Ури Цви Гринберг на русском
בס''ד
(Избранные переводы-перепевы с иврита)[1]
Содержание
Путешествие с Ури Цви Гринбергом
Вступление
1. Песнь
авраамовой расы
2. Властелину грядущего
3. Песнь вечная тоски непреходящей...
4. Быть сущим в окруженьи отражений
ЦИКЛ «ПО ПРАВУ МАТЕРИ, СЫНА И ИЕРУСАЛИМА»
1. Бьётся, бьётся
родная, стеная, скорбя...
2. Сын, ты пал смертью храбрых...
3. Столица мира, чья она?..
4. О, если бы сквозь прах, политый кровью...
5. Сквозь ночные рыданья…
6. Свидетельство любви – столица мира
1. Алтари Илии...
2. Я взываю к тебе...
3. Моё тело несёт твои узы...
1. По пустыне
бредя...
2. В пространстве мечты
3. Ибо...
ИЗ ЦИКЛА «В СТРАХЕ ПРОРОЧЕСТВА»
Израиль без Горы
Мстящая Мать
Песнь о рабах рассудка и мудрецах сердца
ИЗ ЦИКЛА «ИЗ ПОЭЗИИ НЕОДОЛИМОГО СТРЕМЛЕНЬЯ»
1. Если собрать на
бумагу слова...
2. Океан – это цель и причина стремления вод...
3. О, Б-же! Ты Мера всех мер…
1. Своими руками сломали оковы...
2. Еле-еле плетутся в пыли...
3. Грош цена философам вечной...
4. Муж познает жену ...
5. Во семидесяти языцех ...
6. Людям грустно ...
7. Скажите, есть среди счастливых...
8....а в сиянии дня...
9. Соглядатай незрим и тих...
10. Лишь один не согласен!..
ЦИКЛ "ТРИ ПЕСНИ О ПРОПАВШЕЙ ДУДОЧКЕ"
1. А на родине моей той...
2. Застрекочет кузнечик о жизни своей...
3. Неразлучен был с нею...
4. Эпилог: К пределу грёз
ЦИКЛ "РЕЧЬ КУЗНЕЦА И ЕГО СЫНОВЕЙ"
1. Речь кузнеца: "От отца и от деда мой дар...
2. Черных воронов на кровлю слетелся хор...
3. Меч, что из кузницы вышел, вошёл в кузнеца...
4. Унаследует сын: он продолжит подковы ковать...
- Зеэв Султанович.
Подарок любителям поэзии
- Признательность
Ури Цви Гринберг (1896-1981)
Рисунок Арона Брандес Урбаха
ПУТЕШЕСТВИЕ С УРИ ЦВИ ГРИНБЕРГОМ
Для меня Михаил
Польский воплощается в трех лицах, я бы осмелился сказать – в трех поколениях
одного и того же человека. Первый – из московской «лимиты», плотник на
строительстве и параллельно студент московского института культуры (МГИК),
перевоплотился в период горбачевской перестройки в Зиновия Каменева –
«поэта-спекулянта». Этот иронический псевдоним стал знаменем демократического
всплеска молодежных неформальных движений на Старом Арбате, где Михаил Польский
выступал в качестве «агитатора, горлана, главаря», был автором и режиссером
площадных зрелищ бескровной Арбатской революции.
Второй – уже
созревал в недрах Первого: не карнавальный «Зиновий Каменев» овладевал сердцем
молодого человека, а другая трагическая фигура, великая тень Катастрофы своего
собственного народа – доктор Януш Корчак. "Режиссёр клубных и массовых
представлений" Михаил Польский, организовал театральную студию в одной из
московских школ, где поставил любимую пьесу Старого Доктора (Рабиндранат Тагор
«Почта»). Эту пьесу сыграли в Варшавском гетто дети и воспитатели "Дома
сирот" Януша Корчака за несколько дней до газовой камеры в Треблинке.
С чемоданом в руке
и Корчаком в душе Михаил Польский оказался в Иерусалиме, где была им создана
«Студия наивного творчества "Корчак"» (театр детей и взрослых, где
опять была поставлена всё та же «Почта») и интернетовский сайт «Дом Корчака в
Иерусалиме».
Это свершилось
совсем недавно, летом 2000 года. Но за девять лет нового века произошла, я бы
сказал, мистическая трансформация: Третий, – совсем неожиданный человек, вышел
из двух первых оболочек.
Речь идет об авторе
этой книги – переводчике, или, правильней, перепевщике, в широком смысле
«исполнителе» стихов ивритского гения Ури Цви Гринберга на другом «инструменте»
– языке, понятном русскоязычному читателю.
Не мне судить о
точности перевода и даже о поэзии Гринберга. Для этого надо было в детстве
называть маму «имой». Могу говорить лишь о Гринберге Михаила Польского. И
первое, что я понял: Ури Цви оказался проводником Михаила в царство ТОРЫ.
«А до этого, то
есть лет с пяти, – пишет мне Миша Польский – «чукча» был только читатель, и
никакой внутренней потребности самовыражения на поприще Пушкина-Маяковского-Тарковского-Жданова
у него не было. Ибо русская поэзия вполне самодостаточна и настолько самобытна,
что даже способна была окормлять многочисленную еврейскую паству,
бессознательно ставящую её на место утраченной Торы. Но теперь, когда Тора нашлась,
кажется, зачем еврею писать по-русски? Но, оказалось, что только теперь и надо,
дабы объяснить другим евреям, не владеющим в степени, достаточной для
поэтического восприятия, ни одним языком, кроме русского, от какого наследия
они отказываются, пренебрегая "коль Торой" (голосом Торы или
всё-Торой) ради «всё-Пушкин» или просто культуры, переводящейся на иврит как «авода
зара[2]».
Тут есть некое
лукавство. Нельзя сказать, что М.Польский не писал своих стихов. Я держу в руках его сборник
"Жизнь одна", с моим же предисловием: «Арбатство, растворенное в
крови». Это были стихи того Первого, московского Михаила Польского. Но уже там
прозвучали слова, обращенные к другу-поэту Ивану Жданову:
«Возьми этот мир,
сотворённый по Слову из Слова
И песней своей в заповедное Слово верни».
Уже там было видно: автор
всем своим существом ощущает библейские слова о народе еврейском: «Этот народ
не числится среди других народов». И какая из этого следует трагическая судьба:
«Весь мир – Египет –
отпустил народ
в пустыню – пусть пасётся
Б-жье стадо,
где хочет. Где должно...
Чтоб прекратить
египетские казни, страх
развеяв,
чтобы спокойно спать, и
жрать, и пить
без бога – он подох. И
без евреев».
На развалинах еврейской
цивилизации Европы он обращается к соплеменникам:
«На нас с тобой иссяк
народ святой
в галуте. Вымер.
Кончился. Пресёкся.
Нас водит Б-г невидимой
рукой.
И если мы Его поймём – спасёмся».
А легко ли понять? Все
мы, приехавшие «оттуда», живем с душой разорванной на две части. И автор этой
книги, откровенно признавался, что и после совершения алии «никак не мог выйти
из ситуации раздвоенности, постоянно страдая от этого и понимая, что «успешная
абсорбция» в этой жизни – это когда человек всё же приходит к цельности, что, в
общем-то, и делает его личностью».
В глубинах иврита нашел
он Личность, которая послужила ему проводником к себе, к обретению собственной
личности, не заемной, а принадлежащей народу Книги, народу Б-га.
«На том стою. За
мною род большой.
И нет преград меж
Б-гом и душой»
«Завет троих дедов»
Такую Личность
разглядел Михаил у Ури Цви Гринберга и пошел за ним. Они шли по горбатым
мостовым гетто и по благоустроенным европейским магистралям, обсаженными
яблоньками в белых чулочках. Они прошли адским путем еврейского народа сквозь
все нестерпимые испытания, выпавшие на его долю: войны, костры инквизиции,
пытки, погромы, и предчувствие «избиения младенцев» в треблинках, освенцимах,
дахау…
«…Я видел резню.
В моём сердце погром!
Б-г!
Дай свет
беспощадный земле.
Ночи – прочь!
Подними мертвецов,
Чтоб кричали
убийцам в лицо!» ...
«Б-г!»
И автор перевода,
идущий, подобно Данту, вслед за проводником по кругам ада, становится тем самым
органистом, о котором пишет Ури Цви Гринберг:
«...И открылось мне
то,
что искал я в
пространствах беды,
под аккорды чужих
инструментов
пытаясь запеть:
по скорбящим Сиона
вздыхают органа
лады,
и о праведных Б-га
рыдает органная
медь»...
«Песнь органиста»
Истины великие, они
же неприглядные, встречаются на их скорбном пути:
«...
тем, что ваалам служили – с тех дней до креста
мы
дали понятье Единого – помнят и знают.
Но
вечно проклятия их изрыгают уста,
и
кровь их черна, и душа их от злобы – пуста,
замшелых
ваалов их вечно манит нагота,
и
идолов вновь нашей кровью живою питают»…
«Песнь Авраамовой расы»
Вот что открывается
переводчику:
«…Мы ждали
милосердия в ответ
на нашу кротость.
Книги всех народов
мы впитывали, как
пустыня воду,
ища, чего в них не
было и нет»...
«Последний итог»
И вот, что
открывается нам, пришедшим с Севера на раскаленные камни Юга:
«...Средь народов
Эдома прижаты ко дну,
Мы бессильны,
убоги, мы полумертвы...
Но сумевший
проникнуть, постичь глубину,
Обожжет своё сердце
–
Кто мощен, как
мы?!»...
«Синайский гимн»
Много, ох, много,
можно сказать, читая Ури Цви Гринберга, нам ныне живущим на Святой и Грешной
земле:
«...О, Родина, несчастная
и святая,
свои молитвы к небу
обращающая!
Перекричишь ли, с
высоких трибун болтающих
на иврите твоего
отчаянья?!»…
«Это наши
вожди...»
И нужно ли
взвешивать и гадать, кто прав в споре левых и правых, ястребов и миротворцев,
если тебя ведет неистовый Гринберг?..
«Учители народа
говорят:
Купи себе Завета
землю в жёны,
воткни в неё мотыгу
и владей.
А я вам говорю –
Земля – не блядь.
Она не продаётся.
.…………………
Господство
завоёвывают кровью.
И только так
становится святыней
земля.
И так брачуется с землёю
народ»...
«Истина одна»
Страдания
еврейского народа не кончились и на своей земле, если правят «хладноумные»,
забывшие Б-га.
«…Но невозможно
нравственность возвесть
на мусоре
предательства и срама.
Не выкормить её
среди баранов,
в хлеву и стойле...
Ей дано расцвесть
в саду господства,
где без суесловья
и на века
мы властвуем.
Где власть – опора
вдовья.
Где человека меряют
подобьем
Всевышнему –
не меркою портного
и не рулеткою
гробовщика».
«Последний итог»
И
как не было Вождя, способного вывести народ на дорогу к Храму, так и нет его:
«О, Всеблагой!
Призри на наши стоны,
Пошли вождя,
достойного короны!»
«Властелину грядущего»
Окончив Путешествие
с Великим Проводником, читающий эти строки да соберет миньян и повторит
его «Последнюю молитву», уповая на самого
Создателя:
«...Мы ведь тоже
растенья с ветвями,
преклонёнными
грузом скорбей.
Не лишай наши корни
святой,
бесподобной в тиши
предрассветной,
кровной,
выстраданной, заповедной –
той земли, что дана
нам Тобой»...
«Последняя молитва»
И, помолившись,
возьми свой автомат и догоняй товарищей. Поэт останется. Он уже указал тебе
путь, спел свою «Песнь вечную тоски непреходящей», и подвел итог своей жизни:
«...И когда в
завершенье военной страды,
полезет сикарий со
знаменем
выше и выше
на башню Давида –
увы! –
мне не стоять в
стремени
в победном строю
под небом
Иерусалима.
Но песнь мою
слышите вы?
Я с вами незримо –
ниже дна времени...
тише травы...
воды...
ниже...»
«Откуда придет?»
Перед нами не просто книга стихов, где поэт переводит поэта. Это трагедия народа и его поэтов. Если вас это не пугает, открывайте книгу и путешествуйте в глубины еврейских смыслов. Проводником был Ури Цви Гринберг. Михаил Польский поведет вас по его стопам.
***
Перепев цикла посвящён
Дмитрию Радышевскому
ВСТУПЛЕНИЕ
Когда я был небольшого роста,
но уже ходил своими ножками,
и надвигалась какие-нибудь страсти
и огорчения,
я поступал очень просто:
прикрывал глаза ладошками
от страха и смущения.
Но вот я взрослый –
и нет больше власти
нет мочи
у моих ладоней
остановить несчастье...
Даже если не прикрыть,
а вырвать очи –
не унять напасти.
1.
ПЕСНЬ АВРААМОВОЙ РАСЫ
С тех пор, как мы победили стихии огня и воды,
царями себя возомнив – с тех пор стонем:
крадётся за нами огонь – и мы горим,
вода настигает нас – и мы тонем.
Поскольку то древо и камень,
пред коими падали ниц,
повержены нами пред нашим Предвечным,
постольку
тень смерти от тех же деревьев касается лиц,
и камень любой, упираясь, не хочет в постройку.
А тем, что ваалам служили – с тех дней до креста
мы дали понятье Единого – помнят и знают,
но вечно проклятия их изрыгают уста,
и кровь их черна, и душа их от злобы – пуста,
замшелых ваалов их вечно манит нагота,
и идолов вновь нашей кровью живою питают.
Но стоит душе встрепенуться, и видим мы их
у наших колодцев, припавшими к нашей водице.
Давида псалмы просветляют их мрачные лица –
Ведь все их молитвы – от наших речений святых:
В тоске без предела –
СЭЛА!
Любя и ликуя –
АЛИЛУЙА!
И камень на камень –
АМЭН!
2.
ВЛАСТЕЛИНУ ГРЯДУЩЕГО
Оставшийся один средь беснованья
Валов морских, спасения не чает.
В бутылку он кладёт своё посланье
И море эту почту принимает.
И доставляет. Но, увы, не сразу.
Так и поэт: он посылает слово
Для человека дальнего, родного,
Несущего величие и разум,
Грядущего в лучах венца златого.
То слово есть душа, и нет в нём лжи –
Ключ нотный от симфонии грядущей,
В торжественном звучании могущей
Соединить прозрений миражи,
Давидовой постройки чертежи,
Земные выси, пропасти и кущи.
То слово есть душа моя. То слово
Ключ огненный от ужаса изгнанья,
Которым Рим отгородил сурово
Себя от нас и нас от Мирозданья.
Но слышу я из огненного гула
В душе смятенье бедного Саула.
Живу я от погрома до погрома,
И даже в ликованьи возрожденья
Один среди израилева дома
Впадаю в бесконечные сомненья:
Не станет ли смертельным для страны
Огонь неопалимой купины?
Мне не пройти и четырёх шагов
Без царского венца и облаченья,
Что в будущем сокрыты. Я готов
Войти в грядущее, и слышу пенье,
И наслаждаюсь воинской музыкой
Вблизи царя в моей стране великой.
Но ужас мой – Агага призрак в стане.
И если – как когда-то – царский меч
Вернётся в ножны, позабыв рассечь
Врага извечного – пророк восстанет,
И заглушит моления и крики
Треск разрываемых одежд владыки.
И страх меня заране леденит:
За тем Саулом не взойдёт Давид,
Но тот Саул промчится метеором,
Прочертит твердь в своём паденьи скором,
Блеснёт и сгинет... И его могила
От Тигра не отыщется до Нила.
О, Всеблагой! Призри на наши стоны,
Пошли вождя, достойного короны!
3.
ПЕСНЬ ВЕЧНАЯ ТОСКИ НЕПРЕХОДЯЩЕЙ...
Все думы наши – облака во тьме
Ночей глухих на реках Вавилона.
Все упованья – на просвет в судьбе,
На огнь святой, что от земного лона
Раздует Светозар в кромешной мгле,
И радость воцарится на земле.
Но длится ночь, и мы вопим до неба:
Довольно! Не выносит наша плоть
Плевел, камней и терний вместо хлеба...
Почто терзаешь чад своих, Господь?!
Но горе свет несущему в стране,
Томимой безысходностью страданий.
Он отнимает сладость упований
У тех, что лишь мечтают об огне.
И первый луч, пустыню озаря,
Падёт на перекошенные лица –
В них ненависть, из гневных уст струится
Ветр яростный, смертельный для огня.
И, плача, восклицает свет дарящий,
Над углями судьбу свою кляня:
Почто терзаешь, Господи, меня?!
Песнь вечная тоски непреходящей...
4.
БЫТЬ СУЩИМ В ОКРУЖЕНЬИ ОТРАЖЕНИЙ
Вино, и ты не радуешь, вино!
В кошмарах снов лишь яви продолженье.
И сердце тосковать обречено
Среди сынов безумных поколенья –
Несчастных, торопящихся упиться
Из чуждых кубков...
Как с душой провидца,
Быть сущим в окруженьи отражений?!
В крови его извечная забота
О святости давидового дома,
Народа свет, границ его оплот,
Щиты его на вражеских воротах,
И каждое движенье или слово
Таит величье царского служенья,
В котором он родился и живёт.
Непонятый. Дышать не может он
Их воздухом – их пропитавшим смрадом.
И невозможно объяснить толпе,
Что это не пиджак на нём – хитон,
Что был на муже, шедшем от Арнона,
Или на том, спустившемся с Гилада,
Иль на омытом в водах Иордана –
Осла оставил и пошёл себе...
Сквозь время, замыкающее круг,
Сквозь время, изогнувшееся гадом...
И вдруг очнулся здесь... сегодня... рядом...
Среди несчастных – сам сплошная рана,
Очнулся вдруг...
Быть сущим в окруженьи отражений.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Что там в грядущем?
То, что в прошлом зрело.
Во тьме преданий будущим живу я.
И песнь моя сожжёт сердца, как пламень.
СЭЛА!
АЛЛИЛУЙА!
АМЭН!
ЦИКЛ
«ПО ПРАВУ МАТЕРИ, СЫНА И ИЕРУСАЛИМА»
1.
Бьётся, бьётся
родная, стеная, скорбя:
сколько жарких
ночей я хотела тебя,
девять лун я под
сердцем носила тебя,
как же ты
потерялся, кровинка моя?
Где вы кудри,
обнявшие чёрной волной
лик твой милый,
улыбку сияющих глаз...
Ты счастливый
однажды с прогулки пришёл,
и сказал: ты не
знаешь, родная, какой
весь в закатных
лучах город наш золотой!
по зелёным холмам
мы бродили сейчас,
Я устал, но мне так
хорошо!
Я застлала постель
белоснежным бельём.
Ты уснул. Я
легла... Мы с тобою вдвоём...
О, волшебная ночь,
свет любимых очей –
сладкий плод моих
первых ночей.
Но ничтожная пуля
тебя отняла...
Хватит! Память
навеки хранят зеркала,
как ты входишь –
хозяин – в заждавшийся дом
со словами: родная,
шалом!
2
Сын, ты пал смертью
храбрых, погиб как герой,
жар земли утолил
своей кровью живой
на подъёме в
столицу. Она твоя мать
как и я. Я должна
тебя ей передать
навсегда – на
подъёме в столицу,
там, где свет
невечерний струится.
Сын, ты пал смертью
храбрых, погиб как герой...
Кто вернёт мне тебя
из могилы сырой –
колыбели твоей, кто
теперь твой сандак,
мой единственный! –
Пепел и мрак.
О, когда бы я знала
дорогу к тебе –
всю бы кровь отдала
благодарна судьбе,
чтобы вечно
свиданию длиться.
Но начало твоё –
это лоно моё,
а конец – на
подъёме в столицу.
3.
Столица мира, чья
она? Моя
и сына моего. Он
плотью с нею слился.
И кровь его – она
теперь её.
Она невестка. Сын
на ней женился.
Он с ней одно –
навеки – потому,
что был дитя любви
и движимый любовью...
Не обращайте в воду
кровь сыновью.
Земли святой ни
пяди – никому!
А вы, о други сына
моего,
вы поклялись над
телом, над могилой
прогнать араба и
сломать мерило
делящих то, что
Б-га одного,
и светлых ангелов
его. И сына.
4.
О, если бы сквозь
прах, политый кровью
проник наш слух, и
мы б понять смогли
его тоску, любовь
его сыновью:
"Я здесь
навек. Я не отдам земли.
Теперь я прав
бессмертной правотою.
Я с нею пал. Но,
если б снова жить,
я б всех собрал,
кто был тогда со мною,
чтоб град святой
навек освободить.
Я жив, покуда этом
город с вами.
Ваш путь к его
вершинам – это я.
Пока вы в браке с
этими горами,
не тщетны молодость
и смерть моя".
5.
Сквозь ночные
рыданья
Услышала сына
родная,
И вдруг стало ей
ясно,
Что длятся сыновние
дни.
Он и город одно,
Вот он сын её
Йерушалаим,
Милый мальчик,
кровиночка –
Град на сыновней
крови.
Мы взойдём в этот
град
И куда бы ни
бросили взора –
Это всё царь Давид
с сыновьями,
Поэтому свят
И велик и сердечно
любим
Ослепительный
город,
Юность вечная сына,
Цена невозвратных
утрат.
То столица
Всевышнего,
Наша бессмертная
мать.
То Давида венец,
Чтобы вечно над
миром сиять.
6. СВИДЕТЕЛЬСТВО ЛЮБВИ – СТОЛИЦА МИРА
Бесподобная! Как
хороша!
Ныне – предана.
Осиротела.
Позабывших тебя не
зови.
И моя помертвела
душа,
И в сосуд
беззаветной любви
Превращается тело.
Память любящих так
коротка,
И с уходом печали
слабеет.
Ты, родная, не ею
крепка.
Слышишь – тело моё
Стало звонкою арфой
твоею
Жилы-струны поют,
Когда к ним
прикоснётся рука.
Струн таинственных
звон –
Не измене – любови
старинной,
И пророчество тем –
Безмятежным на
радость врагам.
Я молюсь за тебя,
Твоего лучезарного
сына:
Да воспрянет Сарон[3],
Как восход,
озаряющий Храм.
1.
Алтари Илии, а
вокруг огоньки-анемоны...
И присел наш
Кармель,
чтобы город
вскарабкаться мог.
Илия! Илия!
Снизойди на
кармельские склоны.
Этот город–гора
твой земной
величавый чертог.
Перья ангельских
крыльев –
дома разметались по
скалам...
В предзакатном огне
хороша и тепла и
легка
Хайфа, милая Хайфа
–
святого ревнителя
слава –
здесь вознёсся
пророк
и склонились пред
ним облака.
Брат Кармеля –
Хермон
с его снежно-седой
головою...
Но и тот и другой –
отраженье горы
Мориа
и Столицы в
горах...
Мы б давно уже,
Хайфа, с тобою
захлебнулись в
волнах,
если б нас не
держала она.
2.
Я взываю к тебе: О,
наш отче, провидче, пророче!
Снизойди на Кармель
–
анемоны здесь
радуют очи,
И горит моё сердце
тебе маяком среди ночи,
Словно жил в твои
дни –
без тебя мне
стократ одиноче.
Ты не мог его
знать, Илия,
всё же – твой это
город,
что восходит на
древний Кармель
по уступам
скалистым.
Помолись за него –
то не твой ли
пророческий норов
Воплотился в
характере города горцев-поморов?
И когда ты расстаял
ракетой
средь звёздных
просторов –
Потянулся и он за
тобой - и взывает неистов:
"– Не хочу в
небеса!
Крепко к скалам
привязаны ноги.
Ты ко мне снизойди!
Посмотри же, я весь
пред тобою:
Ты не знал в твои
дни, что бывают такие дороги...
Не хочу в небеса!
Напророчь мне
земное, морское.
Пусть я буду
началом моста
от Кармеля к
Хермону
К переходу от нас
до великой реки Авраама –
До Евфрата,
где были забыты
отцовские боги...
О, гневись, Илия,
жги сердца!
И
к небесному лону
Возноси наши ясные
очи навстречу рассвету!
Видишь, юность
зажгла свои ночи
как лава вулкана,
И зажглись на
кармельских лугах
огоньки-анемоны".
Так кричит город
Хайфа,
возносит моленья и
стоны...
Но высоко сидит
Илия
и не слышно ответа.
3.
Моё тело несёт твои
узы,
пленённый народ,
и талит,
соскользнувший с пророка,
покров моих плеч:
он исчез в небесах,
не слышна среди нас
его речь,
но огонь его здесь
–
у прибрежных
мятущихся вод.
Он взирает с небес,
его очи за каждым
следят.
И печать на устах.
Ему ясно в небесной
дали,
Что народ его
жив...
Но ваалам как
прежде кадят...
Значит, есть и
пророк,
сохранивший огонь
Илии.
Упокоен в небесных
чертогах священников род,
что в горячих
молитвах тебя, Илия, воспевал
в тёплом свете
своих синагог на исходах суббот.
Так пойди к ним,
пророче,
явись –
пробуди,
призови
обернуть свои взоры
к Кармелю,
что б каждый узрел
–
есть один,
кто замученных
братьев воспел.
Почему вы не с
нами,
родные мои!?
1. ПО ПУСТЫНЕ БРЕДЯ...
Никогда и нигде не
был я одинок, как
в Тель-Авиве у моря
сминая песок. Как
На иврите галдящий,
спешащий народ – как
стал он мне
неродным.
Только грёзы мои
словно млеко и мёд сот:
вижу Дом на Горе,
освящённый народ вот.
и толпа моей песней
колеблет небес свод.
Крест упал – на
гумне молочу им!
Современник времён,
что прошли и пройдут – тут.
Жду Завета в
пустыне и это пою тут.
На Синае стою, и с
Навином в строю тут,
с женихом и
невестой иду под хупу тут –
Под хупу
Пресвятого... единственный гость тут.
По пустыне бредя
меж закрытых дверей тут...
2. В ПРОСТРАНСТВЕ МЕЧТЫ
Вот из бездн из
теснин восстаю
И пою на просторах
мечты:
Воплотился
пророчества стих!
А вокруг суета и
возня
Их, живущих
заботами дня,
Их, насмешников
вечных моих,
Истоптавших
просторы мечты.
3. ИБО...
Не омылись в тебе,
Иордан.
Не простёрлись к
Святая Святых.
Не помазаны были
На власть
На могиле
Давида-царя.
Песнь Арнона забыта
у них,
И душа у них не
сотряслась...
1948
ИЗ ЦИКЛА «В СТРАХЕ ПРОРОЧЕСТВА»
ИЗРАИЛЬ БЕЗ ГОРЫ
Не несите вы флаги
в Эйлат
к Тростниковому
морю –
Им там не устоять.
О, вы бросили,
предали вашу священную Гору,
Гору-мать.
Вас не примет как
равных никто –
вы ничтожные люди
Без опоры-Горы.
А народы, к Горе
прилепившись, заводят пиры!
Тайна мощи и славы
её вас спасала в галуте...
Ненавистники ваши
твердили, что вам она мать,
Ибо песни царей
ваших в трауре и в ликованьи
Продолжают её
прославлять.
Без величья Горы,
что великим считать
в мирозданьи?
Если Север отнять,
треугольным
останется мир.
Если вынуть Восток
–
это будет не мир.
А Израиль, лишённый
Горы, –
не
Израиль.
МСТЯЩАЯ МАТЬ
О, бегите к родимой
наверх,
стройтесь, роты,
рядами!
К бою все
колесницы,
мечи,
топоры!
И да грянет любовь
гимн свой яростный
ей над стенами! –
Прежде чем
изведётся она в ожиданьи от горя,
Прежде чем
прокричит вам Столица:
О, почто мои дети
забыли меня у последнего моря!
Поспешите!
Не то ваша
Мать-Мориа,
словно
рассвирепевшая львица,
Изобьёт вас
десницей
Горы!
И восстанет на крик
беспощадный
громадный владыка.
Сам Вс-вышний
поставил его
вечным стражем
вершин.
Распластался по
скалам.
В упор его взор.
Не узреть его лика.
Позабывшим,
предавшим Столицы величье и славу
Приговор
изречёт исполин.
И обрушатся горы,
исторгнув кипящую лаву
На ладони долин.
Где вздымались
вершины,
нет суши,
лишь волны
морские...
Нет земли у
Израиля,
нет...
На семидесяти
языках мир об этом вопит.
И
серпам-полумесяцам
наши
подставлены
жалкие выи.
От крестов меркнет
свет.
И Давидов не
высится щит.
ПЕСНЬ О РАБАХ РАССУДКА
И МУДРЕЦАХ СЕРДЦА[4]
Рассудку неуютно в
небесах.
Хоть он и
расторопен и прилежен –
Лишь мудрость
сердца на златых весах,
и ею этот мир
уравновешен.
Чертог рассудка
устоит едва ль
и пред лучиной –
вмиг заполыхает.
Но даже огнь, что
пожирает сталь
бессилен пред
мечтами, что витают
в небесных высях,
или обитают
в глубинах духа,
где светла печаль.
Рассудочность
обходится без грёз,
страшится всхлипов,
избегает плачей.
На ложе сна в тоске
своей горячей
Не закричит и не
проронит слёз,
несвойственных душе
её незрячей.
А мудрый сердцем
плачет в снах своих.
Бесхитростны души
его стенанья.
Лишь с плачем
обретается познанье
тоски смертельной
всех путей земных –
меж радостью и
горем, меж молчаньем
и словом,
отливающимся в стих.
Дорога сердца – в
мире озарений,
где ткутся ризы на
пути земные
из райских птиц, из
теней, из сиреней
воздушные,
небесно-голубые...
ИЗ ЦИКЛА «ИЗ ПОЭЗИИ НЕОДОЛИМОГО СТРЕМЛЕНЬЯ»
1.
Если собрать на бумагу слова, что омыты слезами,
и разослать – кто получит, прочтёт и заплачет.
Только почует ли
сердце за теми словами
весть о Грядущем,
живущем в молитвах горячих?
И возродится ли в
тех, кто привыкли к изгнанью,
радость благого
стремленья и дар упованья?
Это извечная высшая
тайная сила –
сквозь унижение
слышать грядущего гомон,
слёзы смертельной
тоски обращая в чернила,
чтобы канон
настоящего был ими сломан.
Слово, вошедшее в сердце,
причина отваги:
Пуля, костёр,
гильотина слабее бумаги.
Верю как тот,
уцелевший в кораблекрушеньи,
в то, что бутылка
с последним
предсмертным посланьем
к людям придёт,
одолев океана волненье –
песнь на крови –
слово истины и пониманья
вспыхнет в грядущем
последней
неслыханной новью:
вечной любовью,
Завета священного кровью.
2.
Океан – это цель и
причина стремления вод.
Человек – это цель
и причина стремления крови.
Через пропасти ада
стремление это ведёт.
Никакое проклятье
движения не остановит.
Даже время пронзают
благого стремленья
лучи.
Легионы мечей,
заостренных для
смерти замаха
убоятся его, как
дрожащий в кромешной ночи.
Только сердце,
взалкавшее света,
не ведает страха.
Потому что ничто не
спасёт –
ни дворец ни тюрьма
от тоски
беспредельной –
печального жизни
итога.
Лишь в стремленьи
святом
не страшна нам
кромешная тьма
наших дней,
только в нём
безупречного духа
дорога.
Лишь оно избавляет,
спасает от ям и
сетей,
что сплело для души
наше время
из страха и тлена,
и выводит из плена
скорбящие души
детей
к лучезарному лику
Предвечного,
благословен Он.
Только тот и
блажен,
чьи уста каждый
час, каждый миг
петь готовы
стремленье,
и мудростью воображенья
видеть цель.
Не коснётся
отчаянье их
даже в водах
безбрежной тоски,
и в предсмертном
томленьи...
Только в этой
спасительной тяге и жив Всеблагой.
И на смертном одре
не остыть от того же накала.
Лишь она избавляет
от страха Вселенной пустой
без конца и
начала...
Поскольку конец и
начало
в том священном
стремленьи,
что искони нас
окрыляло
сквозь томление
буден
с безумною их
маятой.
3.
О, Б-же! Ты – Мера
всех мер, Ты – судей Судия!
Всегда
на ступенях меж небом и бездною я.
Не
дай мне скатиться, мой Пастырь, Надежда моя,
ведь
внятно Тебе моё сердце, Отец бытия,
где
всё преходяще: мой дом и мой сад за окном,
чьи
ветви сплелись надо мною тенистым шатром
и
дом утонул в их тенях, перевитый плющом...
В
раздумьях моих сокровенных я весь пред Тобой
на
ложе моём – на алтарь вознесённый судьбой
пред
Ликом Твоим, словно жертва за всё бытиё.
Прими
же её. Да святится же Имя Твоё.
Весна 1956
Цикл Три песни о пропавшей дудочке
1
А на родине моей
той... ручеёк
сквозь сиреней
белые и лиловые кусты!
И детские радости
мои так просты –
ноги холодит вода и
нежит песок!
Только
всплески-всхлипы, и опять тишина...
Только рыбки
стайками – лучшая из потех.
Но как ни стараюсь,
не ловится ни одна,
рассыпается под
водой рыбий смех!
Как любил я чистый
тот ручеёк,
белую, лиловую сирень
и песок!
И под вечер сердца
невольный стук,
словно трепет
птицы... И всюду Б-г,
эту твердь
творящий, и звёзды впрок!
2
Застрекочет
кузнечик о жизни своей,
затаённой средь
буйно цветущих полей,
скрытой в дуплах
дерев, источающих мёд,
там, где в сумерках
птичий крикливый народ
усыплён
стрекотаньем, которым поёт
мой кузнечик...
А в воздухе мята и
нард...
Перья облачных стай
обагряет закат...
Спит кузнечик...
Но сердце объято
тоской:
вот придёт
властелин поля этого – гой,
схватит камень –
и в лоб меня –
ой!
С окровавленной к
маме вернусь головой:
– там кузнечик...
не плачь надо мной!
Поле росами
плакало, также как я,
Трепетало сердечко,
рвалось в небосвод!
...У отца ни
кузнечиков нет, ни полей...
Подарила мне
дудочку мама моя:
и кричу, и рыдаю на
ней.
3
Неразлучен был с
нею в семье и в пути,
И ночами спала у
меня на груди.
Но от пятничных
свеч до субботних огней
Прятал дудку,
вздыхая по ней.
Был в ней белый и
синий и розовый цвет...
Запах крашеной
жести вдыхать я любил:
слаще мёда и нарда
в кувшинах златых.
Словно певчая птица
в ладошках моих...
Как-то вечером в
поле молился... В ответ
затрещал мой
кузнечик, и я затрубил!
И заслушались травы,
букашки земли!
Только вдруг – тот,
чьё поле – зашёл со спины,
И удар... И валяюсь
в пыли...
Вот и всё. Больше
дудочки нет.
Эпилог:
К пределу грёз
Иду туда, где
светится корона,
звучит Машиаха
шофар.
О, жизнь моя!
Мой дар...
Иду не сам.
Ведёт меня
Вс-вышний по полям.
Но отдыха в них
нет...
Удар, удар –
И вот упал,
И не исчислить
бед...
Как ветвь под
тяжестью плодов,
срываюсь в прах.
И сатана с вопросом
на устах:
Ты не устал?
Иду туда, где дом,
туда, где Храм,
хлеб, молоко, лоза,
олива там,
и страсть к
пурпурно-золотым стихам.
И кровь заката за
моей спиной,
и золото рассвета предо мной,
Кедрон под звёздной
бездною ночной,
луна и свечи...
И я встаю,
вплетая голос мой
в колодцев речи.
Я умер здесь, но не
сошёл с пути.
О, песнь! К пределу
грёз меня веди.
Из книги "Анакреон на полюсе скорби"
1.
Своими руками
сломали оковы,
До неба достали и
выше готовы,
Но ключика там не
нашли золотого
От счастья земного.
Баюкали мамы:
проснёшься, и вот -
Коза золотая у наших
ворот.
Богатство и счастье
она принесёт.
Но что-то коза не
идёт...
Пара пришла вороных...
2.
Еле-еле плетутся в
пыли
вороные. Везут
осторожно...
Саван белый пошит,
и могильщик стоит,
и одна только
смерть непреложна.
Сгнили Анакреон и
Сократ. Но их
душ бессмертье – в
посмертной лире...
Но я ставлю живых в
этом скорбном мире
над бессмертием
книг.
3
жизни духа в
загробной мути.
Грош цена вам за
ваши речи.
Выбираю живое тело.
С вашей вечностью
не сравнится
ноготок моего мизинца.
Наслажденье моё
простое –
после бани в
сорочке белой
рядом с кружкою
запотелой...
В вашей вечности
есть такое?
Грош цена – не
постигли сути.
Тайна наших
скорбей, поверьте,
и секрет нашей
жажды жизни –
в непреложности
смерти.
4
Муж познает жену и
жена понесёт.
В материнском тепле
созревает их плод –
их продлённая
сила...
Вскоре в мир он
войдёт,
где уже его ждёт
могила.
И застонет жена,
и увидит супруг
кровь и
новорождённое тело.
Если б даже без мук
–
она плакать должна
на кровати
родильной белой.
5.
Во семидесяти
языцех ужасней нет
слова «смерть»
рядом с именем твоим.
В любом ликованьи
её тень,
и от песен весёлых
грустно мне
на б-жьей земле.
Это просто и ясно
как белый день:
мертвец спускается
в ад, во власть
червей... А живой
дома ложится спать.
Сырая земля его
ждёт как мать.
И ямы разверста
пасть.
В объятья любимой
от неё не сбежишь,
и нет корабля на
Таршиш.
Мертвеца замуровали
и пошли прочь.
Нам день и свет,
ему тьма и ночь.
И мы теперь
закусить не прочь,
едой смиряясь с
бедой...
Хорошо на земле, а
не под землёй,
кормясь от груди её
большой,
как лишь
может
живой.
6.
Людям грустно –
ведь конец их - тлен...
Как прожить,
предчувствуя его,
в ужасе меж «будет»
и «прошло»?
Сладостна наивность
среди стен
отчих... Но упрямо
за порог
тянет молодых -
таков закон
ужаса меж «будет» и
«прошло».
Ах... Медовых
девять лун всего
нежимся внутри – и
с кровью вон –
в ужас между
«будет» и «прошло».
7.
Скажите, есть среди
счастливых,
кто о кончине не
заплачет?
А плачущий на скорбной
ноте,
не рад тому, что он
живой?!
О, как нам дорог
час любой,
с его мольбой и
суетой,
в последнем нашем
хороводе
в глуши земной.
8.
... а в сиянии дня
раскалённая Смерть
всё-равно, что
свеча перед солнечным ликом,
для того, кто вчера
был в смятеньи великом
перед ликом Её, что
сияет в ночах.
Белым днём хоронить
несерьёзно почти:
с сундуком этим
чёрным кому по пути?!
И покуда шагаем
своими двоими - не беда.
Хорошо нам идти.
Мы в бессонных
ночах приближаемся к Ней.
Содрогается плоть,
как раздувшийся труп
лошадиный... И тело
от пяток до губ
ощущает несчастье
вблизи.
Если лёгким
прокуренным больно дышать...
Если тело измаялось
от метастаз...
Телу хочется встать
и уйти... Но куда?
Элифаз! Где же ты,
Элифаз?
9.
Соглядатай незрим и
тих,
что стоит над плотью
любой:
рок с моноклем в
глазнице –
твой
Мефистофель.
Ест твой разум и
пьёт твой дух
как маньяк.
А на полюсе скорби
– пир:
то самцы и самки
гурьбой
глушат тризной
сердечный стук,
как футляром
брегета бой.
Ждут –
Маэстро прибудет сам,
и сыграет им
отходняк –
тьмам и тьмам их,
и тьмам и тьмам,
тьмам и тьмам...
10.
Лишь один не
согласен! Ревёт потому,
словно ливень
ночной в водостоке трущоб.
Лишь один
протестует! – мальчишка, дурак...
Кличет Б-га,
который подарит ему
блага мира. И
кончится страх.
Но и блага
бессильны - до дна своих дней
каждый помнит о
смерти своей.
Пока роется яма и
ладится гроб,
полной радости лик
не открыт никому.
Лишь один,
словно бык,
наклоняет свой лоб:
-
мммууууууууууууууууууууууууууу..............
1926
ЦИКЛ "РЕЧЬ
КУЗНЕЦА И ЕГО СЫНОВЕЙ"
1.
Речь кузнеца: «От
отца и от деда мой дар –
этот огонь – его
золото, пурпур и жар.
Но не звезда, что
сияет среди облаков. –
Молот стучал,
словно сердце, взамен его слов. –
Мальчиком я то и
дело бежал со двора.
В пуговки-пробки
меня не манила игра.
И не выстругивал
дудочек из тростника.
Не подбирал для
игры ни листка ни сучка.
Б-г разливал своё
золото-солнце с небес –
видно, не жара не
жалко ему, ни огня –
словно металл
разливающий в формы кузнец.
Кузня железом
горящим манила меня.
В маминой печке
любил я уютный огонь,
и огонёк, что у
дедушки тлел в чубуке.
Папа с багровым
лицом над горнилом стоял,
будто бы тень
Непрестанно Кующего Свет.
А наковальня - она
холодна и мощна.
Молоту-жару-огню не
подвластна она.
Раньше не знал я,
увы»...
То рассказ головы
кузнеца...
Головы...
2.
Черных воронов на
кровлю слетелся хор
хлопотать, да
ковылять, да криком кричать.
Что там празднуют
орущие "невермор"?
над горнилом и
мехами что отмечать?!
Крыша кузни им тепла
и мила как мать,
в море крыш
заснеженных такой не сыскать...
Потому-то вороны
пустились плясать –
помню это с
детства... Но с коих пор
дым над чёрной
кровлею злой золой
белых голубей стал
пятнать-глотать?!
Круг за кругом,
круг за кругом, через дым-дым...
Будто там за дымом
есть еда им.
С детства дым и
голуби надо мной...
Слово его сына, что
сгорел с Купиной.
3
Меч, что из кузницы
вышел, вошёл в кузнеца.
Стынет горнило, но
сын уголёк уберёг.
Он раздувает
погасшее пламя отца.
Пышет железо огнём,
как зарёю восток.
Клятвой взошло его
слово над этим огнём:
– Сделаю то, что не
сделали дед мой с отцом:
праведный меч и
доспехи на грудь и оплеч –
как во дни Судей,
когда угрожал Голиаф!
Б-же, дай сына –
наследника веры и прав.
Древний наш меч и
доспехи наследует вновь!
...Сын кузнеца.
Его речь.
Его
слёзы и кровь.
4
Унаследует сын: он
продолжит подковы ковать,
чтобы недругов рать
беспощадной
стопой растоптать.
И горнило всё то
же, всё тот же в нём меч раскалён.
Закалён. Заострён.
И твой долг не забыт, Вавилон.
Тем мечом, рассекая
хамсин от долин до вершин,
мы вернём-обретём,
что Превечный велел Властелин.
И на б-жьих путях,
как прекрасны стопы твои сын,
Среди троп,
что струятся с вершин ремешками
тфилин.
Песня вбита в
клинок.
С нею сын восстаёт из теснин.
Зеэв Султанович
ПОДАРОК ЛЮБИТЕЛЯМ ПОЭЗИИ
С поэтом-переводчиком
Михаилом Польским мы знакомы уже несколько лет. В Иерусалиме есть Дом наследия
великого израильского поэта Ури Цви Гринберга. Мы познакомились в мастерской
поэтического перевода при этом Доме, которой руководит известный поэт и
переводчик поэзии, редактор «Иерусалимского Журнала» Игорь Бяльский. Веду в
этой мастерской тему, посвящённую поэзии Ури Цви Гринберга.
Михаил, так же как и
другие, пришёл в мастерскую, чтобы познакомиться с незнакомой ему доселе
поэзией, глубже проникнуть и проникнуться еврейской культурой во всей её
многогранности, и кроме того, совершенствоваться как переводчик. Могу сказать,
что на моих глазах Михаил рос именно как переводчик. Его переводы наполнялись
всё более глубоким пониманием ивритского текста, его еврейского содержания,
сохраняя драматизм и внутреннее напряжение, столь свойственные Поэту.
Это с одной стороны. А с
другой, несомненно, делается большая работа, чтобы с точки зрения русского
языка и русской поэзии это было на самом высоком уровне. Труд этот очень не прост,
но здесь мы видим успех.
Несколько лет
интенсивного углубления, приближения к тем духовным источникам, из которых
черпал и сам Ури Цви – и не только на занятиях нашего семинара, но, как мне
известно, и на традиционных регулярных занятиях в синагоге... Можно сказать,
что родившиеся в результате переводы – это наиболее яркий символ того, что
произошло и в душе и в жизни, и в работе самого переводчика.
Добавлю ещё, что являюсь
членом жюри фестивалей памяти великого Поэта, проводимых Домом наследия под руководством
легендарной его основательницы Геулы Коэн и в присутствии вдовы Ури Цви Ализы
Тур–Малка. Михаил по праву стал его лауреатом.
У каждого переводчика
своё понимание, своя точка зрения, своё ощущение... В данном случае все мы
стали свидетелями счастливой встречи двух близких по духу и творческим
убеждениям поэтов, встречи, подарившей любителям еврейской поэзии на русском –
Ури Цви Гринберга – гения еврейской поэзии на иврите и идише.
ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ
Переводы осуществлены в
процессе работы семинара переводчиков при иерусалимском Доме наследия Поэта,
основанном и руководимом Геулой Коэн. Руководители семинара Игорь Бяльский, рав
Зеэв Султанович, д-р Велвл Чернин, Инна Винярская. Сердечно благодарю
руководителей и участников семинара, открывших для меня великого Поэта и
высказавших немало ценных замечаний во время обсуждений на семинарских
занятиях.
Для связи с автором:
mich.polsky@gmail.com
+972-54655164; 972-29968118,
Михаил Польский
Представленная подборка в
основном взята из книги «Ури Цви Гринберг на русском и другие произведения»
Издание второе. Издательство «Э.РА», Иерусалим-Москва, 5771\2010
Книгу можно приобрести у
автора. Подробности:
http://jerusalem-temple-today.com/for/viewtopic.php?p=6674#p6674
Примечания
[1] Оригиналы, аудиокомментарии и обсуждения:
[2] авода зара – чуждое служение, идолопоклонство
[3]
Сарон или Шарон
- плодородная долина <…> между Кейсарией и Яффой. Еврейские
земледельческие поселения. (Словарь Брокгауза и Эфрона).
[4] Перепев посвящён Инне Винярской.
Комментарии:
Михаил Польский
Ткоа, Израиль - at 2013-05-21 08:16:58 EDT
На портале Игоря Бяльского "Иерусалимская Антология" создан сайт, посвящённый переводам Ури Цви Гринберга на русский. В разделе мы стремимся собрать все имеющиеся в сети переводы великого поэта. Сайт регулярно пополняется новыми переводами, в том числе появляющимися в процессе работы семинара переводчиков при иерусалимском Доме наследия Поэта. В работе семинара можно принять участие дистанционно, поскольку после каждого заседания публикуется текст для перевода и аудиокомментарий к нему на русском.
http://www.antho.net/uri-zvi-greenberg/index.html
Михаил Польский
Ткоа, Израиль - at 2011-12-17 22:53:48 EDT
"Янкелевич
Натания, Израиль - at 2011-12-06 11:31:57 EDT
Уважаемый Михаил, прекрасные переводы. Я давно искал, но всегда попадались только отрывки. Сначала я просто натолкнулся на фразу "Самообман предшествует резне", с этого и начался мой интерес к творчеству Гринберга. А Вам еще и посчастливилось знать его лично.
Только вот Вы пишете Елене Бандас: "Для подобного отзыва в наше время требуется, к сожалению, не только художественный вкус, но и гражданское мужество". Честно говоря, я не понял, о каком мужестве для отзыва идет речь?
Еще раз спасибо за ваши переводы. Буду ждать новых публикаций."
Ув. г-н Янкелевич. К сожалению, я не знал Гринберга лично, с чего Вы взяли? А по поводу мужества - я же там дал ссылку:
http://www.russiandenver.50megs.com/fascism_jew_polski_skepsis.html
Почитайте...
Янкелевич
Натания, Израиль - at 2011-12-06 11:31:57 EDT
Уважаемый Михаил, прекрасные переводы. Я давно искал, но всегда попадались только отрывки. Сначала я просто натолкнулся на фразу "Самообман предшествует резне", с этого и начался мой интерес к творчеству Гринберга. А Вам еще и посчастливилось знать его лично.
Только вот Вы пишете Елене Бандас: "Для подобного отзыва в наше время требуется, к сожалению, не только художественный вкус, но и гражданское мужество". Честно говоря, я не понял, о каком мужестве для отзыва идет речь?
Еще раз спасибо за ваши переводы. Буду ждать новых публикаций.
Михаил Польский
Ткоа, Израиль - at 2011-12-06 10:30:38 EDT
Благодарю Вас, Елена за точную характеристику этих стихов. Для подобного отзыва в наше время требуется, к сожалению, не только художественный вкус, но и гражданское мужество. Вот здесь, например, ругают последними словами и Гринберга за стихи и меня за переводы:
http://www.russiandenver.50megs.com/fascism_jew_polski_skepsis.html
Елена Бандас
Израиль - at 2011-11-19 09:53:57 EDT
Прекрасные - мудрые, глубокие, страстные стихи. Замечательно мастерство переводчика. Истинная поэзия. Большое спасибо!