©"Заметки по еврейской истории"
октябрь  2011 года

Ина Рубина

Жизнь в отказе

Публикация Владимира Кремера

 

 

Никто не может сказать, что с нами будет, когда мы увидим страну, куда стремимся, и увидим ли ее вообще. Но само это стремление обогатило нашу жизнь. Мы почувствовали себя активными участниками одного из решающих событий в истории нашего народа… Мы почувствовали, что жизнь приобрела смысл

Первые шаги

 Начиная с 1968 года, мой муж, Виталий Аронович Рубин, известный ученый, специалист по истории и философии Древнего Китая, стал задумываться о репатриации в Израиль. Я думаю, решающую роль в этом сыграла Шестидневная война. Пропитанная ненавистью ложь об агрессии «израильской военщины» против арабов, обрушившаяся на нас со страниц советской печати, заставила особенно остро почувствовать общность с народом Израиля, вызывая почти физическую боль и тревогу за его судьбу. Тем радостнее было наше ликование по случаю победы молодого еврейского государства. Примерно в это же время появились первые неясные слухи об открывшейся для советских евреев возможности выезда в Израиль.

Вот что пишет Виталий по этому поводу в своем дневнике:

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всю ночь сегодня не спал, думал, мечтал. Неужели, правда? Неужели удастся начать жизнь снова, почувствовать себя свободным человеком среди свободных людей?»

Мы переслали в Израиль просьбу о вызове. Через несколько месяцев пришла телеграмма из Тель-Авива, что вызов выслан. Однако самого документа мы не получили.

Дневник Виталия тех дней свидетельствует о его сомнениях и раздумьях в связи с необратимым шагом, который изменит привычное течение жизни:

«Думаю все время об одном, и подчас мысль: а почему бы не удовлетвориться тем, что есть? Но когда представляю себе будущее… Ну, напишу еще пару книг, но буду постоянно рабом в том смысле, что не смогу говорить то, что думаю. Влачить такое существование ещё 10, 20 лет?… Нет, не стоит».

Ну а я сама? Что я тогда думала в связи с возможным отъездом? Дневник я не вела, так что справиться негде. Одно могу сказать совершенно точно. Хорошо помню, как меня угнетало стойкое отвращение к советскому режиму – с его убожеством, с ощущением того, что за тобой постоянно следит «недреманное око» и что нет никакой надежды на перемены. Отъезд в Израиль казался реальным средством избавиться от всего этого.

Вечером 31 декабря, накануне нового 1972 года, к нам пришел активист еврейского движения Габриэль Шапиро в сопровождении молодой экспансивной американки. На шее у нее висел магендавид, вырубленный из металлического рубля с профилем Ленина – «обрезанный Ленин», как она выразилась. Она-то и привезла нам израильский вызов. «Длинная ночь русской судьбы для нас подходит к концу», - записал Виталий в дневнике после этого визита.

Почти сразу же после новогодних праздников мы пошли в ОВИР, чтобы узнать, какие нужны документы для подачи заявления. Самой болезненной была проблема характеристики с места работы, в которой должно быть написано, что она выдана в связи с «отъездом в Израиль на постоянное место жительства». По этому поводу обычно устраивали собрание коллектива, где сослуживцам полагалось заклеймить отъезжающего как «изменника родины». Кончалось все, как правило, увольнением. Чтобы избежать участия в этой унизительной процедуре, мы с мужем решили уволиться «по собственному желанию». (Он тогда был и.о. старшего научного сотрудника в академическом Институте востоковедения, а я преподавала немецкий язык аспирантам).

Полгода в ОВиРе мурыжили наши документы. А в июле сообщили, что Виталий и я получили отказ. Разрешение дали жившей вместе с нами сестре Виталия, Марусе, и моей маме, которой к тому времени, увы, уже не было в живых.

Вскоре после этого Виталию неожиданно позвонил заведующий отделом агитации и пропаганды (!) Бауманского райкома КПСС Москвы некий Бойко и попросил придти для беседы. Партийный функционер предложил мужу… вернуться в тот же отдел Китая того же самого института, на ту же должность и, соответственно, ту же зарплату. Виталий заявил, что не собирается отказываться от намерения уехать в Израиль, но Бойко поспешил его успокоить: «Вы просто будете работать и ждать визы. А когда получите, к вам не будет никаких претензий». Виталий обещал подумать.

«Я стал думать, что бы это значило?- написал он в дневнике. - И пришел к выводу, что они хотят подвести под отказ хоть какую-то базу. Дескать, я крупный специалист и могу быть использован здесь. Если при этом я буду работать и буду получать зарплату, их позиция будет как-то звучать, если нет, она будет чрезвычайно слабой. Исходя из этого, я решил в эту западню не лезть…Фактически они не хотят, чтобы я работал «там»; буду ли я работать на них здесь, им безразлично. Но я чувствую отвращение к тому, чтобы возвратиться в институт, я ощущаю это как капитуляцию».

Ина и Виталий Рубины. Москва, 1973 год

Когда мы только что поженились, один из моих знакомых сказал: «А вы знаете, что вышли замуж за Дон Кихота?» Я ответила, что, если так, то это большая честь для меня. Я совсем не считала Виталия Дон Кихотом. И была уверена, что в данном случае он поступил правильно, хотя понимал, что вызывает огонь на себя. Согласившись на их предложение, он изменил бы себе, потерял бы к себе уважение.

10 августа мы проводили сестру Виталия Марусю. Она уезжала в Израиль с одним маленьким чемоданчиком. А вскоре был принят закон, согласно которому за полученное в СССР высшее образование уезжающие на «ПМЖ.» за рубеж должны заплатить «выкуп» в размере от 6 до 11 тысяч рублей. Мы были очень рады, что Маруся успела уехать вовремя - такие деньги, при наших зарплатах, нам и не снились.

Начало борьбы

Между тем движение еврейских активистов за свободный выезд в Израиль набирало силу. Выделилась группа лидеров – Володя Слепак, Саша Лунц, Марк Азбель, Виктор Яхот, Александр Воронель, Володя Престин, Паша Абрамович… Власти, по-видимому, поняли, что совершили ошибку, выдав первые разрешения. Не учли, что это будет началом массовой эмиграции советских евреев, среди которых было много специалистов с высшим образованием. И тогда посыпались отказы, появились отказники. Виталий записал в дневнике:

«Я страшился отказа, как катастрофы, подобной смерти, думал, что буду оправляться от этого удара неделями. Но сейчас я уже пережил этот удар и думаю, как на него ответить… Надо начать борьбу на всех фронтах».

Началом борьбы стало обращение к американским коллегам, где Виталий на своем примере рассказал о том, что происходит в СССР с учеными, пожелавшими воспользоваться элементарным с точки зрения западного человека правом уехать в другую страну. Он сообщил, что из издательств изъяты подготовленные к печати его рукописи, коллегам в Советском Союзе запрещено делать ссылки на его работы, а его книга «Идеология и культура Древнего Китая» спешно изымается из библиотек и библиотечных каталогов.

Мы уже были знакомы с Джоном Шоу, корреспондентом лондонского еженедельника «Тайм мэгэзин», который помог поместить «Открытое письмо доктора Рубина» в «Нью-йоркском книжном обозрении». Приведу небольшую цитату из этого письма, напечатанного в октябрьском номере за 1972 год: «Когда советские власти отказывают еврейским ученым в эмиграции в Израиль, они заявляют, что эти ученые имеют доступ к секретным материалам и их эмиграция может нанести ущерб безопасности государства. Но моим материалом является китайская классика, она не более секретна, чем Библия или трагедии Шекспира. Я лишен своих человеческих прав только потому, что я ученый…»

Надо признаться, что идея с публикацией открытого письма на Западе показалась мне тогда не очень удачной. О каких правах может идти речь в нашем положении? Однако для свободных людей на Западе вопрос о правах человека не был пустым звуком. Письмо вызвало широкий международный отклик, как среди коллег Виталия - востоковедов, так и в еврейских кругах. За рубежом началась кампания за наше освобождение, которую возглавил профессор Цви Шифрин, в то время директор Института Азии и Африки при Иерусалимском университете. Он позвонил нам домой и сказал, что многие видные синологи протестуют против отказа советских властей выдать нам выездную визу. (Тут, забегая вперед, стоит сказать, что по рекомендации Шифрина в марте 1974 года Виталий, будучи еще в отказе, получил в Иерусалимском университете место профессора).

Письма «с другой планеты»

 

После публикации «Открытого письма» у нас появилось много зарубежных друзей. Одним из них стал преподаватель лондонской школы, активист движения за свободу советских евреев Майкл Шербурн. Он провел тысячи телефонных разговоров с еврейскими отказниками из разных городов СССР. По телефону мы познакомились, а впоследствии подружились с лондонским адвокатом Аланом Хоувардом, возглавлявшим «Комитет поддержки советских евреев». В этом комитете состояли член Палаты лордов Великобритании сэр Барнет Дженнер, главный раввин Лондона Иммануэль Якубович, священник Питер Дженнингс, другие политики, общественные и религиозные деятели, а также простые англичане - евреи и неевреи. Особой активностью в Лондоне отличалась группа женщин-домохозяек «35», названная так, потому что была основана в день 35-летия Рейзы Палатник, отказницы из Одессы, осужденной на два года лагерей. Приезжая в в СССР как обычные туристы, эти женщины встречались с отказниками, оказывали материальную помощь нуждающимся, привлекали внимание средств массовой информации своей страны к положению советских евреев.

Огромной моральной поддержкой для нас с Виталием были письма от совершенно незнакомых людей, живших по ту сторону железного занавеса. В течение почти всех четырех лет отказа мне писал из Лондона молодой человек Николас Фельдман, с которым мы встретились уже после переезда в Израиль. Это были письма как бы с другой планеты. Николас рассказывал о своей повседневной жизни, о поездках по Англии, о книгах, которые он читал, о своем садике – то есть, о том, что не имело никакого отношения ни к политике, ни к тому, что происходило с нами. (Не потому ли его послания беспрепятственно проходили сквозь сито советской цензуры?) Эти письма говорили о том, что где-то существует нормальная жизнь с нормальными человеческими чувствами и переживаниями, где нет атмосферы вечного страха и нет необходимости отстаивать свои права в борьбе с жестоким тоталитарным режимом, считающим своих подданных безгласными винтиками.

У московских отказников существовала постоянная связь с американскими еврейскими организациями, которые также боролись за право советских евреев на репатриацию. Деятельное участие в нашей судьбе приняли преподаватели и студенты Колумбийского университета в Нью-Йорке. По инициативе профессора де Бари, китаиста, знавшего Виталия по его статьям, в январе 1973 года муж получил приглашение прочитать в университете курс лекций по философии Древнего Китая. Власти, естественно, отказали в выдаче выездной визы. В ответ на это сенат Колумбийского университета принял предложенную де Бари резолюцию, в которой выразил «высшую степень тревоги» в связи с тем, что ученому отказано «в естественном и законном праве воспользоваться приглашением прочесть курс лекций». Колумбийский университет решил издать в переводе на английский язык книгу Виталия – ту самую, что изымалась из библиотек в СССР. Профессор Стивен Левин заявил, что предпринял этот перевод «отчасти в качестве законного морального протеста, потому что такой шаг может быть гуманным ответом на политические репрессии».

Летом 1973 года мы около месяца провели в Прибалтике, и там услышали по Би-Би-Си, что ученые из восемнадцати стран свободного мира обратились к советскому правительству с просьбой разрешить доктору Рубину приехать на 29-й Международный конгресс востоковедов, который должен состояться Париже. Конечно же, в Париж, как и до того в Нью-Йорк, мужа не пустили. О ходе конгресса Виталия регулярно информировал по телефону Цви Шифрин из Иерусалимского университета

На заключительном заседании в Париже решался вопрос о месте проведения следующего конгресса востоковедов. Руководитель советской делегации Гафуров, директор Института востоковедения АН СССР, выдвинул кандидатуру Москвы. Обосновывая свое предложение, он щедро сыпал цитатами из классиков марксизма. После него слово взял известный арабист Бернард Льюис: «Вы, коллега, по-моему, путаете науку с политикой. Скажите лучше, почему вы не отпускаете Рубина?». В общем, вышел большой скандал. В результате Москва не прошла. Это был удар по престижу Советов. Вот что пишет Виталий об этом случае в дневнике:

 «То, что произошло на последнем заседании Конгресса, как мне кажется, беспрецедентно - востоковеды показали высокий образец солидарности ученых… Сегодня был разговор о том, что это, может быть, скажется отрицательно на нашей судьбе. Никто заранее таких вещей знать не может… Альтернативной могла бы быть только прежняя линия страха - «тише воды, ниже травы», та самая линия, которая давала возможность безнаказанно расправляться с нами десятилетиями. Этому пришел конец…».

Первое задержание

Я уже писала о наших дружеских отношениях с Джоном Шоу, корреспондентом лондонского журнала. Вскоре мы познакомились и с другими зарубежными журналистами - американцами Бобом Кайзером («Вашингтон Пост»), Альфредом Френдли («Ньюсуик»), Дэвидом Шиплером ( «Нью-Йорк Таймс»). Они снабжали нас «тамиздатом», приглашали к себе в гости. Через них мы передавали на Запад новости из жизни московских отказников.

Довольно часто устраивались импровизированные пресс-конференции – приглашали к кому-нибудь на квартиру корреспондентов и делали заявления для западной прессы. Одна из таких пресс-конференций, посвященная войне Судного дня, должна была состояться на квартире Давида Азбеля, профессора-химика, который много лет провел в сталинских лагерях. (В 1974 году он уехал с семьей в США, где преподавал в ряде университетов; умер в феврале 2002 года).

В тот день Виталий с утра сел за пишущую машинку перепечатывать для корреспондентов зарубежных изданий текст заявления евреев из разных городов СССР о поддержке народа Израиля в навязанной ему войне. Я куда-то ушла, а когда вернулась, его дома не было. В машинке обнаружила недопечатанную страницу.

Через некоторое время позвонили из милиции (телефон еще работал) и сообщили, что Виталий задержан. Я поняла: надо действовать. Допечатала текст заявления и отправилась к Азбелю, который жил недалеко от метро «Аэропорт». В подъезде дома наткнулась на группу гебешников и милиционеров. Мне объявили, что я тоже задержана и, не обращая внимания на протесты, повели в милицию.

В отделении в полутемном коридоре сидели еще несколько женщин сомнительного вида и молодая девушка, которую я сразу же признала за «свою». Вынув записную книжку, она вырывала из нее отдельные листки и преспокойно отправляла их в рот. Милиционер у двери смотрел на нее, как на ненормальную, не зная как реагировать.

Меня и девушку отвели в отдельную комнату. Судя по антуражу (красное знамя, бюст Ленина, стол, покрытый зеленым сукном), это был милицейский «красный уголок». На какое-то время мы остались одни. Девушка оказалась Викой Полтинниковой, дочерью известных отказников из Новосибирска. Тут я вспомнила о заявлении для зарубежных журналистов, лежавшем у меня в сумке. Это ж улика! «Так порвите и выбросьте в форточку!» - дала мне Вика дельный совет. Я так и поступила. Ветер подхватил обрывки бумаги и закружил их вместе с опавшими листьями.

Едва я успела сесть на место, как вошли двое гебешников из тех, что стояли в подъезде. Один из них подошел ко мне и с торжествующим видом произнес:

- Так вот, гражданка Аксельрод-Рубина! Мы прекрасно знаем, куда и зачем вы направлялись – на квартиру гражданина Азбеля». - Я ответила, что не знаю никакого Азбеля, а шла к подруге, чтобы дать урок немецкого языка ее дочери.

- Тогда скажите, как фамилия подруги и в какой квартире она живет?

- А вот этого я вам не скажу – не хочу, чтобы из-за меня у нее были неприятности.

- Ладно, считайте, что мы вас предупредили. На первый раз можете быть свободны.

Словом, легко отделалась. Было только обидно, что зря порвала листок с заявлением, так как обыскивать все же не стали. А намеченная пресс-конференция, конечно, не состоялась.

Зимой 1974 года профессор Давид Азбель, художник Володя Галацкий и мой муж Виталий Рубин объявили голодовку в знак протеста против отказа в выдаче им разрешения на выезд из СССР. Голодовка началась 15 февраля и продолжалась десять дней. После т ого, как об этом сообщили по Би-Би-Си, было много телефонных звонков с выражением солидарности от зарубежных ученых и еврейских организаций из разных стран. Но вскоре разговоры с внешним миром стали прерываться на полуслове, а потом телефон совсем замолчал - отключили. Однако телеграммы, почему-то доставлялись достаточно аккуратно. Из Израиля, например, телеграммы от депутатов Кнессета и от президента Залмана Шазара.

Мы узнали, что в Колумбийском университете студенты, члены организации Student Struggle for Soviet Jewry, устроили на территории кампуса демонстрацию в поддержку участников голодовки. Аналогичная демонстрация прошла в Принстоне. Я в основном была занята тем, что звонила с уличных автоматов корреспондентам зарубежных агентств и возила их на квартиру Давида Азбеля к голодающим.

Мы получили письмо от Маруси, где она описывает голодовку солидарности, проходившую в Иерусалиме у Стены Плача: «О голодовке сегодня большие статьи на первых страницах израильских газет, по радио тоже говорят в каждой новостной передаче… В пятницу и субботу я тоже присоединилась к группе голодающих и имела возможность увидеть, как это выглядит «по-израильски». Раввинат предоставил нам комнаты для ночлега около Стены, мэр Иерусалима Тедди Коллек прислал 100 (!) одеял, полиция опекает… Все время подходят люди, спрашивают, интересуются, берут материалы, в том числе - ваши письма, переведенные на иврит…»

Домашние университеты

Ученые, получившие отказ, были лишены возможности продолжать научную работу. Виталий несколько раз пишет в дневнике об ощущении «остановившейся жизни». Чтобы не утратить способности к творческой работе и немного отвлечься от повседневной борьбы с режимом (писание писем протеста, участие в пресс-конференциях, демонстрациях и т.п.) было решено проводить «домашние» научные семинары.

Семинар по естественным наукам, иногда с участием приезжавших в Москву иностранных ученых, собирался дома у члена-корреспондента АН СССР Александра Яковлевича Лернера, который провел в отказе 17 (!) лет. (Увы, Александра Яковлевича уже нет с нами – он умер в Израиле 6 апреля 2004 года, вскоре после своего 90-летнего юбилея). Большой популярностью пользовался семинар по физике, организованный Сашей Воронелем. Виталий вел семинар по еврейской истории, культуре и религии. Занятия проходили в нашей коммунальной квартире раз в неделю до тех пор, пока соседи не заявили в милицию об «оргиях» у евреев. После этого мы стали собираться у Аркадия Мая, у которого была отдельная квартира.

В конце 1973 года Александр Воронель, Марк Азбель, Александр Лернер и Виктор Браиловский загорелись идеей провести в Москве международный научный семинар с участием ученых-отказников. Это был вызов властям - группа ученых, собирающихся уехать в Израиль, в обход официальных инстанций выступила с частной инициативой организовать международный научный форум. Власти, понятное дело, не могли смириться с такой самодеятельностью и приняли все меры к тому, чтобы сорвать «провокационную затею сионистов».

«Топтуны» идут по следу

Примерно за месяц до объявленной даты начала работы международного научного семинара с Виталием беседовал сотрудник КГБ. Он был весьма агрессивен и требовал чтобы муж отказался от участия в семинаре, пригрозив привлечением к уголовной ответственности. А еще через несколько дней мы обнаружили, что взяты под «наружное наблюдение». У подъезда и в проходном дворе постоянно дежурили черные гебешные «волги». По моим подсчетам, круглосуточной слежкой за нами были заняты, по меньшей мере, 12 «топтунов» –по четыре человека в три смены.

Стоило Виталию выйти из дома, они тут же увязывались за ним, следуя на расстоянии не больше пяти шагов, что нельзя расценить иначе как психологическое давление. Видеть их так близко было как-то не по себе - ведь никогда не известно, какие они получили сегодня инструкции. Виталий в такой обстановке все же пытался работать. В США уже начали переводить его книгу, и он писал предисловие.

Через какое-то время появились признаки того, что мы блокированы более плотно: к нам не пропустили друзей-отказников, которые хотели нас навестить. Я тогда преподавала начальный иврит группе пенсионеров, но в тот день решила пропустить урок - не хватало еще привести «топтунов» к моим пожилым ученикам! Иду к телефонной будке, чтобы предупредить их. И вдруг слышу за спиной мягкий, вкрадчивый голос: «Инна Моисеевна?.. Мне придется вас задержать». Как ни была я за эти дни подготовлена, вздрогнула от неожиданности. «Но я только позвоню домой, чтобы не беспокоились», - робко говорю я, мысленно проклиная себя за эту робость. «Потом позвоните», - уже совсем другим тоном, с металлом в голосе. Приглашающий жест рукой – у края тротуара уже ждет черная «волга». Я молча сажусь в машину.

«Николай Иванович» сердится

Машина останавливается около бюро пропусков КГБ на Кузнецком мосту. Значит не на пятнадцать суток, а всего лишь на «воспитательную беседу». Минут через десять входит некто в штатском, усаживается и, грозно глядя на меня, вопрошает: «Как вас зовут?» -

«Аксельрод Инесса Моисеевна». – «А меня зовут Николай Иванович». - «Без фамилии?» - «А зачем вам моя фамилия? Вы ведь знаете, где находитесь». И то правда. Пререкаться по этому поводу – только затягивать время.

Для начала «Николай Иванович» сообщил мне, что готовящийся международный семинар – это антисоветская политическая акция, организованная сионистскими кругами и израильской разведкой. «Передайте вашему супругу, что он должен отказаться от участия в семинаре, иначе его действия будут рассматриваться как антисоветские».

- Это чисто научный семинар, что видно из его программы.

Нам известно, что семинар организован израильской разведкой с провокационной целью. Мы осведомлены лучше, чем вы думаете. Вы знаете, например, кто такой Неэман?

- Знаю. Профессор Тель-Авивского университета, физик.

– Он глава израильской разведки! - уверенно заявляет «Николай Иванович» и с торжеством смотрит на меня. Тут уж я не выдерживаю:

- Университет – это вам не отделение КГБ!

- Мы знаем лучше, мы имеем сведения, - долдонит он свое. - Вы затеяли этот семинар, чтобы поссорить советский народ с американским и израильским народами… Да, да, и с израильским тоже, – повторяет он, заметив мое недоумение. - Зачем это вам? Вы ведь хотите уехать!

- А вы нас держите! Дайте нам разрешение – и мы уедем.

«Николай Иванович», кажется, увидел в моем ответе возможность поторговаться:

- Откажитесь от семинара, приходите к нам, побеседуем. Может быть, мы найдем основания пересмотреть ваше дело.

– У вас было больше двух лет, чтобы его рассмотреть и пересмотреть. - Я пытаюсь втолковать ему всю абсурдность того, что нас не выпускают.

- А вы бы пришли к нам раньше, и все это объяснили. Может, мы бы вам и помогли, - говорит он.

- Если вы действительно помогаете евреям уехать, то надо в ОВИРе повесить объявление: «Кто хочет скорее уехать – приходите в КГБ!», - язвлю я.

- Если бы вели себя иначе, давно бы уехали. Вы ведь совсем не хотите уезжать, вы хотите заниматься здесь антисоветской деятельностью, чтобы заработать политический капитал.

Тут я отбрасываю всякую сдержанность и дальше «беседа» с обеих сторон переходит на крик.

- Мой муж –ученый и хочет заниматься научной работой. А вы толкаете нас на путь политической борьбы, вы вынуждаете к этому!

- Это вы всем недовольны. Советская власть все сделала для евреев - вон их сколько работает на хороших должностях!

- Не рассказывайте мне о том, как живется евреям в этой стране! Я это лучше вас знаю - испытала на собственной шкуре.

– Мы защитили вас во время войны.

– Вы?.. Мой муж в семнадцать лет добровольцем пошел на фронт, а вы в СМЕРШе стреляли солдатам в спину! Вы организовали лагеря для бывших военнопленных и упрятали туда моего мужа!

- Советская власть вам все дала! – продолжает он гнуть свое.

– Да, конечно! Сначала она в 39-м году уничтожила моего отца, а потом искалечила жизнь моего мужа. Не пробуйте предъявлять мне какие-то счеты! Я двадцать лет проработала на советскую власть, счет выйдет не в вашу пользу, - я уже почти сорвала голос.

–Вы не любите эту страну!..

- Это вы сделали все, чтобы заставить меня ее не любить!

 «Беседа», кажется, достигла точки кипения. «Николай Иванович» сидит красный, как рак, вытирает пот со лба. Я то и дело наливаю себе из графина воды в стакан и залпом выпиваю - горло пересыхает ежеминутно. Замечаю, что каждый раз, как я хватаюсь за графин, мой собеседник отъезжает на стуле куда-то вбок, подальше от меня. Боится он, что ли, что я запущу в него графином или стаканом с водой?

- Ваш муж должен отказаться от участия в семинаре», - возвращается «Николай Иванович» к главной теме.

– О каком семинаре вы говорите, если его участников вы держите под домашним арестом? – наседаю я. – Разрешили бы, и не было бы никакого шума! И пусть бы приехали зарубежные ученые и увидели, что в СССР есть свобода!

- А какой вам еще свободы нужно? Вот вы сидите здесь и свободно со мной разговариваете.

– Меня хватают на улице, сажают в машину, привозят в КГБ – это свобода?

Спохватившись, что мы опять ступили на скользкую тему, мой «Николай Иванович» снова пытается вернуться к вопросу, ради которого меня сюда привезли:

- Вы должны отказаться от семинара! 

– Я вообще никакого отношения к нему не имею.

– Но в последние дни вы развили бурную деятельность. - Это, он, видимо, намек на мое недавнее интервью американским телевизионщикам.

– Если мой муж из-за слежки не может выйти из дома, приходится брать на себя часть его работы.

– Вы передаете за рубеж клеветническую информацию.

– Я передаю правду. Не будете хватать людей – нечего будет передавать.

Разговор снова зашел в тупик. И тут я неожиданно для самой себя беру инициативу в свои руки: «Если вам больше нечего мне сказать, я ухожу». Это получилось даже эффектно: не он меня отпускает, а я прекращаю с ним беседу сама. Поднимаюсь и иду к двери в сопровождении гебешника, который меня привез. Мне кажется, что «Николай Иванович» смотрит на меня с интересом.

Под домашним арестом

Домой я добралась уже в половине десятого вечера. На нашей лестничной площадке устроен «пост» - стол и два стула, при них милиционер и гебешник. Ага, это уже настоящий домашний арест. Делаю вид, что меня это не касается, и вставляю ключ в замок.

- Вы куда?

- К себе домой! - выпаливаю со злостью и хлопаю дверью... С Виталием мы обсуждаем подробности разговора в КГБ. Я горжусь - муж мной доволен.

Утром на следующий день раздается звонок в дверь. Молодой, высокого роста, блондин с голубыми глазами , что-то «арийское» есть в его внешности, представляется: Олег Николаевич, сотрудник госбезопасности.

- Виталий Аронович, я прошу, чтобы вы сами, добровольно прошли со мной в милицию. Так будет лучше для всех.

Это уже что-то новое. Не приводя никаких аргументов, просто так, вроде «Ну что вам стоит, сделайте это для меня». Прямо, как в «Приглашении на казнь» Набокова. Мало того, что тебя забирают без всяких на то оснований, так изволь еще «добровольно»!

- Нет, Олег Николаевич, - отвечает Виталий, - силе я подчинюсь, драться с вами не буду. Но добровольно – зачем это мне?

В самом деле, зачем?.. Гебешник уходит, дав нам час на размышление.

Час давно миновал. Может, они все же решили оставить Виталия дома? Под таким-то контролем – чего им бояться? Но тут снова появляется Олег Николаевич, на этот раз с милиционером в форме, который предлагает мужу «пройти». Портфель собран заранее, еще раз проверяю, все ли нужное положила. Машину к подъезду не подают, и мы пешком направляемся к 46-му отделению милиции, благо идти недалеко. Виталий с провожатыми скрывается в воротах, а я поворачиваю к дому.

Почему я не пошла за ним? Почему не потребовала, чтобы мне сказали, на каком основании его забрали? Где будут держать? Долго ли? По всей вероятности, к милицейскому начальству меня бы не пустили. Но я и не попробовала протестовать! Как трудно изживать в себе этот годами накопившийся страх, не страх даже, а привычку молча, по-рабски подчиняться...

Дома как-то особенно пусто. На душе прескверно. Около 12 ночи – звонок. Пытаюсь открыть дверь, но дежурящий на площадке гебешник тянет ее с той стороны, стараясь закрыть. На площадке какой-то шум, возня. Различаю голос нашего знакомого корреспондента из Лондона Джона Шоу: «Ина!..» Потом голос Боба Кайзера: «Вы что, хотите, чтобы завтра об этом была статья в «Вашингтон Пост»? – «Проходите, не скандальте. Уже поздно, она спит». Джон на своем плохом русском пытается спорить: «Она свободная жена...» Это звучит смешно и даже несколько двусмысленно. Тут я, наконец, соображаю что делать и начинаю через закрытую дверь «выдавать информацию» на английском: «Виталия забрала милиция, ко мне никого не пускают. Напишите об этом, расскажите, как выглядит «разрядка» на деле...» Джон и Боб кричат мне ободряющие слова. И голос гебешника: «Проходи, проходи, дипломат! Я вот сейчас с тобой по-русски поговорю!..»

Игра на нервах

Позже муж рассказал, что в отделении милиции, куда его привели утром 28 июня, с ним беседовал представитель КГБ, предложивший отказаться от участия в семинаре. Предупредил, что в противном случае они будут вынуждены принять административные меры. Виталий ответил: «Принимайте!»

На фирменной черной «волге» его доставили в тюрьму подмосковного Можайска и поместили в камеру, где уже находились отказники Мелик Агурский и Гриша Розенштейн. Четвертого июля они прямо в камере провели «выездное заседание» международного научного семинара. Каждый по памяти сделал свой доклад. Затем устроили подробное обсуждение. Так что, время было проведено с максимально возможной в этих условиях пользой. Доклад Виталия назывался «Естественное право в европейской и китайской цивилизациях». Освободили их 6 июля и в отвезли в Москву в другом фирменном транспорте - «черном вороне».

Пока мужа держали в тюрьме, «пост» на лестничной площадке действовал круглосуточно. Как-то я забрала внизу почту, вызвала лифт, чтобы ехать к себе наверх. Один из бдительных стражей заскочил в лифт вслед за мной. Протянул руку к письмам: «Разрешите?» - «Только, если предъявите ордер!» – «А если я попробую отнять силой?» - «Попробуйте! А я попробую выцарапать вам глаза!» Он отступился. Конечно, с их стороны это была игра – игра на нервах.

В другой раз вышла в гастроном, заодно захватив, чтобы сдать, пустые бутылки. Тут же нагнал очередной «топтун», совсем молодой парень. Пристроился рядом. Я, смеясь, говорю ему: «Если уж вы идете рядом, может, и сумочку поднесете?». Он безропотно взял мою сумку. Я воспользовалась случаем, зашла в овощной магазин и закупила там в изрядном количестве картофель и капусту. И он также покорно потащил за мной тяжелую сумку домой.

Утром, накануне возвращения мужа из Можайской тюрьмы, обнаруживаю, что у дверей - никого. Когда они сняли «пост» и ушли, я не слышала. Впечатление такое, что весь этот кошмар мне приснился, что вообще не было ничего – ни гебешников, ни милиционеров, ни всей этой нервотрепки. Виталий в тюрьме не брился, щетина на щеках делает его старше. Мне кажется, он немного похудел, но в целом выглядит неплохо. Весь оставшийся день делимся своими переживаниями и впечатлениями.

Однако власти не собирались оставлять нас в покое. Муж получил очередную повестку с предписанием явиться на комиссию райисполкома для принудительного трудоустройства. По указу1961 года его могли привлечь к суду за «тунеядство» и приговорить к ссылке на срок от двух до пяти лет. То, что Виталий к тому времени уже занимал должность профессора Иерусалимского университета, разумеется, в расчет не принималось.

Четвертого сентября в 7 утра к нам опять явились милиционеры. Накануне ночью у Виталия, видимо, был приступ стенокардии, и я поставила ему горчичники – это был распространенный тогда домашний способ снять боли в сердце. Несмотря на плохое самочувствие, его подняли с постели и увезли в наше «родное» 46-е отделение милиции. Начальник отделения, увидев, в каком состоянии находится муж, вызвал «скорую помощь».

Я связалась с агентством «Рейтер», доложила им все подробности и помчалась в больницу. Тем же вечером Виталий смог услышать по транзисторному приемнику новости о себе по Би-Би-Си. А через несколько дней мне удалось провести в больницу американского консула, который приехал навестить мужа. Потом был объявлен карантин в связи с эпидемией гриппа, так что и меня туда перестали пускать. Зато в больницу дозвонился студент Колумбийского университета Кеннет, активист организации «Student Struggle for Soviet Jewry» Он рассказал Виталию, что в университете была демонстрация в поддержку доктора Рубина и что будет еще одна - перед советским представительством в Нью-Йорке.

После того, как Виталия выписали из больницы, мы решили не рисковать и поселились у наших друзей в новом районе на юго-западе Москвы. Я написала несколько заявлений о незаконном преследовании мужа, которые мы направили председателю Президиума Верховного Совета СССР Подгорному, в МВД СССР и генеральному прокурору СССР. Единственной реакцией на эти жалобы было приглашение к помощнику прокурора Бауманского района Исаевой, которая умело свела разговор к тому, что мы оба не занимаемся «общественно-полезным» трудом. Самый забавный момент был в конце, когда я вынула лист бумаги, чтобы записать слова Исаевой.

- Вы что, хотите записать то, что я сказала? - испугалась она.

- Конечно! Ведь нас пригласили, чтобы дать официальный ответ на жалобу.

– Но вы не имеете права, - как-то неуверенно произнесла помощница прокурора.

–Почему не имею? Имею полное право.

–Вы можете быть свободны, - поспешно заявила Исаева.

– Сейчас запишу, и пойдем…

Прощай, Страна Советов!

Митинг в Колумбийском университете в поддержку Виталия Рубина

Весной 1975 года группа преподавателей и студенческая организация в защиту советских евреев Колумбийского университета решили организовать в большой митинг в поддержку Виталия. В своем дневнике муж приводит текст подготовленного им обращения к участникам митинга. Приведу выдержку из него:

«Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: прошло уже три года, как я заперт здесь; надо что-то предпринять… В тысячный раз перебираю в уме все возможности действий и в тысячный раз прихожу к выводу, что каждый путь испробован, и в конце каждого пути – стена… Генерал из Министерства внутренних дел, говоривший с моей женой, сказал: “Нам невыгодно отпускать Рубина”. Вы - свободные люди, и у вас есть много возможностей показать советским властям, что им еще более невыгодно держать Рубина и дальше взаперти».

В Нью-Йорк из Израиля на митинг приехала сестра Виталия Маруся. Выступил известный правозащитник Павел Литвинов, уехавший год назад в США. Дочь профессора де Бари, Беатрис, побывавшая у нас дома во время турпоездки по Советскому Союзу, рассказала о нашем положении. Президент университета Мак-Гилл решился на весьма необычный для американского ученого шаг. Он публично заявил, что отказывается от каких-либо контактов с советскими учеными до тех пор, пока Рубину не позволят выехать из СССР, и призвал коллег последовать его примеру. В октябре студенты Колумбийского университета провели еще один митинг в поддержку Виталия Рубина, на который собралось несколько сот человек. На нем выступил Збигнев Бжезинский, возглавивший вскоре Национальный совет безопасности США.

16 февраля 1976 года, перед открытием XXV съезда КПСС, московские отказники решили устроить массовый поход в ЦК партии. Около здания на Старой площади собралось около ста человек. Ожидали арестов за нарушение общественного порядка, как уже бывало неоднократно. Но на этот раз обошлось. Делегацию отказников, куда вошли, как мне помнится, Натан Щаранский, Александр Лунц, Марк Азбель, Виталий и еще кто-то из активистов, принял Альберт Иванов, заведующий отделом административных органов. Он заявил, что никаких изменений в советской эмиграционной политике не намечается и законодательного регулирования в этой сфере не предвидится. При выдаче разрешений на выезд из СССР власти исходили и будут впредь исходить только из государственных интересов...

В мае того года по инициативе правозащитников Андрея Амальрика и Юрия Орлова в Москве была создана группа содействия выполнению в СССР так называемой «третьей корзины» Хельсинкских соглашений, которая касается прав человека. В нее вошли известные правозащитники Людмила Алексеева, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Петр Григоренко и другие. А от еврейского движения - Натан Щаранский и Виталий Рубин. Но Виталий успел принять участие лишь в самых первых акциях Хельсинкской группы.

29 мая, в субботу, мы получили открытку с просьбой срочно позвонить в ОВИР инспектору, которая вела наше дело. Слово «срочно» давало надежду на то, что это не очередной отказ. Еле дождались понедельника. 1 июня Виталий записал в дневнике:

«Кажется, приближается Великий день: меня попросили привезти документы и фотографии. Судя по всему, это разрешение, хотя они этого и не сказали. Очевидно, начинается новая жизнь, но я этого еще не чувствую».

«Великий день» наступил 4 июня 1976 года. Нам дали две недели на сборы, и 18 июня мы приземлились в аэропорту имени Бен-Гуриона. А еще через месяц с небольшим мы уже вылетели в Мехико-Сити на Международный конгресс востоковедов, тот самый, на проведение которого три года назад претендовала Москва.

Встреча доктора Рубина в Колумбийском университете в сентябре 1976 года. Справа налево: президент университета Мак-Гилл, Виталий Рубин, профессор де Бари.

Закончить эти заметки мне бы хотелось еще одной, довольно пространной записью из дневника мужа, сделанной 17 апреля 1973 года, когда мы еще пребывали в «глухом отказе» и в полной неизвестности относительно нашей дальнейшей судьбы. Эта запись, по-моему, очень точно выражает мысли и чувства советских евреев-отказников 70-х годов минувшего века:

«Когда человек решает, что будет требовать права на репатриацию в Израиль, ему сначала может быть очень страшно: он чувствует себя один на один с враждебным ему чудовищным тоталитарным государством. С другой стороны, если этот акт является плодом размышления, плодом стремления к правде, он чувствует от самого этого акта подъем и радость. Он чувствует, что он впервые в жизни открыто и бесстрашно сказал правду, и тем самым шаг, который формально является лишь первым шагом на пути к свободе, дает внутреннее освобождение.

Когда этот шаг был сделан, Рубикон перейден, мы как бы оказались в другом мире. Еще оставаясь в стране рабства, мы духовно уже вышли из нее и покинули пределы мира, где все чуждо и враждебно, и где работа, а вслед за ней и вся жизнь, утратили всякий смысл. Хоть наше тело остается в стране рабства, но мы живем в другом измерении - мы стали частью истории своего народа. Мы не принадлежим больше стране, которая нас держит на цепи…

Никто не может сказать, что с нами будет, когда мы увидим страну, куда стремимся, и увидим ли ее вообще. Но само наше стремление обогатило нашу жизнь. Мы почувствовали себя активными участниками одного из решающих событий в истории нашего народа…Мы почувствовали, что жизнь приобрела смысл».

Иерусалим

***

В Израиле профессор Виталий Рубин продолжал плодотворную научную деятельность. В 1981 году его жизнь оборвала автомобильная катастрофа.

 

 

Материал предоставлен израильской ассоциацией «Запомним и сохраним», исполнительный директор Аба Таратута.

Печатается с любезного согласия газеты «Вести»

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1766




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer10/Rubina1.php - to PDF file

Комментарии: