, что это говорят про него.

Не только потому, что он живет вместе с Бинштоками. В каком-то смысле он сам инородец.

Быть евреем – значит оставаться в меньшинстве. Существовать немного отдельно от остальных.

К тому же, черные вьющиеся волосы, темные глаза, нос с небольшой горбинкой…

Как написал Семен Ан-ский: «Подобные лица, с печатью благородства и высокой интеллектуальности, напоминающие своими тонкими чертами лица средневековых ученых… встречаются… среди еврейской духовной аристократии».

Вам, конечно, известен этот класс избранных. Наделенных правом целые дни посвящать изучению Торы.

Будут склоняться до кружения головы. Не просто перечитывать в тысячный раз, но надеяться что-то уточнить.

Такая совершенно отчаянная мысль: а вдруг в известном до последней буквы тексте откроется самая важная загадка?

Не потому ли у этих людей горят глаза? Словно они различают что-то за границами окружающей действительности.

У Коли тоже такие глаза. Даже фото не скрывает того, что они буквально прорезают воздух.

11.

Сначала погромщики потренировались на базарных торговках.

Подойдут сзади – и хвать за ляжки. Для пущей убедительности помашут шашкой.

Затем разбросают корзины с помидорами. Чтобы они лопались под ногами и превращались в грязь.

Тут и случилось нечто неожиданное. На Рыбной улице приказчик Пак набросился на пьяного кавалериста.

Странно, что именно Срулик стал героем. Больно негероическая у него профессия.

Приказчик – это принеси-подай-вытри-налей. При этом оставайся как можно более незаметным.

Вообще соблюдай дистанцию. Помни, что любой человек – твой возможный клиент.

Срулик плевал на эти соображения. Ведь если он должен погибнуть, то приказчиком ему больше не быть.

Кавалерист прямо опешил от натиска. Сперва хотел ударить нагайкой, но почему-то взнуздал лошадь.

Как бы отстранился от этого угорелого. Подумал, что такие люди не пожалеют не только других, но и себя.

На сей раз Паку удалось спастись. До следующего испытания ему оставалось целых три дня.

12.

Мы уже вспоминали еврейских мудрецов. Тех самых, что любят поднять указательный палец, прежде чем что-то произнести.

На сей раз палец предварял утверждение: «Нет человека, у которого не было бы его часа».

Заранее нельзя сказать, когда это случится. Желание справедливости накатит как вдохновение.

Не успеешь толком подумать. Что-то поднимется подобно волне и ты окажешься тем кто ты есть.

То есть не мальчиком на побегушках, а первым среди защитников своих соплеменников.

Когда погромщик поднял младенца за ноги, Срулик не выдержал. Худенькое его тело стрелой пролетело через двор.

Пеший изумился не меньше кавалериста. Непривычно чтобы жертвы заявляли о своих правах.

Пак выхватил ребенка и передал через забор. Беззащитный остался стоять перед ним.

Поняли, что произошло дальше? Впрочем, Срулик считал, что лучше погибнуть, чем присутствовать при убийстве.

Бой длился минуту. Несколько секунд перевес был на стороне защищавшегося.

Естественно, победил тот, у кого было оружие. Погромщик прицелился и разрядил несколько пуль.

13.

Потом началось… Одни с дубинками и кастетами, другие – с вилами и топорами.

Пусть и не пьяные, а все равно, что пьяные. Ощущение своих прав переполняет настолько, что кажется можно все.

Если это была импровизация, то она не противоречила логике направляющей руки.

Уж не нашептывал ли кто-то погромщикам: вот здесь сосредоточьтесь, а тут закройте глаза.

Например, идти в синагогу необязательно. Если встретится на пути, лучше обойти стороной.

Когда товарищ обрадуется легкой добыче, вы его остановите. Уверенно так скажите: «Оставь, Божий храм».

Казалось бы, отчего такое почтение к еврейскому Богу? Это при том, что с верующими в этого Бога можно делать все, что заблагорассудится.

Видно, синагога – это слишком заметно. Одно дело – кожа и кости, а другое – камень и железо.

Не все ли равно кто стоит у прилавка? Покупателя это интересует только тогда, когда это связанно с ценой на товары.

В чистый от евреев понедельник на следующей неделе за покупками придет кто-то из тех, кто сегодня размахивал топором.

Где, спросит, тот шустрый малый, что еще три дня назад стоял на вашем месте?

Не потому спросит, что не в знает, а потому, что хочет это услышать от другого.

Хозяин опустит глаза и скажет: нет этого малого. Вот благодаря таким как вы, его и нет.

14.

Погром – явление центробежное. За считанные часы он охватывает весь город.

Нельзя представить, чтобы кто-то отправился в магазин. И вообще, чтобы просто шел, а не бежал.

Если все же выглянул, то потому, что сомневается в своем укрытии. Подыскивает новый чердак или подвал.

При такой поглощенности главным событием не исключены параллельные сюжеты.

Обязательно кто-то захочет встрять под шумок. Не на стороне погромщиков или евреев, а по своему поводу.

Некто Сидорук год назад наблюдал за тем, как пристав Кяуров обращается с заключенными и решил с ним рассчитаться.

Больно подходящий момент. Если вокруг стреляют, то почему бы ему не разрядить пистолет?

Вдруг получится уйти незамеченным. Ведь там где тысяча выстрелов, там и тысяча три.

15.

Во время погрома пристав пьянствовал. То ли для храбрости, то ли потому, что не мог остановиться.

Гостиница, где он гуляет, называется «Рим». Со всех сторон ее окружают лужи, подобно тому как Италию омывают моря.

Пристав Кяуров в «Риме» почти Брут. Чем больше он заливает, тем ярче горит его взгляд.

К вечеру пристав почти готов. Он не только не чувствует себя первым среди соратников, но вообще не чувствует ничего.

Как только он вывалился на крыльцо, из-за угла появился юноша с пистолетом.

Кяурову почудилось, что прямо перед его носом подняли полный до краев бокал…

В голове мелькнуло: вот так так… Это, пожалуй, совершенно необязательно.

Хорошо умирать пьяным в стельку. Если о чем-то успеешь подумать, то лишь о том, что сегодня хватил лишнего.

Кстати, по поводу позы и жеста. Уж насколько Кяуров выглядит картинно, но еще эффектней полицмейстер Яновицкий.

Как сказано в газете, «стоя в легком фаэтоне, полицмейстер делал войскам знак стрелять».

Это был его звездный час. Пусть выстрелы холостые, а фаэтон смахивает на повозку, он чувствовал себя Гаем Цезарем.

16.

Рим был ненастоящий, а гибель от пули настоящая. Пристав чокнулся с самой госпожой Смертью.

За эти дни полиция только раз действовала расторопно. Как-то им удалось схватить Сидорука.

Сперва он предстал перед собутыльниками Кяурова. Хотя они не протрезвели, но хорошо помнили как бить наотмашь.

Неплохо его отметелили за патрона. Когда им этого показалось мало, выбили нагайкой глаз.

Официальные инстанции тоже не поскупились. Приговорили парня к нескольким ружейным выстрелам на тюремном дворе.

Сидорук оказался везучим. Кто-то на самом верху не поставил подписи и ему разрешили жить.

Лучше нерчинские морозы, чем вечный холод. Все же камеры большие, а тем для разговоров с избытком.

Сидорук приободрился. Ведь вокруг люди интеллигентные, сидящие по политическим статьям.

Говорили в основном о будущем России. О том как лагерь в полном составе придет к власти и какая это будет жизнь.

Сидорук подумал, что ему тоже что-то перепадет. Будет он, к примеру, начальником исправительных заведений.

Представляете: он в своем кабинете, а у него на подхвате десяток Кяуровых. Краснощеких, всегда навеселе, но преданных делу и лично ему.

17.

Как вы поняли, Кяурова убили как бы заодно. Главные события происходили совсем в другом месте.

Громилы беспорядочно гуляли по городу. Шли в одну сторону, но почему-то попадали в другую.

Последние события вконец перемешали улицы. К тому же, кое-кто из погромщиков тут находился в гостях.

Качают права не хуже командировочных. Чуть не кулаком стучат: «А что нас зря выписали? У нас и паспорта есть: я – из Москвы, он – из Тулы».

Полицейские кивают. Впрочем, им что ни скажут, они вроде как «персонажи без речей».

Отвечать не хотят или не могут, но разводить руками и таращить глаза – это в полное свое удовольствие.

Еще пальцем проведут около носа. Что это вы, господа хорошие, не умеете себя вести?

Дело не только в том, что они мирно настроены. Не менее важно то, что по этому поводу не было распоряжений.

Потому они говорят: «Не велено». Мол, лишь тогда их будет волновать происходящее, когда об этом выйдет приказ.

Так что терпите, пока нет бумажки. Старайтесь не замечать несущийся по двору пух.

На лицах не раздражение, а обида. Словно они заняты чем-то по-настоящему важным, а их отвлекают.

Считается, у людей этих занятий нет склонности к размышлениям. Ну а чем тогда они занимаются на посту?

Вот этим и занимаются. Додумают одну мысль, а затем принимаются за следующую.

На некоторые темы никакого времени не жалко. Порой месяца может не хватить.

Ну там есть ли жизнь на Луне, а если да, то какую роль в этом играют военные.

Почему-то кажется, что нет там военных. Жизнь есть, а военных точно нет.

Делается вывод: следует ввести на Луну войска. Чтобы кратеры не дымились без надзора.

Примешь это решение и вспомнишь о своих обязанностях. Удивишься: вроде не очень отвлекся, а все произошло.

Не то чтобы ничего не слышал. Кто-то кричал: «Смотрите, убивают!», а у него как раз что-то начало складываться…

Ясно представлялось, как со своим обычным видом скучающего памятника он стоит посредине планеты…

Черная такая точка на желтом… Вроде скромная подробность, но одновременно центр окружности.

Тут опять слышишь крик. Все еще пребываешь в эмпиреях и, в то же время, спрашиваешь: «Кого бьют, жидовку?»

Словом, для начала как бы интересуешься. Даешь понять, что сперва хочешь разобраться, а потом что-то предпринять.

Уж таков характер этих людей. Каждый образует целое со своим мундиром.

В общем-то, они строги и в обычной одежде, а в мундире особенно. Все же на боку шашка, а в кобуре пистолет.

В голосе появляется что-то железное. Пусть перед тобой не случайный прохожий, а родной брат.

Настойчивее всего Иван Блинов. «Если примешь участие в погроме, - говорит он Коле, - у меня не дрогнет рука».

При этом сильно сжимает эфес. Словно подтверждая, что вот эта рука не дрогнет и эта шашка опустится на его голову.

18.

Как это мы забыли об Игорьке? Об этом замечательном мальчике, конкуренцию которому могла составить только его сестра Ирочка?

В июне прошлого, девятьсот четвертого, года в семействе Блиновых случилось прибавление.

Домашним Коля сообщил новость прямо перед событием. Причем так, что не сразу поймешь: это он шутит или серьезно.

«Давно собираюсь пожаловаться вам на Бога, который к нам слишком милостив: у Лизы будет второй детик. По вычислениям астрологов это событие должно порадовать мир приблизительно в конце июня и потому собирайте все оставшиеся с прошлого года тряпки и пришлите обратно. Сделайте это в этом месяце (в мае), чтобы в случае преждевременного нашествия врага, мы не очутились в положении русских в Порт-Артуре и чтобы мне не пришлось выкраивать из своих штаников хитоны и тоги».

В этом письме вести с фронта оказались рядом с самыми необходимыми новорожденному вещами.

Коля и вообще насмешлив, а к войне относится особенно подозрительно. Не считает ее местом настоящих подвигов.

Только что родившийся Игорек тоже участвует в современных спорах. При этом всегда держит линию отца.

«Игрек очень общительный джентльмен и не боится никого, ко всем идет на руки и треплет за бороды. Теперь, с тех пор как газетные сообщения приобрели особый интерес, его любимым занятием стало чтение газет – по прочтении бумага отправляется в рот и трудно отнять от него…»

Все-то забавно Лизе и Коле. Даже когда они хвастаются малышом, не забывают лишний раз улыбнуться.

«Игорь растет не по дням, а по часам и все больше становится похожим на Колю. У него такие же огромные ресницы, такой же рот, когда улыбается у него образуются ямочки – вообще будет Коля № 2...»

«Карточки очень хороши и детик на удивление славный, мы их поставили на стол и смотрим на них… Если детик не хуже, чем на карточке, то будет красивый… Только он по-прежнему лысенький… Ну да, не беда, будет носить парик…»

К сожалению, жизнь состоит не только из приятных минут. Чудесные дети тоже много болеют.

Обычно это происходит неожиданно. Только что ребенок играл, а вдруг начинаются слезы.

В тот день Игорек чувствовал себя неважно. Около его кроватки собрались родители, бабушки и Колина сестра.

Прямо-таки совет в Филях. Все переводят взгляды с младшего на старшего и ждут дальнейших распоряжений.

Коля насуплен и сосредоточен. Ведь сегодня он отвечает не только за сына, но за всех кому плохо.

С мальчиком все ясно, а с остальными не очень. Вряд ли тут будет достаточно его указаний.

Время от времени он поглядывает на дверь. Все ждет: сейчас появится доктор Биншток и они уйдут.

Действительно, доктор. Говорит, Малеванка двинулась и им надо срочно туда.

Надо так надо. Коля передает маленького с рук на руки и быстро выходит на улицу.

В этом он весь. Выбирая между счастьем близких и далеких, он всегда предпочитает вторых.

Кстати, Биншток занимает место не только среди защитников, но и среди жертв.

Вот ведь как. Доктор дослужился до надворного советника, а тоже стоит в той очереди, в которой ждет своей участи его народ.

19.

Малеванка пошла в сторону площади. Вроде поток неуправляемый, но курс держит верно.

Главные события произойдут здесь. Уж очень много собралось вместе погромщиков и евреев.

Словно две кипящие кастрюли стоят рядом. Бурлят и клокочут, но пока не выплескиваются наружу.

Ясно, что ждать недолго. Одно неосторожное движение и что-то произойдет.

Полицейские, конечно, тоже тут. Посреди площади образовали живую цепь.

Уже говорилось, что стражи порядка больше всего любят присутствовать. Демонстрировать шашки, ордена и усы.

Так они стоят где-нибудь на бульваре. Наблюдают за идущей вокруг жизнью.

Больше всего им не нравятся резкие выражения. Если услышат что-то такое, сразу попросят сдержать пыл.

Мол, зачем же так? Нельзя ли без высказываний типа: «С вами, студенты, один разговор, – нож».

Когда не упомянуто холодное оружие, то им неинтересно. Пусть хоть жидами называют, даже бровью не поведут.

20.

Погромщик представляет погромщиков, а полицейский полицейских. Тут одного не отделишь от всех.

Коля и Биншток ни к кому не примыкают. Существуют совершенно независимо.

Если власть не способна договариваться, то они это сделают за нее. Сперва поговорят с одними, а затем обратятся к другим.

Евреи, конечно, согласятся. Поймут, что лучше разойтись, нежели поддерживать уровень озлобления.

Дальше придется идти к погромщикам. Уговаривать их опять стать прохожими.

Тогда и к евреям они отнесутся иначе. Будут заходить в их лавки не для разбоя, а по прямой надобности.

Ну там что-то приобрести. Пусть немного поторговаться, но так, чтобы никому не было обидно.

Все это произойдет потом… Сперва следует сделать пять самых опасных шагов.

21.

Надо было выбросить белый флаг, а Коля протягивал вперед руки. Как бы говорил: вот и все, с чем я иду к вам.

С такого движения начинается объятье… Впрочем, на его призыв громилы не обращают внимания.

Правда, силу чувствуют. Понимают, что без этого жеста он будет беззащитен.

Значит, надо сбить его с ног. Надавать таких тумаков, чтобы он забыл о благих помыслах.

Это тебе за то, что такой умный! Что желаешь счастья не только себе, но и другим!

Ну а это, так сказать, на третье. Если то были суп и второе, то это будет компот.

Ах, уже ничего не хочется? Наелся настолько, что не пошевелить ни рукой, ни ногой?

Прежде чем окончательно погрузиться в боль, Коля слышит: «Хоть ты и русский, и социалист, а хуже жидов».

Тут трудно что-либо возразить. Если бы он мог, то сказал бы, что с этим согласен.

Ну что прибавляют национальность и партийность? Только слабые люди прячутся за эти формулы.

Он, Коля, не хочет так защищаться. Даже для ботинок с железными носами он совершенно открыт.

Что касается того, что хуже, то пусть будет хуже. Главное не считать себя лучше других.

22.

Биншток тоже не остался без внимания. На него сразу набросились: «Вот жид – доктор, он вооружен!»

У доктора действительно было оружие. Правда, ничуть не более опасное, чем у Коли.

Тот же жест протянутых вперед рук – раз. Затем повязка с красным крестом.

Вкупе с просьбой о перемирии повязка подтверждала, что он представляет те силы, которые не укорачивают, а удлиняют жизнь.

Не имеет значения под каким знаком экстерриториальность. Тут что красный крест, а что просто крест.

На поле боя независимость исключена. Это еще хуже, чем выступить за какую-то одну сторону.

Доктору сразу об этом напомнили. Причем было ясно, что это не вся сумма, а только аванс.

Даже тут проявилась склонность этих людей все делать неспешно и наверняка.

Это сегодня они погромщики, а вчера, к примеру, кто-то был столяром. С удовольствием выпиливал какую-то загогулину.

Сейчас он бьет будто выпиливает. Старается не оставить ни одного свободного места.

Удивительно: на доктора сыплются удары, а он хочет разобраться. Спрашивает непонятно кого: почему так?

Вдруг в этом огненном потоке такое соображение: если всем известно, что он врач, то тут должны быть его больные.

Каждый когда-то маялся со своей хворью. Прямо в глаза заглядывал: не может ли доктор ему помочь?

Может, конечно. Уж какие сложные бывали случаи, а выход находился всегда.

Помимо капель и мазей, у него есть еще голос. Достаточно сказать, что все поправимо, и боль сразу отступает.

Теперь он сам пациент. Мысленно обращается к Самому Главному Доктору: «Сделайте что-то, мне плохо».

23.

Тут какая-то рука изо всех сил толкнула Бинштока. В нескольких метрах от этого места он упал на мостовую.

Непонятно кого благодарить за дарованную ему жизнь. Ведь с одинаковым остервенением били все.

Что это за рука-предательница? Изменившая общей идее и решившая действовать в одиночку?

Наверное, дело в инстинкте самосохранения. Ведь у самых здоровых есть больные родственники.

Вот она и разжалась. Из твердой и острой превратилась в мягкую и податливую.

Коля, как мы помним, самое важное сказал ладонями. Так и погромщик говорил на этом языке.

Какой тут сделать вывод? Правильней довериться пальцу, тянущемуся к потолку.

Палец, конечно, не рука, но ее часть. Тут тоже имело место движение навстречу.

Как всегда, палец недвусмысленно показывал, откуда пришло это послание.

На этот раз мы обрели целых две мысли. Ведь мир по большей части состоит из врачей и больных.

Сначала вопрос для первых: «Проживет ли врач, если все будут здоровы?» Потом ответ для вторых: «Не селись в городе, где нет докторов».

24.

Как говорится, два пишем, три в уме. Так вот судьба имела ввиду совсем другой вариант.

Теряя сознание, Блинов нашарил на земле пистолет и нажал на курок. Пуля пролетела между ног погромщика и вошла в землю.

Теперь выхода не оставалось. Сперва в него полетели булыжники, а затем последовал штыковой удар в лицо.

На этом громилы не остановились. В который раз убивали бедного студента.

Наверное, еще какое-то время он что-то чувствовал. Возможно, даже мертвым пытался разобраться.

Как-нибудь так думал: «Отчего так? Почему злоба вооружена, а добро беззащитно?»

Вскоре он стал совсем спокоен. Будто говорил: «Ну бейте, бейте. Боли все равно нет».

Помните как в студенческом театре Коля играл Березина? Теперь оставалось эту роль доиграть.

Кое-кто считал его героя равнодушным, а это было достоинство. Другие растрачивают энергию, а он накапливал.

Понимал, что еще придется потратиться. Буквально отдать себя без остатка.

Свой конец Березин встретил лучше всех. Так что его жизнь осветилась новым светом.

Кстати, тот, кто стал жертвой римских легионеров, тоже был как скала. В страшную минуту ни одна жилка не дрогнула.

Вопросы все же одолевали. Поэтому о том, о чем молчали слова, говорили руки.

Такое немного странное движение. Как бы пытающееся что-то ускользающее ухватить.

Этот жест можно было понимать: за что? Или: если меня не будет, то что вы станете делать?

25.

Потом многие спрашивали: зачем это Коле? почему бы ему в тот день не остаться дома?

Да хотя бы потому, что тогда это был бы другой человек. Ведь он ничего важного не пропускал.

Ну а что же, – напирали сомневающиеся, – двое детей? А еще Лиза? Мария Семеновна? сестра Муся?

Надо опять обратиться к еврейским мудрецам. Уж они-то точно все объяснят.

Один ответ мы уже знаем: «Куда человек сам желает идти, туда его и ведут». Впрочем, существуют еще варианты.

В этом и есть их мудрость – в вариантах. На один вопрос они отвечают множество раз.

И так повернут, и этак. Потом опять подойдут с самой неожиданной стороны.

Вот, если угодно, такое соображение: «Куда бы я ни шел, я всегда иду в землю Израиля».

Это не только о земле Израиля, но о том, что всем следует иметь какую-то цель.

Каждая минута нас к ней приближает. Когда мы просто идем по улице, эта цель светит впереди.

Сидеть и думать – это тоже шаг… Так, глядишь, и приблизимся к самой важной разгадке.

В страстную пятницу второго года, когда верующие вспоминают о казни Христа, Коля понял, что избрал верный путь.

Он решил написать близким письмо. Правда, отправлять не стал, а спрятал в карман.

С этих пор письмо у него всегда с собой. Ведь это может произойти в любую минуту.

Нащупает конверт и сразу кольнет: скоро, скоро. Достаточно за кого-то вступиться, и это будет все.

26.

Что было после того, как Бинштока выбросили на мостовую? Доктор недолго полежал и перебежками отправился к дому.

Несколько раз оборачивался и глазами находил Колю.

В какой-то момент Блинов исчез. Буквально секунду назад он стоял рядом с погромщиками, а сейчас его не было.

Доктор догадался, что Коля лежит на земле. Судя по шуму и крикам, его били ногами.

Прийти на помощь он никак не мог. Оставалось просить Бога его защитить.

Случается, Богу вроде и надо бы послать сигнал, но он делает вид, что его нет.

Поэтому действуешь по обстоятельствам. Не так как считаешь справедливым, а как получается.

Все же Биншток добрался до родных. Получил чай, примочки, теплую постель…

Вблизи продолжающегося погрома все это показалось совершенно невероятным.

Главное сейчас сидеть дома. Лучше всего опустить шторы и погасить свет.

Кто-то другой сойдет за прохожего, а у него так не получится. Тут же навстречу попадется больной.

Тот пациент его спас, а этот не пожалеет. Может, сам убивать не будет, а просто укажет пальцем.

Вот, мол, перед нами уважаемый эскулап. Давайте пропишем ему микстуру и клизму.

Не только же нам быть больными. Пусть на себе узнает, что такое страшная боль.

Ах, он уже знает, так мы конкретизируем. Чтобы уже никакой доктор ему не помог.

От этих мыслей впадаешь в ступор. Если бы это было возможно, он бы поменялся с Блиновым.

Через несколько дней хоронили бы его, Бинштока. Около его гроба Коля произнес бы речь.

Вот, сказал бы он, мой дорогой товарищ. Всю жизнь он лечил людей, но болезнь зашла так далеко, что они его убили.

Нет, все будет наоборот. Это он, Биншток, придет на похороны своего друга.

Доктор спрячется в толпе, окружившей могилу, и постарается остаться неузнанным.

С парой неприятных взглядов все же пересечется. Эти взгляды будут говорить: почему ты жив, а он погиб?

27.

Если это случится, то нескоро. Пока он считает, сколько раз прокричали петухи.

Можно в «ку-ка-ре-ку» угадать «Бин-шток». Затем еще множество раз – «Бин-шток».

С древности петухи сообщают о предательстве. Вот и местные петухи не остались в стороне от последних событий.

В Библии говорится: «И вышед вон, плакал горько». Как у апостола Павла, у доктора тоже текли слезы.

Он даже подумал: сейчас их двое. Один – в самом начале, а другой – в конце цепи.

Еще доктор злился на судьбу. Ну что своим кривым пальцем она тычет куда не попадя.

Это ведь явная несправедливость: почему один лежит в морге, а другой в том же здании ведет прием?

Завтра Биншток придет в больницу сосредоточенным и собранным. Никому не придет в голову, что в эту ночь он не спал.

Зачем отвлекать пациентов на постороннее? Куда важнее – раненому повязка, а насмерть напуганному – ласковые слова.

Хоть бы кто успокоил доктора. Улыбнулся приветливо, погладил по руке, сказал что-то доброжелательное.

Вот Коля бы его утешил. Взял бы за плечи и произнес: «Все хорошо. Будем жить дальше».

28.

Во все времена начальство неторопливо. Наиболее приемлемы для него скорости движения документа.

Сначала одна подпись, потом другая… Наконец, бумага поступает на главный этаж.

Так принимали решение о помощи войсками. Поэтому солдаты появились тогда, когда они были не нужны.

Оставалось пересчитать потери. Попросить родственников громко не разговаривать и разбиться на группы.

Уж насколько солдатам это несвойственно, но они передвигались так, словно на них не ботинки, а сандалии.

Безо всяких приказов они поняли, что сейчас спастись можно только тишиной.

Представляете: люди стали тенями и только луна уж очень откровенно повисла среди облаков.

Чаще луна открывается одной половиной, а тут опустилась к самым крышам и видна вся целиком.

Неверное, она сторожит Колю. Не хочет, чтобы к нему приближались посторонние.

Голодный пес отошел в сторону. Скорее всего, его смутила не кровь, а пристальный взгляд с небес.

Еще пса испугали голоса. Он знал, что в этих домах живут люди, но из каждого окна слышался вой.

Трудно описать эту картину. Лишь один человек нашел соответствующие слова.

Как видно, ему помогла нелюбовь к евреям. Может и шевельнулось сомнение, но неприязнь оказалась сильнее.

Писал он, правда, о киевском погроме. Впрочем, все погромы заканчиваются одинаково.

«По ночам наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья начинается душераздирающий вопль. Это кричат жиды».

Кажется, слово «безлюдье» тоже имеет отношение к евреям. Ведь тех, кто кричал и плакал, автор не считал за людей.

29.

Все же не маленький город этот Житомир. Поэтому то, что завершилось в одном его конце, продолжается в другом.

Погром уже не разгорался, а тлел. Правда, без жертв все-таки не обошлось.

Если Срулика застрелили целенаправленно, то сейчас убивали просто так. Только потому, что мишень и погромщики пересеклись.

Так под руку попались отец и сын Кришмуль. Почему-то в этот момент они не сидели в подвале, а выходили из дверей завода.

Громилы как раз заинтересовались вывеской. Прочитали, что это предприятие Бренера и Рабиновича, и поняли, что им сюда.

Слишком далеко вторгаться не стали. Вполне удовлетворились тем, что Кришмулей тоже двое.

Потом началась погоня. Почти полчаса перед носом преследователей болтались два темных пятна.

В конце концов погромщики остановились. Поняли, что бежать дальше не имеет смысла.

Куда-то подевались отец с сыном. Только что были – и словно растворились в воздухе.

Погромщики покрутились и обнаружили их в колодце. Друг за дружкой они висели на веревке для ведра.

Громилы орут: «Поднимайтесь сюда». Для убедительности чиркнули по веревке ножом.

Кришмули дрожат, но ползут наверх. Все-таки смерть на людях допускает возможность сопротивления.

Полминуты достаточно, чтобы выкрикнуть «Убивайте, гады!» После этого не обидно умереть.

Страшен конец этих двоих, но еще ужасней гибель домовладельца Елышевского.

Вообразите: стоит человек около своего дома, а полицейские ведут погромщиков.

Это излюбленная точка зрения Елышевского. Уже который год он демонстрирует кто тут хозяин.

Так вот он стоит, а они идут. Каждый про себя вспоминает, что он не успел сделать.

Вот один и решил поставить точку. Вырвался из цепи и повалил домовладельца на землю.

После этого почувствовал: всё. Не совсем зря прожит день и вся его жизнь.

Теперь хоть на каторгу… Опустил голову, заложил руки за спину, и занял место в колонне.

30.

Долго блуждала Мария Семеновна и нашла Колю в морге Еврейской больницы. Вместе с десятком убитых он лежал на полу.

Сперва она ничего не различала из-за огромного количества трупов, а потом увидела его.

В первую очередь бросалась в глаза поза. Так, закинув руку за голову, ее сын любил отдыхать.

Коли нет, а его жест не закончен. Кажется, прежде чем уйти из жизни, он повернулся на другой бок.

Как его угораздило сюда попасть? Что соединяет с Лейбом Вайнштейном и Гдалья Шмуэльзоном?

Так размышляла Мария Семеновна. Впрочем, сейчас самое страшное не думать, а дотронуться.

Ощущение такое, что эти раны болят. Что здесь собрались не мертвые, а смертельно больные.

Потом она переборола себя… Намоченный платок смешивался с кровью и становился все более красным.

31.

Уж не согревала ли ее мысль, что это не впервые? Что другая Мария так же склонялась над мертвым телом.

Мария Семеновна чувствовала себя Марией. Той, кому надлежит проводить сына в последний путь.

Ее предшественницу окружали пальмы и смоковницы. Они были буквально вырезаны в прозрачном небе.

Тут же совсем никакой перспективы. Четыре стены и восемнадцать мертвых тел.

Концентрация горя такая, что невозможно не только смотреть, но и дышать.

Вздохнул и сразу стараешься выдохнуть. Чтобы не задерживать этот ужас в себе.

Зато плачется удивительно легко. Даже непонятно откуда у одного человека столько слез.

32.

Тихо движется тряпка, почти не касаясь никого и ничего, падает лунный свет…

Не исключено, что свет – живой. Что это не столько свет, сколько послание, которое ей предстоит прочесть.

Так ночь подходит к концу. Еще немного темных красок и будут исключительно яркие.

Пройдет какое-то время и уже никто не скажет уверенно, было ли это на самом деле.

Так что без свидетельства никак нельзя. Пусть это будет не плащаница, но хотя бы платок, впитавший его муку.

Затем необходимо фото: длинный ряд растерзанных и замученных, чьи души витают где-то здесь…

Вас смущает фотоаппарат в морге? Считаете, что эта машина уж очень привязана к реальности?

Фотографу тоже должно быть не по себе: кажется, не только он плачет, но и его тренога.

Вот он наклонился к окошечку и сперва ничего не понял. Будто стекло его оберегает и не дает увидеть все, как есть.

33.

Все же слезы не должны помешать. Ведь достаточно нажать кнопку и получишь точную картину произошедшего.

Так, уважаемые потомки, это было: первый лежал Коля, а потом Лейба, Гдалья, Цви и Элияху.

Есть здесь и Срулик Пак. Хотя сделавший снимок – не еврей, но его тоже называют Паком.

Пак – это Павел Артемьевич Корнелевский. Не только аббревиатура, но и прозвище.

Когда Коля писал сестре и ее мужу, то именовал их Паками. Так это и вошло в семейный обиход.

Получилась совсем не шутка. Один Пак урожденный, а другой ставший им в процессе жизни.

Впрочем, с этого дня у Павла Артемьевича появилось куда более важное имя.

Если Мария Семеновна чувствовала себя Марией, то Павел Артемьевич Павлом.

Кстати, Корнелевский тоже отличался крупной лысиной и небольшим ростом.

Еще в них обоих было много веры. Ровно столько, чтобы пойти до самого конца.

Жаль, что во времена Голгофы не изобрели фотоаппарат. Апостол бы им непременно воспользовался.

Обливался бы слезами, но треногу тащил. Чувствовал, что это и есть его крест.

Как можно без снимка? Раз это важнейшее событие истории, то тут нужен документ.

Конечно, следовало крупно взять лицо. Еще искаженное мукой, но ощущающее близкий покой.

Такое лицо у Блинова на карточке. Все в кровоподтеках, но уже переставшее чувствовать боль.

И рука, как вы помните, закинута за голову. Словно он решил немного вздремнуть.

Павел Артемьевич все сделал как полагается. Установил треногу в нужное время и в нужном месте.

Правда, жену и тещу решил поберечь. Мог, конечно, щелкнуть, но оставил за кадром.

Очень уж нелегко им дался этот день… Волосы растрепаны, глаза смотрят туда, где крупно написано: «почему?» и «за что?»

Жертвы Житомирского погрома. Первый в ряду – Н.И Блинов. Фото П.А. Корнелевского. 1905

34.

Паки все делали сообща. Не только Павел Артемьевич, но и Муся думала о потомках.

Пропитанный кровью платок завернула в бумагу. Потом решила, что этого недостаточно и сделала надпись.

Удивительная вышла фраза. Прямо на ее середине неожиданно наплывает: «да-да».

Так слеза пробегает по щеке. Вроде ей неоткуда взяться, а она уже около губ.

«Мамуся сожгла платок, который смочила в кровяной луже, да-да, в луже крови нашла мамуся зверски убитого Колюсю Блинова».

Все же на слезу не похоже. Больно настоятельно-утвердительная интонация.

Уж не то ли это «да-да», о котором сказано в эпиграфе? Вместе с «нет-нет» эти слова противостоят злу.

Может, так она себя уговаривала? Мозг не хотел верить, а она настаивала: смотри, не отводи глаза.

Есть кое-что еще более странное. Сказано, что платка уже нет, а он перед нами.

Видно, Муся сама не знала, что лучше: чтобы его не было или чтобы он был.

Ясно, что уничтожить не получилось. Запала хватило только на то, чтобы это написать.

Придется и нам жить с этим свидетельством.

Пусть время выбелило и без того белую ткань, а все равно как-то не по себе.

Прикасаешься с ужасом. Словно взвешиваешь на руке тот день и понимаешь, что он еще длится.

35.

В кармане Колиного пиджака Мария Семеновна обнаружила письмо. Больше всего ее поразило то, что сын обращался к ней.

Чего-то такого она ожидала, но тут еще почерк. Единственные в своем роде «н» и «м».

Главное, конечно, то, что он пишет. Эти слова сейчас ей нужны больше всего.

«Мама родная, дорогая! Я знаю, что тебе в эти дни особенно должно быть тяжело. Тяжело, что мы не вместе, тяжело, что с этим приходится мириться… Прости, дорогая, что я не могу помочь тебе; впрочем, нет, я не прошу у Тебя прощения, я прошу только, чтобы Ты постаралась понять меня и, быть может, тебе легче станет, я хочу, чтобы Ты поняла меня, потому что слишком люблю Тебя, и тяжело говорить с тобой на разных языках, тем более тяжело, что мы можем говорить на одном…»

Что говорить, странно. Вот тут Блинов лежит мертвый, а его голос звучит твердо и уверенно.

Мария Семеновна знала эту его склонность к монологам. Бывало, Коля встанет в позу и начнет вещать.

Если никто не спорит, все равно продолжает. Уже не столько для собеседников, сколько для себя.

Она никогда не сомневалась в том, что он прав. Если возражала, то лишь для того, чтобы не сразу соглашаться.

Еще не хотелось обижать домашних. Иначе, что же это выходит: самый младший в семье, а последнее слово всегда за ним.

Как бы она радовалась, если бы он это не писал, а произносил. Поглядывала бы на других детей: вот какой у них брат.

Какой такой? Умный, красивый, по любому поводу имеющий свое мнение.

Особенно хорош был сын с бурной шевелюрой и в артистической куртке. Многие принимали его за писателя или художника.

Теперь-то ясно, что он сочинил свою жизнь, а для этого нужно не меньше усилий, чем для поэмы или романа.

Как всякий автор, Коля не терпел, когда что-то делают за него. Ну там подправят или впишут.

Если жизнь – это текст, то он отвечает за все. Какую-нибудь запятую считает своим достижением.

По этому поводу есть мнение одного мудреца. Тоже, кстати, из породы овцеводов, патриархов и царей.

«Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено».

Конечно, Мария Семеновна думала другими словами, но общий смысл был примерно такой.

Кстати, мудрец тоже не знал эту историю, но его фраза включала в себя житомирского студента.

Даже о художнике сказано, как видите, к месту. Сразу видишь Колин свободный жест.

Чему, впрочем, удивляться? Ведь не только Блинов всех людей, живущих на свете, воспринимал как близких себе.

36.

Хотя Мария Семеновна была готова со всем заранее согласиться, но что-то ее смущало. Хотелось спросить Колю: почему он так говорит?

Особенно удивляло это место: «…Для того чтобы Ты могла понять меня вполне, вспомни, чему Ты меня учила, как воспитывала. Я не раз перебирал в уме эпизоды из своего детства, свою гимназическую жизнь… Ты не могла мне дать того воспитания, которое принято называть блестящим, но Ты дала мне больше, гораздо больше, ты дала мне часть своей чуткой любящей отзывчивой души, и всем, что во мне есть хорошего, я обязан Тебе, дорогая».

Нет, тут что-то не то. Совершенно нельзя представить, чтобы она учила уходить из жизни раньше положенного срока.

Дальше следовало нечто столь же непонятное: «Вспомни, что Ты хотела очень сделать из меня верующего, религиозного человека. Тебе это удалось – я в детстве был очень религиозен. Потом мы как будто перестали понимать друг друга. Отчего это?

Ведь это неправда, что я стал неверующим, что я теперь не верю!.. Неправда это. Только вера моя приняла иную внешнюю оболочку, стала более сознательной, следовательно, более глубокой. Вместо веры в чудотворные иконы, в благочестивых попов, в их воззвания ко всеобщей любви, я стал верить в людей, в то Божественное начало, которое двигает их на все хорошее и приближает к Царствию небесному, то есть к такому общественному порядку, который создаст всеобщее счастье… Родная моя, отрешись на минуту, на одну только минуту от того, что я Твой сын, стань выше этого, и скажи положа свою руку на свое чистое сердце: должен же человек бороться со всем, что он признает помехой к достижению общей лучшей жизни. Я знаю, что ты ответишь как человек, знаю, какую ты оговорку сделаешь. Но, дорогая, это несущественно – важен ответ, на котором мы сойдемся как люди, а не оговорка, на которой Ты будешь настаивать как мать».

Ее сын утверждал, что он стоит у истоков какой-то религии. Что он, возможно, и есть новый Христос.

При этом Коля понимал, что поступает не совсем правильно. Что лучше было бы не так, а как-то иначе.

«Ты не будешь в состоянии переделать себя, будешь возражать против средств. Но если нет других средств, если условия были и оставляют такой путь единственно-возможным… Загляни глубже, в самый корень, в сущность всего этого, проникни во внутреннее содержание и отбрось внешнюю оболочку – тогда Ты поймешь меня, тогда Тебе будет легко, тогда Ты увидишь, что я иду искренне по тому пути, на который Ты меня сама поставила, внушив, и с детства укрепив молитвой то, во что сама верила, к чему сама шла в течение своей тяжелой жизни. Ты сильна, сильна именно своей верой, так пусть же эта вера даст тебе силу не примириться, нет, а понять и поверить, что моя жизнь складывается лучше, чем ты могла бы пожелать для любимого сына. Я счастлив, дорогая, я верю в жизнь, в свои силы, в людей! Мне нужно только, чтобы Твоя жизнь не отравлялась этим ужасным непониманием, чтобы Ты не болела за меня, когда мне хорошо, чтобы эта вера не поколебалась в Тебе, несмотря ни на что. Я люблю Тебя и Маню, я много бы дал за то, чтобы сделать Вашу жизнь тихой, счастливой! Много, не все. Я не мог бы Вам отдать всего себя. Но Вы и не приняли бы такой жертвы, потому что я не смог бы жить, отдав себя двум близким людям вместо того, чтобы любить весь мир, все человечество. Я не могу раздваиваться, не могу успокаиваться на половине».

Как бы ей хотелось, чтобы он говорил самое верное, но не уходил. Впрочем, она тут же признала, что в его гибели есть своя правда.

Потом подумала, что все же нельзя согласиться со смертью. Понять – да, но согласиться – выше её сил.

Или вдруг такое соображение. То есть опять же слова другие, но смысл очень похож.

«Нам, русским, всегда было легче выносить и свергать татарское иго, воевать, болеть чумой, чем жить. Для Запада жить представляется легким и обыденным».

Иначе говоря, всегда хватает людей, чтобы погибнуть. Вот бы свою энергию они отдали воспитанию детей и помощи старикам.

Причем необязательно поступаться взглядами. Пусть не соглашаются с несправедливостью, но этот мир не покидают.

Скорее всего, писавший эти слова, ничего не знал о Коле. Так же как и автор первой цитаты, он думал за всех.

37.

Завершало письмо своего рода распоряжение. Ее сын просил не поддаваться отчаянию.

«Простите, дорогие и пусть Вас успокоит мысль, что, кроме любви к ближним, есть высшие интересы, вечные обязанности, что, кроме личной жизни, есть еще и другая. Есть то, что для верующего христианина в эти дни должно быть особенно понятно и близко. Так проведите же эти дни по-христиански».

«Вечные обязанности» – это то, что делает человека человеком, а в одном случае сделало человека Богом.

Потому-то «другая жизнь» уже не личная. Ведь она принадлежит не кому-то конкретному, а буквально всем.

Так вот Коля просил об этом не только вспомнить, но и отметить подобающим образом.

Так получилось, что в конце апреля произошел погром. На самом деле это самые счастливые дни в году.

В каждом доме накрыт стол и горят свечи. Не только люди, но предметы возглашают: «Христос воскрес!»

Что касается куличей и крашеных яиц, то они вроде как крестоносцы. Ради святой идеи спешат исчезнуть во рту.

После службы принято целоваться троекратным целованием. Словно минуло не две тысячи лет назад, а два дня.

38.

Затем настало время похорон. Время плакать и читать заупокойные молитвы.

Над Житомиром витал голос кантора. Снова и снова он повторял один мотив, возвращался и возвращался в одну точку.

Конечно, это точка боли. Сколько раз он от нее удалялся, столько она напоминала о себе.

Больше всего слез пролили о приказчике Паке. Правда, о его профессии уже никто не вспоминал.

Все же приказчик – человек зависимый, а он был свободен. Такие люди не служат у хозяина, а идут впереди войска.

Называли его теперь иначе. Не «Послушай, малый», а Исраэлем сыном Ицхака.

Почему-то думаешь о спасенном ребенке. Очень хочется, чтобы он вырос, женился и назвал сына Сруликом.

Ясно представляешь его рядом с кроваткой Срулика-второго, размышляющим об удивительных поворотах судьбы.

Вот он склонился над первенцем и подумал о том, что есть жизнь после смерти. Очень даже веселая, розовощекая жизнь.

Возможно, вспомнил слова мудреца. Пусть не житомирского, но тоже имевшего право поднять палец к небу.

Не зря он говорил: «Со смертью не все кончается». Теперь ясно, что кое-что начинается вновь.

39.

Колю Блинова провожали в последний путь одновременно со Сруликом Паком.

В таком невеликом городе как Житомир две колонны должны встретиться. Пересечься взглядами и двинуться дальше.

На один миг голос священника совпал с молитвой кантора. Русское горе вобрало в себя еврейскую тоску.

Слова вряд ли различимы. Вроде как русские буквы сцепились с еврейскими и образовали новый узор.

Все чувствуют, что это общая история. Что у гибели Коли и Срулика одна причина.

Обидно, что Коля не смог спастись. Человек он замечательный, но все же не еврей.

У Срулика тоже были кое-какие варианты. При его росте легко спрятаться в бочке или колодце.

Хоть и во спасение эта хитрость, но они поступили иначе. Добровольно отдали себя на растерзание.

Остается только вытереть слезы. Думать о том, что прежде была надежда, а теперь ее нет.

К сожалению, о похоронах осталось сказать немного. Что-то было в архиве, но кто-то эти документы изъял.

Говорят, существовала папка: «Демонстрация, вызванная похоронами Блинова».

Открыли, а там ни листика. Словно знали, что через много лет ее попросят показать.

Так что придется представить собравшихся на другой день печальных людей.

Из евреев тут только те, кто неделю назад катался на лодке. Другие их соплеменники этот день провели за молитвой.

Не только в том дело, что суббота. Просто отчаяние выражает себя по-разному.

Кто-то обращается к Богу, а кто-то друг к другу. В зависимости от того, кому доверяет больше и как скоро надеется получить ответ.

40.

Прошло всего несколько дней после погрома, а Министерство внутренних дел уже тиснуло свою версию.

Вот это, знаете ли, маэстрия. Рядом не находились, а все могут рассказать от сих до сих.

Сразу видно: хорошо потрудились. Бумага вышла такая, что не оторвать глаз.

Причем все без исключения отменного качества. Не только общий сюжет, но каждый характер.

Кое-что присочинили, но и факты пригодились. К примеру, фамилии взяли из казенных бумаг.

Такая старинная русская игра. В зависимости от ситуации называется «Мертвые души» или «Подпоручик Киже».

Разве в названии дело? Пусть хоть «правительственным сообщением» именуется, а результат будет один.

Кстати, опубликовано это под шапкой: «В Министерстве внутренних дел».

Что говорить, удивительно. Сразу сообщается, что документ имеет отношение не к жизни, а к чиновничьим коридорам.

Да еще к бутылочке фиолетовых чернил. В ней, подобно джинну, томятся сотни незаписанных историй.

Конечно, сочинившему ее чиновнику пришлось повозиться с Блиновым. Больно он тут не на месте.

Впрочем, особых колебаний не было. Дошел до фамилии, остановился, а после кляксы продолжил.

Правда, совсем от растерянности не отошел. Поэтому фраза получилась такая, что не сразу поймешь.

«На восемнадцать убитых евреев три христианина, из которых двое (студент Блинов и пристав Кяуров) несомненно убиты христианами».

Выходит, Блинов и Кяуров тоже евреи. Правда, Бог у них другой, чем у соплеменников.

Коля, как мы знаем, действительно попал в Еврейскую больницу. До тех пор пока его не опознала мать, он числился как еврей.

С приставом так получиться не могло. Во-первых, кто не знает Кяурова, а во-вторых, форма и погоны ясно указывали, куда его везти.

41.

Больше всего текст «Сообщения» напоминает кино. Вернее, режиссерскую раскадровку.

Сперва это, потом то. Причем между первым, вторым и третьим есть внутренняя связь.

«Евреи, собравшись в лесу, в числе 300 человек, стреляли в портрет Государя Императора, а на протесты крестьян объяснили свое занятие тем, что "скоро они, евреи, будут крестьянами править". Еврей Сруль Индиктор без всякого повода ударил по лицу стоявшего у ворот крестьянского мальчика Иосифа Крупенского, который ответил однако ударом ножа. Этого Крупенского еврейская толпа "угрожала" разорвать на части.

Крестьянин Хмара зашел во двор еврея Беспрозванного надо полагать с самыми дружескими намерениями, а евреи набросились на него и на появившихся неведомо откуда других крестьян с целью убить их.

Еврейская толпа встретила и сопровождала площадной бранью чинов полиции, сопровождавших политических заключенных…

Министерство внутренних дел предложило губернаторам внушить еврейскому населению сознание полной необходимости не возбуждать своим поведением вражды к себе в населении христианском.

Наряду с этим, 12 апреля, в Житомире получило распространение воззвание преступной организации социалистов-революционеров, сообщающей о том, что в Житомире готовится погром и вина за это должна пасть на администрацию».

Как видите, никуда не исчез упомянутый нами слух. Стал чуть ли не основой всех доказательств.

Объективности тоже не получилось. Бумага настойчиво противопоставляла одних другим.

Например, Индиктор только ударил, а мальчик в ответ полоснул ножом.

Или Хмара был настроен вполне благодушно, но почему-то с трудом унес ноги.

Вот так начинаются погромы. Вдруг ясно понимаешь, что одно дело – мы, а другое – они.

Ах, как умело автор нажимает на болевые точки. Уж насколько широк еврейский вопрос, но он ничего не забыл.

Коснулся темы ритуального убийства. Пусть и не напрямую, но совершенно отчетливо.

Стрельба по портрету – это и есть ритуальное убийство. Символическое выражение коллективной неприязни.

Не исключено, что действительно размяли руку. Конечно, стреляли не по мишени, а просто так.

Причем энтузиазма было через край. Могло хватить не только на то, чтобы перепугать ворон.

И на «засеянные поля христиан» вероятно заходили. Ведь если хорошее настроение, то непременно что-то нарушишь.

Так что капля правды тут есть. Другое дело, что она разбавлена ведром дерьма.

Начали с того, что в эту раму вставили портрет императора. Сами удивились, как все засверкало.

Все же без портрета что-то не то. Ну гуляет молодежь за городом, а зачем непонятно.

Кстати, в какой-то момент появился эпитет. Долгое время автор избегал определений, но все же не выдержал.

Назвал эсеров «преступной организацией». Получилось, что распространять листовки еще хуже, чем грабить и убивать.

В этом свете не удивляет пожелание евреям стать незаметней. Пусть не исчезнуть совсем, но хотя бы «не возбуждать… вражды».

42.

Когда-то вилка была главным оружием интеллигенции. Едва начиналась беседа, а она уже метила в противника.

Мало сказать – метила. Оппонента старались поддеть и насадить на острие.

Потом остынут и перейдут к мирным целям. Сделают с котлетой то же, что только что хотели сделать с врагом.

Еще накрутят макароны как шарф. Чтобы, прежде чем исчезнуть во рту, они немного развевались.

Сейчас вилка – совсем не единственная возможность. Появились другие способы противостоять злу.

Еврейская печать возникла – это, во-первых. Предварительную цензуру отменили – это два, три и пять.

Словом, настоящий праздник на журналистской улице. Все это сословие подняло головы и стало смотреть вызывающе.

Кто, мол, соскучился по сильным ощущениям? Теперь вы уколитесь не о вилку, а о перо.

После погрома тон все же уравновешенный. Ведь перья тычутся непосредственно в ранец и ботиночек.

Допустим, ранец принадлежал Мойше, а ботинок Голде. Когда явились громилы, дети играли вместе.

Теперь понимаете, почему чернила прозрачные? Да потому что они смешаны со слезами.

Ох, и нелегко быть газетчиком. Ходишь по пожарищу, смотришь в разбитые окна, беседуешь с теми, кто остался в живых.

43.

Вообще жизнь стала активнее. Словно все, кто недавно прятался по домам, вдруг решили принять участие.

К тому же, в городе никогда не было столько гостей. Притом не какие-то торговцы залежалым товаром, а значительные персоны.

Представляете житомирца – и приезжего киевлянина. Это все равно, что сюртук рядом с отлично сшитым фраком.

Да что фрак! Бывало, в зубах сигара, а рука опирается на трость с набалдашником.

На журналистов не очень похоже. Они настолько поглощены своими проблемами, что солидность им ни к чему.

Зато адвокатам такой стиль в самый раз. Прежде чем вынести вердикт, они три раза подумают и пять пересчитают.

Это, знаете ли, позиция. Дело может быть сколь угодно кровавым, а они будут жить в лучшей гостинице.

Ничто не заставит их поступить иначе. Нет, только номер люкс и обязательно с окнами на площадь.

Притом что за выражения лиц! С таким видом следует говорить не о погроме, а о взятках и растратах.

Право вести себя так им дает имя. Или, если говорить более точно, фамилия.

Кто в Киеве не знает Ратнера и Кроля? Большинство справедливых и несправедливых решений – это результат их красноречия.

Теперь им предстоит убедительно сказать о последних событиях. Время от времени повышая голос до верхних нот.

Думаете, адвокаты ничего не чувствуют? Очень понимают, что в другой ситуации убитыми могли бы быть они.

44.

Как написали в «Волыни», «телеграф работал с необычайной лихорадочностью. По несколько часов нельзя было добиться отправки…»

Иногда весь день нет посетителей, а тут все навалили разом. Чуть ли не толкались, пробиваясь к окошечку.

Повеяло, знаете ли, воздухом странствий. Ведь не только в Киев шли телеграммы, но в Лондон и Париж.

Любопытные эти газетчики. Иногда проглянет в их манерах что-то совершенно праздное.

Ведь они тут не только по службе, но как бы в вояже. Пользуются любым поводом, чтобы отвлечься.

Хотят понять: что это за место такое? чем оно отличается от других городов?

Кое-кто успевает за покупками. Когда еще сюда попадешь, а эти вещицы будут о поездке напоминать.

Обидно только, что многие лавки разгромлены, а товар разбросан по мостовой.

Еще не настало время в качестве презента увозить несколько кубиков или голову куклы.

Так и будут говорить: «Эта лопатка досталась мне под Парижем, а пенал в битве за Брест».

Впрочем, уже сейчас чувствуется ажиотаж. Смешанный со все большим безразличием.

Мальчишки лучше всех угадывают момент, когда ужас превращается в развлечение. Чуть не в полном составе выбегают улицу.

Что, мол, у нас такое? Отчего этот сыр-бор, сигары-трости, монокли-пенсне?

В этом порыве соединились дети евреев и погромщиков. Когда еще город почувствует себя столицей, так что эту минуту нельзя пропустить.

45.

Вот что приходит на смену горю и ужасу. Такой взрыв любопытства могли вызвать гастроли знаменитой труппы.

Губернатор тоже участвует в этом шуме. Во время погрома он не покинул своего дома, а сейчас присоединился к журналистам.

Прежде он не стал бы делиться своими правами, а тут появился в сопровождении раввина.

В такой компании проще заглянуть на еврейские улицы. Немного поговорить с оставшимися в живых Срулями и Мошками.

Правда, народ стал какой-то неразговорчивый. Хочешь с ними побеседовать, а они смотрят в пол.

Так что неверно «Волынь» пишет о сумасшедших. Якобы всех, кто недавно вывалил на улицу, сейчас вернули в палаты.

Если это и так, то остальные сдвинулись. В их глазах горит недобрый огонь.

Особенно странно ведут себя наборщики. Металлические буквы выпадают из их рук.

«С понедельника по четверг, – говорилось в «Волыни», – газета не могла выходить: наборщики не могли работать».

Представляете этих чувствительных наборщиков? Так напуганных погромом, что им не составить слово «погром».

Возможно, тут замешано что-то личное. Ведь среди убитых в эти дни был наборщик Руслан.

Причем как хитроумно с ним расправились. Знакомый крестьянин пригласил домой, а затем выдал убийцам.

Посмотришь на его фотографию и сразу скажешь, что этот человек чувствовал ответственность за каждую свинцовую букву.

Как видно, юноша это понял с ранних лет. Всякое отступление от правила воспринимал как личную неудачу.

Замес тут тот же, что у Коли и Срулика. Эти мальчики столько пережили, что им оставалось самое главное.

Открытка, изданная в память жертв Житомирского погрома. Сверху первый слева – Н.И. Блинов. 1905

46.

Коля мог погибнуть еще раз. Впрочем, одного варианта оказалось достаточно.

Когда-то Азеф согласился, что Блинову не место в их организации, но из головы эту историю не выбросил.

Точно знал: скоро им придется встретиться опять.

Пока же посылал черные метки. Напоминал о том, что главные испытания впереди.

В последний раз желание расправиться со старыми знакомыми возникло в непосредственной близости от погрома.

Евно Фишелевич писал в полицию не только о Коле и Лизе. Эти двое были одними из многих примеров.

Больше всего ему нравилось, когда возможные кандидаты образуют что-то вроде очереди.

Это не значит, что кого-то возьмут сейчас, а кого-то потом. Положение у всех примерно одинаковое.

Азеф давал понять, что речь не о том или ином преступнике, а о целом движении. При этом одни едут на север, а другие на юг.

Вкратце обрисовал маршрут. Показал, что эпидемией охвачена не только Россия, но соседние страны.

«В последнее время отправлена масса народу в Россию, до 20 человек. В том числе, и Ташкент, который с неким Ломовым (субъект, о котором писал Мейснер как о боевом человеке, Вам известно) в Болгарию для исследования границы по перевозке оружия посредством связей армян-дрошакистов. Бывший в Цюрихе Бернский (т. е. Берлин) отправлен в Краков к ППС для исследования границы по отправке людей и оружия. Каин, который был вызван из-за знаменитого циркуляра, отправлен через Финляндию при помощи Neovius 319 в Стокгольм…»

Странная особь – переносчики инфекции. Здоровый человек существует для своего дома, а они ради будущего.

Представляете, каково женам? Хорошо, если у них те же наклонности, а что если им интересней готовить борщ.

Евно Фишелевич на стороне жен и детей. Все делает для того, чтобы отцы семейства не смотрели на сторону.

Конечно, в донесении нет эмоций. По большей части это сухой перечень: вроде как об обвале мы судим по количеству камней.

47.

Еще упомянуто двадцать или тридцать человек… Только тогда Азеф называет Колю и Лизу.

«Отсюда собирается группа террористов – очень серьезная: 2-е Блиновы –известны в Женеве под именем Ефимовых…»

Даже сейчас он не забывает о конспирации. Помнит, что главное надо прятать поглубже.

Никому не придет в голову, что все это пишется потому, что каждую ночь он видит один сон.

Не случайно мы упомянули обвал. Только Азеф погрузится в сон, как сразу начинается камнепад.

Без сонника ясно, что существует связь между горной лавиной и тем, что называется «засыпаться».

Знаете, конечно, что это такое? Вдруг оступаешься и стремглав летишь вниз.

Больше всего Азеф боялся «засыпаться». Оказаться в лаве и навсегда в ней пропасть.

Пока он добавляет масла в огонь. Или несколько камешков в стремительно движущийся поток.

48.

Охранка – бюрократическое учреждение. О каких бы срочных делах не шла речь, все равно требуются согласования.

Пока документ пройдет положенные ему круги, дня три нужно. Еще прибавьте время для передачи решения на места.

Потом какие-нибудь неожиданные обстоятельства… Все же не только эти двое представляют опасность для режима.

Как раз к похоронам подошла Колина очередь. Филерам оставалось поприсутствовать и составить доклад.

Все двинулись на кладбище. На казенные деньги купили цветов, а на лицах изобразили скорбь.

Конечно, лица – это сильно сказано. Внешность у них неотчетливая, без особых примет.

Вот бы узнать, о чем они беседовали между собой. Как, не выходя из роли, обменивались последними новостями.

Конечно, случались промашки. Вдруг забудешь, что на подобных сборищах люди в основном не из их ведомства.

Произойдет казус вроде того, что много позднее случился на похоронах одного поэта.

Представляете: вот здесь стоят близкие родственники, а тут к дереву прислонились филера.

Играют не хуже настоящих актеров. На физиономиях застыла печаль, а языки в это время мелят о своем.

«Заберем этого?» – спокойно так кивает один. «Куда он от нас денется», – расслабленно отвечает другой.

49.

Видно, Азефу изменило чутье. Он не почувствовал, что дело движется к развязке.

Это его неизменная перестраховка. Всегда лучше, когда не одна угроза, а две.

Уж какая-то точно настигнет Колю и Лизу. Если смогут увернуться от погрома, то окажутся в руках полиции.

Полицейские, что малые дети. Чтобы не случилось осечки, надо повторить несколько раз.

Мол, помните, я писал о Блинове? Не забудьте при случае заглянуть к нему в чемодан.

В первую очередь, вывалятся бритвенный прибор и мыло, а потом что-то поинтересней.

Любопытней всего были бы бомбочка и пистолет. Впрочем, не следует пренебрегать печатными изданиями.

Надо же знать, что читают женевские студенты. Какие брошюрки у них на уме.

Туалетные принадлежности тоже пригодятся. По этим мелочам можно представить его предпочтения.

Почему-то Коля тяготеет ко всему западному. Словно в пику отечественным бритве и мылу.

Чувствуете противоречие? Мыло женевское, а бомба работы местных умельцев.

Чего-то не рассчитал Евно Фишелевич. Опередив действия полиции, Блинов оказался во власти более могущественных сил.

Есть такое понятие «судьба». Полицейские имеют к ней отношение лишь в качестве второстепенных героев.

Теперь-то точно Коля не был связан с боевыми группами. За исключением, понятно, небесного воинства.

Смотрел откуда-то сверху и с трудом различал Азефа. С такого расстояния он казался совсем крохотным.

Евно Фишелевич сидел в кабинете за письменным столом и трудился над очередным посланием.

Посмотришь со стороны, так ничего особенного. Ну пишет человек что-то в дневник или сочиняет стихи.

Лицо самое что ни на есть вдохновенное. Словно ему на ум приходят не фамилии однопартийцев, а разные образы.

Сперва Коля хотел поглядеть через плечо, а потом подумал: не все ли равно? Ведь полиции сюда никак не попасть.

Хорошо в этом месте. Птицы и звери доброжелательны и рады всякому новому постояльцу.

Отвлечешься от лицезрения этих красот и опять интересуешься: что там, на земле?

Судя по настроению Евно Фишелевича, все готово. Теперь надо на почту, а потом в ресторан.

Столик с выпивкой и закуской дает широту обзора. Под хорошее вино мысль течет легко.

На десерт подойдет свежий номер газеты. Желательно открытый на странице «Хроники».

Что сегодня в Петербурге? Кто из радикальных элементов попал в тюрьму?

Азеф отыщет заметку и опять радуется. Ведь он на свободе, а его товарищи за решеткой.

Дальше наступает самый главный момент.

Полным бокалом приветствуешь всех, кто скрыт за строчками, и выпиваешь за то, что ты ни при чем.

50.

Все это имеет отношение к другой жизни Коли. Самый длинный его период именуется бессмертием.

Никогда не было у него столь непростого времени. Хотя бы потому, что он в нем не участвовал.

Уже говорилось, как много значило в их семье его присутствие. Даже вкус в доме определял он.

Бывало, взглянет на какую-то виньетку и сразу ясно, что она не нужна. Куда больше красоты в чистой поверхности.

После его ухода стало некому ухмыльнуться. Поэтому украшения вели себя беззастенчиво.

Обложка траурной мелодии «памяти студента Блинова» напоминает морское дно. Все в каких-то непонятных водорослях.

Сверху портрет, увитый лентой с надписью: «От еврейских и русских рабочих и интеллигенции».

На само произведение благодарность не распространялась. Некто А.Ф. Северин-Севрюгин издал его за свой счет.

Кстати, фамилия автора тоже напоминает виньетку. Одна ее половинка кажется вариацией на темы другой.

Кто был этот человек? Отчего вдруг почувствовал необходимость высказаться?

Как бы то ни было, но его следует вспомнить. Как-то отметить то, что он не остался в стороне.

Ведь никому больше это не пришло в голову. Ни Римскому-Корсакову, ни Глазунову, ни Кюи.

Наверное, тоже что-то знали о Коле, но мелодии у них по этому поводу не родилось.

Один Северин-Севрюгин сразу понял: идут. Не десять или двадцать, а несколько тысяч человек.

Такой марш несогласных с Колиной гибелью. Уверенных в том, что это не должно повториться.

Когда он это услышал, то решил рассказать всем. Чтобы они тоже представили себя в этой толпе.

51.

Существовал еще один, уже не бумажный памятник. Это была мемориальная доска на стене житомирской синагоги.

Конечно, доска не сохранилась. Если пятьдесят синагог уничтожили, то у нее просто не оставалось шанса.

Кое-что можно понять по упомянутой открытке. Колин снимок тут помещен среди фото других жертв.

Блинова мы узнаем сразу, а то, что написано рядом, не беремся прочитать.

На стене синагоги жизнь нашего героя превращалась в паучьи ивритские буковки.

Рассказывали, будто одно время на небе зажигалось его имя. Причем расположение звезд имело сходство с надписью на доске.

Мы-то с вами не отличаем «алеф» от «бейт» и «гимел» от «далет», но люди знающие говорили: это о нем.

Еще ходил слух, что синагога не сразу исчезла. Просто перешла в другое качество.

Якобы они видели легкий контур, наброшенный поверх многоэтажного дома.

Несколько месяцев дом и контур существовали вместе. Затем контур выцвел и растворился в воздухе.

С тех пор тут только кирпичная коробка. Квадрат и параллелепипед победили изгиб и полукруг.

52.

Какое определение больше подойдет для нового столетия? Ужасный? трагический? деловой?

Правильней, наверное, деловой. Ведь самые жуткие события в этом веке стали предметом купли-продажи.

Начался век с погромов. Причем сразу возникла мысль, что тут тоже можно поживиться.

Лучше всего подошло бы кино. Чтобы пух залеплял объектив и казалось, что камера плачет.

Сперва эта идея пришла в голову одному малому. Он стал ходить к разным людям и предлагать новую услугу.

Обычно погромы случаются просто так, а на сей раз это будет съемка. Если потребуется, можно что-то повторить.

К примеру, убийство – дубль два… Опять кого-то волокут за волосы, а потом вонзают нож.

Самое удивительное, что никто не клюнул. Как-то еще не привыкли торговать всем подряд.

Потерпев фиаско, малый не успокоился. Такое уж это неунывающее племя продавцов.

Переключился, видно, на что-то более тихое. Ну там киноустановки или телефонные аппараты.

Занятие это не столь хлопотное. К тому же, предполагающее поездки за границу.

Что касается погромов, то они происходили без всякой связи с кино. Сперва кровь пролилась в Кишиневе, а потом в Киеве...

Тут уж ничего не поделаешь. Ведь людям свойственно ненавидеть, а рядом никогда нет того, кто их остановит.

Кстати, об упомянутых ранце с ботиночками. Тут просто какое-то наваждение: шли годы, а их становилось все больше.

Где-то к сорок второму-сорок третьему году набралась целая гора. Вполне сопоставимая с горами золотых коронок и женских волос.

Теперь если евреям разрешали собираться вместе, то исключительно с такой целью:

«Все жиды… должны явиться в понедельник… Взять с собой документы, деньги и ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян».

Впрочем, жизнь продолжалась и без них. В большинстве храмов проводились службы.

Интересно, поминали ли верующие в молитвах убитых? Или делали вид, что их никогда не существовало.

К примеру, один пастор пытался жить так, чтобы не касаться запрещенных тем.

Видно, и с Богом говорил не обо всем. Какие-то обстоятельства попросту не упоминал.

Бог, как обычно, не сердился. Все же умолчание – еще не самый страшный грех.

«Когда они занялись социалистами, - писал пастор, - я промолчал, потому что я не социалист. Когда они занялись евреями, я промолчал, потому что я не еврей. Когда они занялись католиками, я промолчал, потому что я протестант. Когда они пришли за мной, уже не осталось никого, кто мог бы за меня вступиться».

Эти слова напоминают формулу. Не оставляют надежды тому, кто занят только собой.

Казалось бы, причем тут наша история? Какая связь между этим пастором и Колей Блиновым?

Могила Н.И. Блинова на Русском кладбище в Житомире. Фото Е.Р. Тимиряева. 2010

В общем-то, никакой. Если не считать того, что в новом столетии все отвечают за всех.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1154




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2010/Zametki/Nomer9/Laskin1.php - to PDF file

Комментарии: