©"Заметки по еврейской истории"
декабрь  2011 года

Артур Штильман

Из книги воспоминаний «Москва, в которой мы жили»

(Продолжение. Начало в № 19(122) и сл.)

Небольшое предисловие ко 2-й части

Некоторые друзья честно предупреждали меня по прочтении всего текста воспоминаний, что мало у кого из возможных читателей это может вызвать интерес. Возможно это и так, хотя полученные отзывы говорили о другом. Но что-то движет нами в желании рассказать о себе и об эпохе – устрашающей и замечательной, потому что она была связана с нашей молодостью, а всё, что с ней связано – сегодня прекрасно!

Итак...

1

БОИ НА ПОДСТУПАХ К КОНСЕРВАТОРИИ

Долго кататься на новом велосипеде, объезжая друзей и знакомых, однако, не пришлось. Недели через полторы после окончания школы нужно было подавать документы для поступления в Консерваторию. Это оказалось делом хлопотным и непростым. Нужны были многочисленные «справки», нужно было явиться для прохождения медицинского освидетельствования и рентгена в один из корпусов Университета на Моховой. Одним словом, оказалось, что простая подача документов сопряжена с большим количеством трудностей, о которых никто не имел понятия. Но самая важная преграда открылась совершенно неожиданно, и её следовало преодолеть в кратчайший срок.

Профессор Цыганов (1903-1992)

Как-то, во время одной из репетиций с Цыгановым в Консерватории, он, сидя на диване рядом с моим отцом спросил: состою ли я членом Комсомола? Отец сказал, что нет, не состою. Тут Цыганов прервал меня и возбуждённо сказал: «Ты с ума сошёл! Тебя же не примут в Консерваторию! Сейчас же отправляйся в ЦМШ и выясни там, когда и кому ты должен подать заявление о приёме в Комсомол. Сейчас же! На сегодня всё! Иди скорее!»

Дело было в том, что я не вступил в Комсомол не по каким-то, немыслимым тогда идейным соображениям, а просто по стечению обстоятельств. Наш класс начали принимать в Комсомол осенью 1951 года. Я тогда сидел дома по поводу своей «юношеской гипертонии» и в тот общий набор не попал. Потом мне никто не напоминал об этом, всё это вроде бы забылось, если бы не столь тревожный вопрос Дмитрия Михайловича. Он и вправду был так взволнован, что только тут я понял, что дело обретает серьёзный оборот, и надо действовать как можно скорее.

Весь приём в Комсомол носил совершенно формальный характер: уже через неделю Райком «утвердил» мою кандидатуру. Никто из членов строгой комиссии, состоявшей из весьма перезрелых комсомольцев, даже не взглянул на меня и не задал вопроса - отчего это я так запозднился со своим «приходом в ряды»?

Это мне совершенно ясно дало понять, что никто серьёзно там не воспринимал ни меня, ни моё присутствие или отсутствие в этой организации. Тем не менее дело было сделано и теперь в анкете для поступления я честно написал: член ВЛКСМ.

Другую проблему разрешить было много труднее: у меня катастрофически не хватало знаний по гармонии и умения играть на рояле «гармонические задачи» с модуляциями в разные тональности. Увы, в последние годы у нас в школе были исключительно слабые преподаватели. Они часто менялись, но и те, что остались преподавать этот предмет просто не умели. Несколько недель пробыл в школе превосходный педагог Блюм, - из «Мерзляковского училища». Но вскоре его сократили (возможно, что из-за его фамилии) и мы остались совершенно без профессиональной помощи. Люди, преподававшие этот предмет, были исключительно милыми и интеллигентными, но это ничего не прибавляло к их неумению преподавать гармонию.

Мой отец хорошо знал одного из ведущих профессоров Консерватории по гармонии - Семёна Емельяновича Максимова, который рекомендовал для меня в качестве платного репетитора своего бывшего ассистента на «национальном отделении» Консерватории. Так как это отделение было недавно упразднено, то вместе с ним был упразднён и его ассистент. Это был скромный еврей лет сорока с небольшим, безработный, очень милый и весьма сведущий в экзаменационных делах. Он отлично подготовил меня к экзамену по гармонии и научил за короткое время всем премудростям игры на рояле гармонических задач. Остальные экзамены беспокойства не вызывали, но тень Трошина витала над нами всеми, кому грозил изначально «неуд» по истории СССР из-за нашего, совершенно неудобоваримого для него происхождения и фамилий. Понятно, что с двойкой по любому предмету стать студентом было невозможно. Но это было пока ещё в будущем. Начинались экзамены, естественно, с прослушиваний по специальности, а потому и все силы следовало приложить для максимально-эффективной подготовки.

***

За несколько дней до экзамена по специальности я совершенно физически обессилел. На предпоследней репетиции Цыганов это, конечно, заметил и сказал мне, чтобы на следующий день я вообще не прикасался к скрипке, а только бы немного гулял и ел шоколад - хотя бы съел одну коробку конфет (он сам любил сладкое, и совет этот дал не без некоторого удовольствия). Через день я должен был придти к нему для последней репетиции, но он взял с меня слово, что заниматься дома я до того не буду. Мне всё это казалось огромным риском, но его опыт полностью себя оправдал.

Через день я пришёл на последнюю репетицию почти что свежим, уверенно исполнил всю программу без предварительно разыгрывания, и ушёл домой, провожаемый добрыми напутствиями своего профессора. Он лишь рекомендовал мне поиграть вечером «вполноги» один час, чтобы проверить самые трудные места в Каприсах Паганини.

Итак, настал день приёмного экзамена по специальности. Он проходил в 42-м классе-аудитории на четвёртом этаже. Там была небольшая эстрада. Говорили, что именно в этом классе в 1934-м году имела место историческая встреча Яши Хейфеца со студентами Московской Консерватории.

Когда я вышел на эстраду, ко мне обратился председатель жюри профессор К.Г.Мострас. Он попросил сыграть только две части из Партиты ре-минор Баха и дал точные инструкции относительно сокращения повторений. Едва я начал играть, как в аудиторию вошёл ректор Консерватории А.В.Свешников. Этот его случайный приход на приёмный экзамен оказался для меня редкой удачей. Я сыграл две части баховской Партиты с максимальной сосредоточенностью и глубиной, на которую был способен. Вторая часть - «Жига» - была сыграна технически законченно, легко и свободно. Едва я закончил играть эти две части, как вошла секретарь и вызвала Свешникова для каких-то, вероятно, срочных дел.

А.В. Свешников

Комиссия слушала мою игру очень внимательно и благожелательно. Я сыграл ещё Каприс Паганини №19 и экспозицию 1-й части Концерта Хачатуряна. Затем Константин Георгиевич Мострас извинился и меня прервал - этой программы было вполне достаточно, чтобы оценить моё выступление. Играло всё же около 60 кандидатов, и время было дорого.

Экзамен прошёл в высшей степени успешно, и я тогда не подозревал, каким важным было даже краткое присутствие А.В.Свешникова.

По литературе и русскому языку я сдал экзамены без всяких проблем - в обоих случаях я получил «отлично». Теперь предстояла встреча с Трошиным.

Мы его увидели до экзамена в коридоре третьего этажа. Это была серая личность во всех отношениях - невысокого роста, немного седеющий, в сером костюме, он производил самое заурядное впечатление. В качестве членов экзаменационной комиссии должны были присутствовать профессора Б.В.Кузнецов и М.Н.Тэриан. Михаил Никитич Тэриан не приехал со своей дачи, ссылаясь на то, что у него заболел зуб (у него их всего было не больше четырёх-пяти, но всё могло быть). Таким образом, в приёмной комиссии остался из объективных людей только один Борис Евгеньевич Кузнецов, знавший профессиональный уровень каждого из нас.

Вызывали по алфавиту. К моему удивлению, к нашей соученице Лиле Бруштейн Трошин практически не придирался и у неё осталось вполне радужное впечатление от встречи с ним. Она получила «четыре». Дальше пошло хуже. Абитуриенты, которым он ставил четвёрки или пятёрки свои ведомости получали довольно скоро. Тем же, кому он запланировал ставить два балла, ведомости не выдавались до самого конца. Вскоре один из моих приятелей, Миша. Б. также поступавший к Цыганову, вышел смущённо улыбающимся и удовлетворённым - он пока единственный получил пятёрку, хотя это не была ни его заслуга, ни его недостаток. Просто он удовлетворял строгим расовым критериям нашего «экзаменационного палача».

Дошла очередь, наконец, и до меня. Я вытащил билет и у меня было минут пять для подготовки. Главный вопрос о предреволюционной России я знал достаточно хорошо, но второй вырисовывался не так уж чётко - это был вопрос о бесконечных российско-польских войнах в 18 веке.

Едва я начал отвечать по своему билету, как Трошин тут же стал меня перебивать - то ему не нравилось употреблённое слово, то он старался сбить с толку, сразу задавая не относящиеся к делу вопросы - словом, хотя я и был готов к такому ходу «допроса», но всё же это вызвало во мне неожиданное раздражение и желание не дать ему возможности заткнуть мне рот и выпроводить вон. Я стал его перебивать, не отклоняясь от темы, он же старался перебивать меня как можно чаще - всё это никак не напоминало экзамен, а было похоже именно на допрос. К удивлению своему я заметил, что его ассистентка Багирова смотрит на меня вполне доброжелательно и даже с некоторой симпатией. Она задала два вопроса после затянувшегося «собеседования» по первой части билета. На оба вопроса я чётко ответил. По второму вопросу билета было ясно, что и сам Трошин не слишком в курсе дел по истории русско-польских конфликтов. Он несколько раз снова перебивал меня, но мне удалось закончить ответ на второй вопрос самому. Я видел по лицам Кузнецова и Багировой, что они на моей стороне, но…но что могло произойти дальше, они, пожалуй и сами не знали. В таких случаях очень часто по лицам людей можно прочесть многое.

У меня было ясное ощущение, что Трошин поставит мне «неуд» и потому я немедленно позвонил домой, чтобы сообщить об этом маме. Она страшно заволновалась, хотя и должна была быть вполне готовой к такому повороту событий. Приехал в Консерваторию мой отец между двумя «сменами» звукозаписи. На наше счастье из дверей класса, где проходил экзамен вышел Борис Евгеньевич Кузнецов. Он подошёл к отцу и сказал: «Тэриан не приехал на экзамен. Я не могу один бороться с этим бандитом (так и сказал моему отцу!) Позвоните Цыганову и попросите его срочно приехать сюда. Это совершенно необходимо!» Мы позвонили Цыганову, но у него никто не подходил к телефону. Моя мама начала звонить ему беспрерывно, пока, наконец, не прорвалась. Оказалось, что в квартире Цыганова циклевали полы и он не слышал телефонных звонков. Без лишних вопросов, Цыганов сказал, что едет в Консерваторию. Я увидел его в летнем пальто, входящим в класс, где уже почти одержал над нами свою «победу» Трошин. Дмитрий Михайлович приехал после пяти часов. Экзамен продолжался ещё свыше двух часов! Наконец около восьми все пошли для обсуждения в кабинет А.В.Свешникова. За окнами было уже темно, когда нам раздали ведомости.

Трошин кое-кому уже поставил в ведомость «неуд», переправленный на «пос», но мне почему-то не поставил. Возможно не успел. Потом Цыганов детально рассказал все перипетии обсуждения в кабинете ректора. За пятнадцать минут до конца экзамена он вышел из класса и прошёл в кабинет Свешникова. Там, как он позднее рассказывал, он сказал Александру Васильевичу, что если Трошин осуществит свой план, то в скором времени ему, Трошину, самому придётся играть на международных конкурсах и поступать в лучшие оркестры страны. Свешников его успокоил и они вдвоём дожидались прихода Кузнецова, Трошина и Багировой.

По словам Цыганова, во время обсуждения, когда речь зашла обо мне, Александр Васильевич просто приказал Трошину: «Этому абитуриенту поставьте проходной балл!» Это означало спасительную тройку! После чего Александр Васильевич взял мою экзаменационную ведомость из рук Трошина и проверил своими глазами, что его приказ выполнен!

Произошло действительное чудо – именно такими для меня выглядели все события того тяжёлого дня. Если бы Александр Васильевич не слышал меня на вступительном экзамене, кто знает... Скорее всего судьба повернулась бы ко мне не столь благосклонно.

Трошину было также указано переделать «неуд», уже поставленный в ведомость моей соученицы Юлии Дризиной, на «пос», то есть на тройку. Этих троек хватило нам всем для успешного поступления в Консерваторию. К сожалению Трошину всё же удалось поставить один «неуд» - Марте Кушнирской, которой пришлось уехать в Ленинградскую Консерваторию.

Остальные экзамены - гармонию и музыкальную литературу я сдал на четвёрку и пятёрку и у меня таким образом было более чем достаточно баллов для зачисления в Консерваторию.

Совершенно выбившись из сил, я находился несколько дней после экзамена в очень подавленном состоянии. Встреча с Трошиным хотя и не была сюрпризом, но её реальность всё же произвела на меня тяжёлое впечатление и осталась в памяти в чём-то очень близким к изгнанию моего отца с работы тремя годами раньше. Ну, а теперь можно было немного передохнуть. До начала первого учебного года оставалось немногим больше двух недель.

***

Много лет спустя я часто задавал себе вопрос - действительно ли Свешникову понравилась моя игра настолько, что он без раздумья (xотя и, возможно, с «подачи» Цыганова) столь решительно меня поддержал? Не стояло ли за этим что-то ещё?

Мы с отцом часто вспоминали, что заезжая иногда в те далёкие времена за мной на машине, и ожидая меня в раздевалке Консерватории, всякий раз проходя мимо Александр Васильевич здоровался с ним.

В 30-е годы А.В.Свешников был хормейстером на радио, а мой отец дирижировал многими программами для так называемого «детского вещания». В начале тридцатых началась очередная «чистка» и Александра Васильевича «вычистили» с работы на московском радио, как «служителя культа», так как до революции Свешников был регентом церковного хора. Страшное «преступление»! Даже за давностью лет.

Мой отец отлично помнил, как совершенно удручённый Александр Васильевич спускался по лестнице и, встретившись глазами, мой отец с ним поздоровался. Мог ли он запомнить в такую минуту столь незначительный штрих? Может быть и не помнил, а может быть что-то и отложилось в его памяти - ведь в тот момент хоть один человек поздоровался с ним после всего происшедшего! Кто знает…Мне бы хотелось верить даже и сегодня, что Александру Васильевичу понравилось тогда моё выступление, но как бы то ни было, студентом Московской Консерватории я стал благодаря его твёрдой поддержке. Позднее я также был ему обязан своим поступлением в аспирантуру, и всегда с благодарностью вспоминаю его имя, как и имена Г.А.Столярова (кстати, бывшего перед войной профессором Консерватории и проректором), И.Г.Гусева, генерала И.В.Петрова, В.П.Ширинского. Были люди!

***

Оставшиеся до начала занятий в Консерватории две недели, я с мамой провёл на даче на станции «Челюскинцы». Мы там находились по приглашению многолетнего приятеля отца - скрипача Ильи Борисовича Швейцера. В то время он уже не один год работал в оркестре Кинематографии. Илья Борисович, или, как его звали друзья - «Ильюша», был солидным скрипачом и отличным музыкантом. Много лет он руководил своим струнным квартетом, где виолончелистом был его брат. Он родился и учился в Одессе, и был, как уже говорилось, другом Давида Ойстраха в течение всей его жизни.

Дача представляла собой обычный подмосковный летне-сезонный дом, где в это время также обитал харьковский дядя Ильи Борисовича с двумя сиамскими котами, принадлежавшими Ойстраху. Всемирно известные артисты, как и всё человечество, делится на «собачников» и «кошатников». Пабло де Сарасате, был, например, кошатником, а Фриц Крейслер - страстным собачником. Давид Ойстрах всю жизнь обожал своих кошек - все они были породы «сиамских» - голубоглазых, с коричневыми ушками и хвостом и со светло-бежевой шёрсткой. Они были очень дружелюбными и симпатичными соседями. Я же с детства любил кошек и они, сразу почувствовав во мне «своего», часто подходили «пообщаться» - потереться об ноги, а утром - проверить встал ли я уже.

Отдых, однако, как-то «не шёл». Слишком огромным было перевозбуждение нервной системы. Вероятно, в моём случае мне нужен был минимум месяц, чтобы придти в себя.

Самым интересным, связанным со Швейцером, вероятно всё же была его тётя. Это была не простая тётя. Это была Розалия Землячка!

Да, да! Та самая Землячка, «прославившаяся» вместе с Белой Куном в Крыму во время Гражданской войны.

Вот небольшой фрагмент о ней из Интернета:

«Всегда и со всеми была суха и замкнута и, можно сказать, совершенно лишена личной жизни. Многие считали ее равнодушной, а большинство боялось и ненавидело. Один из ветеранов партии, «последний из могикан» дореволюционной РСДРП, рассказывая о большевичке Розалии Землячке, долгие годы руководившей органами партийного и советского контроля, так оценил одно из ее качеств: «Кого полюбит — для тех землячка, кого не взлюбит — для тех болячка».

Умерла Землячка в 1947 г. Прах ее, как и многих других палачей собственного народа, погребен в Кремлевской стене. СЕРГЕЙ ЧЕННЫК (Первая крымская N 87, 19 АВГУСТА/25 АВГУСТА 2005).

Илья Борисович какое-то время даже жил в квартире тёти на правах племянника в «Доме на набережной» - Доме правительства. Правда после смерти тёти, ему предложили в кратчайший срок «освободить помещение».

Он вскоре женился на своей сослуживице, работавшей в нотной библиотеке оркестра кинематографии. Я же всегда помню Илью Борисовича Швейцера, как превосходного рассказчика массы музыкальных историй и нашего доброго хозяина, гостеприимно приютившего нас на своей даче в далёком августе 1953 года.

***

2

МЫ - СТУДЕНТЫ! «ВСЕ НА ЛЫЖИ!». ПОЧТИ КАТАСТРОФА

В начале сентября 1953 года торжественным собранием в Малом Зале начался наш первый учебный год. Выступали А.Б.Гольденвейзер, Д.Ф.Ойстрах и А.В.Свешников. Они приветствовали новых студентов, и выражали свою уверенность в том, что каждый из нас «внесёт достойный вклад в…» и.т.д. Речи были в общем стандартными - в каждом ВУЗе менялась лишь терминология, а смысл оставался примерно тем же. И всё же, несмотря на некоторую казённость, встреча была очень приятной. Мы начинали чувствовать себя уже другими людьми - серьёзными студентами МГК.

В тот год отменили предмет «военное дело», которое, конечно, снова ввели через несколько лет. А ещё за год до того, Цыганов в своём классе часто говорил, (хотя и был тогда деканом оркестрового факультета), что Консерватория могла бы называться «Военно-физкультурным училищем с небольшим музыкальным уклоном».

Московская Консерватория (конец 40-х начало 50-х)

И вот первый штрих некоторой «десталинизации» - ещё за три года до ХХ съезда - всё же был налицо. Военное дело отменили!

 Правда физкультура никак не была поколеблена. Мы должны были заниматься ею два часа еженедельно и пропуски по этому «важнейшему» предмету имели часто своим следствием неприятный вызов в учебную часть к секретарю факультета. Нам ясно давали понять, что эти пропуски совершенно недопустимы, и даже грозили за них лишать занятий по специальности!

Физкультура занимала в учебной программе место не менее важное, чем оркестровый класс! Хотя занятия в оркестре Консерватории проходили дважды в неделю по три часа, всё же оркестр можно было пропустить без серьёзных последствий и вызовов в деканат.

Руководил нашим оркестром, как и прежде в ЦМШ, один из наших самых любимых профессоров - Михаил Никитич Тэриан.

Вскоре всем была выдана бумажка - следовало заплатить за обучение за первое полугодие. Если не изменяет память, это было что-то около 250 рублей. Разумеется, что тех, чьё финансовое положение было ниже определённого уровня от платы освобождали. Мои родители, понятно, снабдили меня необходимой суммой, которую я и внёс в кассу, находившуюся в коридоре первого этажа недалеко от входа. Плата за обучение в ВУЗах была отменена, если не ошибаюсь где-то весной 1956 года - вместе с реформами Хрущёва

Так что, когда наступило «время попрекать» - то есть с начала массовой эмиграции 1970-х, часто приходилось читать и слышать - «…родина дала вам всем бесплатное образование!» Это было не совсем так. Не говоря о том, что все мы многократно отработали свой диплом.

А пока - мы стали настоящими студентами! Конечно, за время экзаменов все мои сверстники здорово возмужали - было от чего!

Курс наш оказался средоточием многих талантливых людей, ставших в будущем известными в масштабе Москвы, СССР, и даже в международной музыкальной жизни. Прежде всего на курсе были выдающиеся композиторы - А. Шнитке, Е. Крылатов, А. Караманов, Э.Лазарев. Три пианиста стали известными солистами: Эдуард Миансаров (в будущем лауреат 1-го Конкурса им. Чайковского 1958 г.), Михаил Воскресенский (будущий профессор Консерватории) и мой соученик по школе - Игорь Никонович (ныне профессор Академии им. Гнесиных). Два виолончелиста – также мои соученики по ЦМШ – Михаил Хомицер и Лев Евграфов впоследствии стали лауреатами международных конкурсов и известными солистами. Скрипач и альтист Зарик Саакянц стал вскоре после окончания Консерватории основателем и руководителем Камерного оркестра Армении.

Поступила в Консерваторию в класс Цыганова моя бывшая соученица по школе - скрипачка Люс Вульфман. (Как я рассказывал выше - окончив Консерваторию в 1958 году, она с родителями уехала на постоянное жительство в Мексику. Была короткое время частной ученицей Яши Хейфеца. В начале 1960-х училась в аспирантуре Московской Консерватории - снова у Цыганова. Выступала в Мексике, Южной Америке, Европе и США как солистка (в частности была первой исполнительницей в Южной Америке Концерта для скрипки с оркестром Самуэля Барбера).В 1967 году основала «Мексиканский струнный квартет» где была первой скрипкой, а также преподавала в Национальной консерватории Мексики. Она безвременно ушла из жизни в начале 80-х в Мехико. Выступала на Западе под именем «Люз Вернова» - Luz Vernova)

Люс Вульфман (Luz Vernova) рисунок мексиканского художника - конец 60-х начало 70-х годов

На нашем курсе было и несколько превосходных певцов, ставших солистами Московской Филармонии: Виктор Рыбинский, Борис Яганов, Лидия Краева, Тамара Бушуева и др. Поступил в тот год на дирижёрско-хоровой факультет Игорь Агафонников, ставший в будущем хормейстером Большого театра. Борис Афанасьев был одним из лучших московских валторнистов. Так что курс наш дал немало действительно превосходных музыкантов.

Были студенты и из-за границы: талантливый чешский виолончелист Саша Вечтомов, скрипач Удо Микан из Дрездена и несколько других молодых людей из Болгарии, ГДР, Венгрии, Румынии.

С Удо Миканом мы подружились легко и быстро. Очень скоро я пригласил его к себе, чтобы послушать его коллекцию грампластинок - головокружительных джазовых записей оркестров Гленна Миллера и Стэна Кентона, а также запись на плёнку оперы Дебюсси «Пелеас и Мелисанда» в исполнении солистов Метрополитен Оперы с дирижёром Фаусто Клевэ. Мой школьный приятель - скрипач Игорь Орвид также с энтузиазмом присоединился к этим музыкальным вечерам.

Проректор Консерватории проф. Г.А.Орвид

Примерно недели через две, мать Игоря Орвида Маргарита Андреевна Боздыханова, о которой шла речь в начале этих воспоминаний, позвонила моей маме и задала такой вопрос: «Кто дал право встречаться с иностранным студентом да ещё дома?»

На этот вопрос моя мама задала свой: «Почему вас вообще, Маргарита Андреевна это интересует?» Тут мать Игоря потеряла самообладание. Она стала возбуждённо говорить, что никто не давал нам права и разрешения принимать у себя дома иностранца, и даже перешла к неясным угрозам, что за такое дело могут поплатиться все!

Моя мама спокойно сказала ей, что «молодые люди ничего предосудительного не делают, а только слушают музыку, что является частью из профессиональных занятий. Во-вторых, - продолжила моя мама - если вы чего-то опасаетесь - просто не пускайте вашего сына к нам». Маргарита Андреевна не могла остановиться и мама была вынуждена сказать, что на этом разговор окончен и она просит её больше нам не звонить.

Я ценил свою многолетнюю дружбу с Игорем Орвидом и мне была неприятна вся эта история. Поэтому я предложил Игорю либо последовать совету моей мамы и не приходить на наши встречи, либо…Он меня прервал и сказал: «Ты с ума сошёл! Да я уже давно не обращаю внимания на её разговоры!» Тем дело и кончилось.

Лет через пять Маргарита Андреевна Боздыханова покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры на Бережковской набережной. Она страдала нервной депрессией. В музыкальной среде ходили какие-то неясные слухи о ней, и, кто знает, была ли связь между этим прискорбным событием и новыми реалиями окружающей жизни...

***

Начались студенческие будни. Учиться в Консерватории в принципе оказалось гораздо легче, чем в школе. Общие лекции для всего курса были только по «основам марксизма-ленинизма», что означало изучение «Краткого курса истории ВКП/б/». Мы тщательно делали конспекты, старательно учились по всем предметам, боясь, что так трудно давшееся поступление может кончиться исключением из-за какого-нибудь второстепенного предмета. Однако во время лекций Багировой гул в аудитории 21-го класса стоял такой, как в ресторане в самые оживлённые часы: Шнитке и Крылатов, два друга, сидевшие рядом, всегда увлечённо разговаривали между собой, певицы, бывшие уже солидными дамами по сравнению с нами, разговаривали о своих делах, мы, понятно, тоже: о новых записях, которые удалось прослушать в нашем консерваторском «кабинете звукозаписи», о своих личных делах. Багирова читала громко, и что-то всё-таки доходило до сознания её слушателей, хотя она тщательно следовала тексту книги.

Трошина я старался не замечать, и уж, конечно, никогда с ним не здоровался, даже когда я один шёл навстречу ему по коридору. Впрочем, в конце первого учебного года его перевели в 1-й Медицинский институт, где ему было самое место после изгнания оттуда «врачей-убийц в белых халатах» в 1952 году. Большинство реабилитированных врачей, насколько это было известно, не были восстановлены на своей работе в этом институте.

Неожиданно стали возникать никогда раньше не имевшие места проблемы отношений с Цыгановым. Конечно, теперь я был не один ученик из ЦМШ - к нему в класс поступило сразу пять новых студентов. Но что-то всё же изменилось после поступления в Консерваторию.

Когда издали приказ со списком зачисленных, он почему-то сказал мне, что сейчас же пойдёт со мной в учебную часть, чтобы я там в его присутствии написал заявление о зачислении в его класс. Это мне показалось немного странным - неужели он мне не доверял? Ведь именно для того, чтобы поступить в Консерваторию в его класс, он работал со мной три года самым интенсивным образом.

Теперь же, когда я стал его студентом в Консерватории, мне временами казалось, что он несколько потерял интерес к работе со мной. Кроме того, он настаивал на прохождении множества чисто виртуозных пьес. Он также высказал своё пожелание, чтобы именно с Каприсами Паганини я выступил на его классном вечере в Малом зале - первый раз, в качестве его студента. Я отказался играть Каприсы. Впервые за эти годы он страшно разволновался и даже повысил голос: «Ты не будешь со мной так разговаривать!» - произнёс он. Я постарался спокойно объяснить ему, что творчески эта задача для меня совершенно неинтересна, и что если речь идёт только о двух пьесах, то я бы предпочёл выступить с пьесой «Аве Мария» Шуберта-Вильгельми и Сонатой-Балладой №3 Изаи. Неожиданно он быстро успокоился и согласился.

Вспышка эта не была случайной. Рано или поздно это должно было произойти. Все молодые скрипачи, имевшие хоть какие-либо сольные амбиции, как правило, сами старались выбирать свой репертуар, понятно, принимая во внимание мнение педагога. Вообще говоря, Цыганов любил студентов, имевших собственное мнение. Такой была и Люс Вульфман. Просто, как женщина она действовала несколько мягче, но добивалась всегда того же, чего и я.

***

За первые два года занятий с Цыгановым в ЦМШ я получил от него самое ценное и лучшее - отличную школу. Дальше уже была область интерпретации, стиля, доведения исполнения основополагающего репертуара до высших точек возможностей исполнителя, развития индивидуальности и привидения всего этого в незримый, но объективно существующий баланс. В этом смысле дальнейшая работа с ним носила характер, так сказать, эпизодический. Он мог заниматься всем этим нисколько не хуже, чем А.И.Ямпольский, но… только тогда, когда он этого хотел! Несмотря на кажущуюся организованность, пунктуальность (но не во времени - часто он терял чувство времени, и происходили сбои расписания) он был человеком настроения.

Став его студентом в Консерватории, я осознал, что он хотел бы видеть меня в русле чисто виртуозно-романтического репертуара, то есть делать главный упор в дальнейшей работе на сочинения Паганини, Эрнста, Венявского, Вьетана. Он и сам в душе, несмотря на его широкий репертуар, был артистом виртуозно-романтического склада .Во всяком случае, как солист.

Понимая всю неоспоримую ценность этой части скрипичной литературы, меня тянуло к более глубокому изучению Моцарта, Баха, Бетховена, Брамса. К чести Цыганова он никогда не говорил «нет» в выборе репертуара своими студентами. Так я начал упорно работать над Концертами Бетховена и Брамса. Хотя результаты этой работы и убедили Цыганова в правоте моих устремлений, но в душе, скорее всего, у него остался след недовольства моей самостоятельностью, принимаемой им за обыкновенное упрямство. В таком смысле, вероятно, ему было легче воспринять независимость суждений своего ученика.

***

Где-то в октябре-ноябре состоялся первый, как уже говорилось, вечер класса Цыганова в Малом зале. Все мы готовились к этому концерту с большой ответственностью, все мы начинали конкурировать как между собой, так и со студентами других классов.

Я помню это своё выступление с двумя пьесами, как вполне удачное в плане как чисто скрипичном, так и в музыкально-артистическом. Дело в том, что ещё весной 1953 года Рафаил Соболевский, замечательно талантливый скрипач, начавший заниматься в классе Цыганова после смерти профессора Л.М.Цейтлина в 1952 году, часто исполнял Сонату-Балладу Изаи, которую он готовил для прослушивания к отбору на конкурс им. Жака Тибо и Маргариты Лонг в Париже весной 1953 года.

С осени 1952 года я частенько бывал у Соболевского дома, так как мы жили недалеко друг от друга. Иногда он по моей просьбе играл эту Сонату, а также части Сонат и Партит Баха для скрипки соло. Играл он в те годы совершенно бесподобно! Его тонкий вкус, изумительной красоты звук, блестящая виртуозность и законченность всех компонентов скрипичной техники производили большое впечатление, особенно на таком близком расстоянии. Рафик Соболевский был вторым после Гарика Ойстраха, кто необычайно благотворно воздействовал на меня. Общий исполнительский план Соболевского был мне близок и значительно обогатил мои возможности в звуковой палитре тембральных эффектов, заложенных в этом замечательном произведении Эженя Изаи.

Незабываемым было также исполнение Соболевским и других пьес, вошедших в программу Конкурса скрипачей имени Жака Тибо. Это был Концерт №2 Анри Вьетана, «Цыгана» Равеля, Каприс Паганини №4, «Фантазия» Шумана-Крейслера и нескольких других его коронных пьес. Той же весной 1953 года, когда мы заканчивали ЦМШ, Соболевский и Нелли Школьникова были посланы в Париж для участия в Конкурсе им. Тибо. Как известно Школьникова завоевала первую премию, а Соболевский - вторую. Это было внушительным успехом. Как и у Леонида Когана двумя годами раньше, у Школьниковой и Соболевского сразу же появились концерты по Советскому Союзу и в лучших залах Москвы и Ленинграда.

В те годы все мы посещали концерты своих старших знаменитых коллег - Буси Гольдштейна, Леонида Когана, Рафаила Соболевского, Игоря Ойстраха, Эдуарда Грача, Виктора Пикайзена, Юлиана Ситковецкого.

Превалирование в советской скрипичной школе виртуозно-романтического начала было совершенно очевидным, но ничего другого моё поколение тогда не знало и не слышало, за исключением короткого визита Иегуди Менухина в конце 1945 года. Тем не менее каждый концерт доставлял слушателям огромное удовольствие от игры виртуозов мирового класса, а иногда, в небольших, «мелких пьесах» - исполнение Игоря Ойстраха, Ситковецкого или Соболевского оставалось в памяти навсегда. Скрипичный мир Москвы был интересным и многообразным. Каким скромным и однообразным (за исключением нескольких имён среднего и старшего поколения) этот мир выглядит сегодня – и не только в Москве – во всём мире!

В весенние месяцы 1954 года произошёл довольно странный инцидент. Я выразил Цыганову своё пожелание сыграть пьесу Блоха «Баал Шем», или, как она называлась в Москве - «Импровизация». Это изумительное сочинение играли поколения скрипачей, но после 1948 года оно стало «нежелательным». Пьеса эта основана на древнееврейских напевах, одному из которых по мнению некоторых искусствоведов уже 3 тысячи лет. Д.М.Цыганов пришёл в кабинет проректора Георгия Антоновича Орвида и сказал: «Мой студент Штильман хочет играть «Баал-Шем» Блоха. Я не знаю, как быть... Что вы посоветуете по этому поводу?» «А что тут советовать? Пусть играет!» - ответил Георгий Антонович.

«Да, но ведь... вы же понимаете, нам не рекомендовали даже пьесы Крейслера для учебных планов». «Я не вижу никаких проблем с этим», - снова сказал Орвид. Цыганов был настойчив: «А что ещё можно теперь играть?» «Всё, что хотите!»

Конечно, это был знак новых веяний, но Цыганов хотел получить официальное разрешение, хотя именно официально никогда не существовало списка с «нежелательными» произведениями для учебных программ!

Георгию Антоновичу Орвиду этот разговор и, главное, вопрос Цыганова относительно моего желания играть «Баал Шем» показался не очень лояльным в отношении меня. Он просил своего сына Игоря[1] передать мне, что «вопрос Цыганова в связи с твоим желанием играть Блоха очень не понравился отцу и он просил меня передать тебе это». Я был признателен Игорю, который взял на себя в этом деле довольно деликатную миссию и проявил себя в высшей степени верным другом. Меня уже тогда насторожил этот случай и, как мне показалось, подобное произошло не случайно и может иметь продолжение в будущем. В чём я, к сожалению, не ошибся.

***

После финской войны навязчивой идеей советских военно-физкультурных властей стал лозунг - «Все на лыжи!». Всякий лозунг, брошенный партией в те годы становился тотальным. Так и для этой параноидальной идеи не могло быть никаких исключений. Действительно, финская кампания продемонстрировала важность хорошего владения лыжами в войне в заснеженных лесах. Финны с детства отлично ходили на лыжах. Это было для них элементарным средством передвижения - ведь при глубоких снегах даже верховая лошадь далеко не всегда могла пройти необходимый путь. В ту войну «летучие» батальоны финских лыжников наносили внезапные и болезненные удары по частям Красной Армии. Помню часто слышанную от взрослых фразу: «Финны в лесах сильно «причёсывают» наших...Тяжело им там воевать»

Вероятнее всего, лыжные части красноармейцев действительно уступали финским солдатам в скорости и умении ориентироваться в лесу. И вот, с тех пор, ещё с сорокового года в программы школьной физкультуры были введены обязательные лыжи - пробеги, тренировки, соревнования. С одной стороны это было довольно полезным для большинства школьников и студентов, обладавших достаточными физическими данными для этого вида спорта. Далеко не все студенты-музыканты могли выдержать даже медленный бег на один километр. Ну, а на 12 километров? Именно 12 километров нам, новым студентам было необходимо «сдать» в Измайловском парке - сдать, как такой же важный зачёт по предметам музыкальным - специальности или гармонии. Иначе это могло стать препятствием для допуска к полугодовому «техническому зачёту» по специальности!

Я попытался объяснить физкультурному врачу в Консерватории, что сравнительно недавно у меня отмечалось повышенное давление крови, и мне кажется, что 12 км для меня всё же чрезмерная нагрузка. Врач с каменным лицом измерила мне давление и отказалась назвать цифры. Я настаивал. Оказалось, что 145/85, что для моего восемнадцатилетнего возраста было всё же немного выше нормы. «Но дан приказ…», как пелось в песне. Какие там повышенные давления? Обеспечить 100% явку на лыжи и баста! Никаких исключений!

В середине ноября начались еженедельные многочасовые поездки в Измайлово для подготовки этого пробега. Эти тренировки несомненно шли в ущерб нашим профессиональным занятиям - почти невозможно было после таких «радений» играть на скрипке или на рояле. Помню многих моих соучеников - несчастных, тащившихся по лыжне из последних сил, и буквально падавших в конце такого «спортивного» пробега. Не помню, как я дошёл до конца дистанции, помню только, что к вечеру на мне, что называется «лица не было». А на следующий день я заболел тяжёлой катаральной ангиной. Я никогда до того не болел ангинами, но теперь это заболевание стало посещать меня буквально каждые две-три недели.

Не было времени обращать внимание на своё состояние, не было времени для посещения врача-специалиста. В итоге я свалился с ног в первых числах января, но выйдя через десять дней сдал всю сессию и родители отправили меня с Мишей Хомицером в бывший Дом творчества кинематографистов «Болшево», перешедший теперь на несколько лет почему-то в ведение Министерства культуры.

Миша Хомицер - фото начала 60-х годов

Мой друг продолжал заниматься там на «немой виолончели» - то есть на деревянном приспособлении, состоявшем только из грифа и струн. Это давало главным образом возможность тренировки пальцев левой руки, так как ни о каком действительном звуке без дек не могло быть и речи. И всё же Миша упорно занимался. Я же безучастно лежал. Только иногда меня оживляла игра на бильярде. Так я познакомился с профессором Яковом Владимировичем Флиэром. Собственно я знал его, как пианиста давно. С 1950 года мы с моим другом детства Николкой, который был членом детского клуба Дома учёных, часто посещали там выступления Флиэра. Он был нашим любимцем. Яков Владимирович был отчаянным бильярдистом, а я впервые принял участие в азартной игре на деньги - алагёре. Когда у меня деньги кончились (8 рублей 1954 года), Яков Владимирович изъявил желание ставить за меня. Я выходил с ним в финал не один раз. (Именно тогда, в Болшеве, он рассказал мне и Мише Хомицеру захватывающую историю визита к Артуру Рубинштейну в Париже, после Международного конкурса).

Пётр Адольфович Оцуп

Второй примечательной личностью, встреченной нами в Болшево, был легендарный фотограф Пётр Адольфович Оцуп. Кажется о нём нам рассказал Флиэр, знавший всех московских знаменитостей. Не помню, какой повод мы с Мишей нашли чтобы с ним познакомиться, но раза два он нам рассказывал о своей жизни. Вообще он выглядел в то время много старше своих официальных 70-и лет. Теперь на Интернете указывается его год рождения - 1883-й. Но он был, вероятно, старше лет на 7-8. Почему такое часто происходило? Трудно ответить однозначно на этот вопрос, но в те времена родители по каким-то причинам иногда убавляли, а иногда прибавляли возраст своим детям-подросткам. В еврейских семьях это происходило нередко. Почему Пётр Адольфович мне показался тогда старше? Потому, что часто повторял одно и то же, явно забывая рассказанное несколько минут назад. После нашего первого разговора - мы, понятно, сами расспрашивали его о встречах со знаменитыми людьми ХХ века - я спросил у Миши, что за фамилия «Оцуп»? Не латышская ли? На что мой милый Миша ответил твёрдо: «Сам ты латыш! Не видишь что ли - еврей обыкновенный - А ИД! (идиш: еврей)».

На Интернете почему-то нет ни слова об одном весьма интересном факте, с которым он познакомил нас тогда. Вот примерно то, что рассказал нам Оцуп:

«К 1905 году я был фотокорреспондентом 17 европейских и американских газет. Вот вы видите в своих учебниках истории расстрел демонстрации 1905 года - «Кровавое воскресенье». А ведь это я снимал!» (Потому и закрадываются сомнения относительно его возраста - едва ли к двадцати двум годам он стал столь популярным фотографом в России, Европе и Америке) «Снимал я это с балкона,- продолжал он, - «меня никто не видел снизу. И вот - кажется это единственные фотографии того события». Конечно, мы спросили, видел ли он царя Николая? «Да, конечно, иногда даже его снимал издали, хотя права не имел, так как не был придворным фотографом. А так видел его довольно близко и нередко. Незначительная личность. Совсем незначительная. А ведь царь такой великой страны! Она, его жена, была и умнее и выглядела значительнее, чем её муж-царь». Мы спросили, видел ли он Шаляпина? «Не только видел, но и снимал его! Вот это был настоящий царь! Я пришёл в первый раз за кулисы Мариинского театра, чтобы просто посмотреть на него, ещё до договорённостях о съемках. Вдруг навстречу мне по коридору идёт Борис Годунов! Царь! Он был настоящим царём, когда ещё шёл к сцене! У меня просто ноги подогнулись, такое впечатление он производил! Величайший артист! Гений!»

В. Ленин. Фото П.А. Оцупа

Разумеется, он рассказал о том, как он делал фотографии Ленина в Кремле, в том числе знаменитое фото «Ленин читает газету «Правда»:

«Я пришёл в условленное время к его кабинету. Меня пропустили, но попросили делать всё побыстрее. Я зашёл в кабинет. Ленин уже ждал меня и тоже попросил сделать всё побыстрее. Я сказал, что должен занести сейчас в кабинет фотоаппарат. Когда я притащил свой большой «фотоящик», Ленин расхохотался: «Ничего себе - занести фотоаппарат! Ну, хорошо. Пока вы будете устанавливать всё, я почитаю газету, и вы скажете, когда будете готовы» - сказал он. Вообще он был очень мил и вежлив, я бы сказал - предупредителен. Чувствовался человек старого воспитания. Ну, у меня уже всё было готово и я сделал незаметно для него несколько снимков, пока он читал газету. Вообще - с ним было очень легко». Мы спросили - а с кем из его знаменитых клиентов было трудно? Напомню, что дело было в январе 1954 года. «Со Сталиным», - не задумываясь ответил Пётр Адольфович. - «Почему? О-о. Он был очень капризен. Возможно из-за изъянов на своей коже, но он нервничал, хотя я снимал его несколько раз. С 30-х его уже снимали другие. Но с ним было трудно. А с Лениным - очень легко», - повторил он снова. Очень тепло вспоминал, по крайней мере в нашем присутствии, о Л.Н.Толстом. И не очень тепло о великом и безгранично любимым нами - Рахманинове. О фотографиях Троцкого и других «отклонистов», он предпочёл вообще не распространяться. Но и сегодня удивительна его свобода выражения нескрываемой неприязни к Сталину. Вероятно он что-то уже знал о некотором изменении курса страны. И всё же факт - не боялся такое сказать тогда!

И. Сталин. Фото П.А. Оцупа

Вот и все самые яркие моменты моего недельного пребывания в Болшеве, которые остались в памяти.

Не хотелось ни читать, ни слушать музыку, ни смотреть фильмы… Я чувствовал, что со мной что-то произошло и что непоправимое может случиться в ближайшее время. К сожалению, мои предчувствия оказались правильными. Перед окончанием первого курса, экзамены за который я почти все сдал, родители отправили меня на обследование из-за катастрофической потери в весе в поликлинику Второй Градской больницы. Там рентген установил, что у меня начался туберкулёзный процесс в лёгких. Это казалось катастрофой! Я знал, что минимум на год «выпаду из строя» - лечение это требовало многих месяцев. К счастью в это время уже начали выпускать антибиотик стрептомицин, открытый американским учёным Залманом Ваксманом в начале 50-х (по некоторым сведениям - в 1947-м). Это открытие спасло жизнь миллионам людей во всём мире, в том числе и автору этих строк, за что он благодарен доктору Ваксману и по сей день.

Так весна 1954 года принесла совсем иные реалии, с которыми пришлось считаться. Я стал на следующие четыре года пациентом московского противотуберкулёзного диспансера № 4 в Казанском переулке, рядом с Калужской площадью. Это был сокрушительный удар по всем планам, и прежде всего - профессиональным. Будущее представлялось в тумане…

Фото Калужской площади начала 30-х годов. К 1954 году она выглядела почти так же. Правее от церкви на заднем плане - Диспансер в Казанском переулке

3

ЛЕЧЕНИЕ. КРЫМ. ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ. СНОВА СТУДЕНТ

Диспансер располагался в старинном доме госпитального типа. Там всё было хорошо продумано. Персонал оказался исключительно приветливым. На первом этаже находились административные помещения и рентгеновские кабинеты для первых освидетельствований новых пациентов. На втором было поликлиническое отделение для пациентов, приходивших на приём раз в неделю для поддуваний. На третьем была столовая для стационарных больных, на четвёртом и пятом этажах - больничное отделение. Кроме того на пятом была и операционная комната.

Одним из рентгенологов диспансера оказалась бывшая жена красавца-дяди моего друга Николки. Это была интересная, представительная дама средних лет, и оказалось, что она была знакома с моим отцом много лет назад. Смотрела меня и другая её коллега-рентгенолог. Но мой отец захотел показать меня московскому светиле в этой области - профессору Эйнису в Институте проблем туберкулёза в Сокольниках. Профессор был очень величественен (много лет спустя я узнал, что и он был арестован по «делу врачей-убийц» в 1952-м году). Он прописал большой курс стрептомицина - 3 раза в неделю на протяжении месяца, а потом предложил придти к нему для контрольного осмотра.

Я продолжал также приходить раз в неделю в свой диспансер. Как-то во время очередного рентгеновского осмотра, второй рентгенолог - помню её имя - Любовь Семёновна, неожиданно сказала: «Я ясно вижу «колечко». Вам следует сделать поддувание и наложить пневмоторакс!» Мы пришли в ужас от этих страшных слов, хотя в действительности ничего страшного в них не было. Снова кинулись к Эйнису. У него в институте было сделано специальное, «глубинное» рентгенологическое обследование. Вердикт профессора был: «Ничего опасного не видно. Продолжайте делать уколы ещё месяц». На очередном осмотре Любовь Семёновна продолжала настаивать на своём диагнозе, а когда мой отец сказал, что вот профессор Эйнис…то она не дала ему даже договорить: «Да что мне ваш Эйнис! Я ясно вижу то, что вижу! И никаких иных объяснений это не может иметь! Всё равно вы придёте к тому, о чём я говорила вам раньше!» Мой отец, конечно продолжал свято верить в профессора и его успокаивающий диагноз. Пока что на лето родители сняли дачу в «Отдыхе» по Казанской дороге (строго говоря - как и всегда - одну комнату с террасой). Оттуда я ходил в туберкулёзный санаторий на другой стороне железной дороги, где медсестра делал мне инъекции стрептомицина по-прежнему три раза в неделю.

Только весной 1955 года, находясь в крымском санатории им. Артёма в Ялте, я узнал от тамошних моих врачей, какому риску я подвергался, получив подряд 60 уколов стрептомицина! Оказалось, что стрептомицин после какого-то критического количества инъекций мог иметь тяжёлые побочные эффекты: было несколько случаев значительной потери слуха, а также случаи активного обострения процесса, когда бактерии не умирали, а обретали новую силу, то есть становились новой, усиленной разновидностью бактерии Коха! Эти же крымские врачи рассказали, как знаменитый московский профессор Рубинштейн лечил свою племянницу только стрептомицином, и в итоге у неё возникла катастрофическая картина заболевания с перерождением палочки Коха. Племянница Рубинштейна приехала в Крым, когда никакие врачи и никакие средства спасти её уже не могли…

Тоскливо текло лето 1954 года. Моим главным занятием было чтение. Я с удовольствием прочитал новую повесть Эренбурга «Оттепель», напечатанную в журнале «Знамя» в мае. Она стала первой ласточкой нового времени, действительным символом небольшого потепления внутреннего климата страны. Прочитал я с большим удовольствием и его роман «Буря», а также ряд ранних повестей. «Буря» произвела на меня огромное впечатление прежде всего своим языком - роман казался переводом с французского! До тех пор мне не приходилось читать подобной прозы на русском – я имею в виду советских писателей. Книга буквально брала за душу. Единственное в то время описание трагедии «Бабьего Яра» потрясало своей документальностью и казалось живым свидетельством первой известной трагедии Холокоста на территории СССР.

Недруги Эренбурга - Шолохов, Симонов - корили его за «космополитизм», но в действительности литературное мастерство Эренбурга было совершенно отличным от подавляющего большинства советских писателей.

«Бурю» я перечитывал с тех пор много раз, и нужно сказать, что в годы нашей молодости находил очень много поклонников романа среди своих знакомых девушек и юношей.

Я решил дать себе отдых от скрипки на целый месяц, а потом начал понемногу свои занятия, хотя далеко не такие интенсивные, как прежде.

В посёлке Отдых состав владельцев дачного кооператива был смешанным: в Кратове, Отдыхе и на 42 км. было большое количество владельцев еврейского происхождения. Были, конечно русские, редкие грузины (в частности композитор-песенник Варламов - старый знакомый моего отца), но еврейских и смешанных семей было, наверное, большинство. Тут жили люди «торгового сектора», инженеры, врачи, несколько преподавателей вузов, а молодёжь в основном принадлежала к семьям интеллигенции. В соседнем Кратове жил наш бывший учитель математики в ЦМШ - Самуил Ефремович Каменкович. Там же была дача знаменитого скрипача Мирона Борисовича Полякина, жена которого была соученицей моей мамы ещё по витебской гимназии. Иногда вечерами мы навещали их дом. Дочь Мирона Борисовича и Веры Эммануиловны - Фрида училась в ЦМШ на год позднее меня. В то лето я смог прикоснуться к инструментам великого артиста. Это были скрипки мастеров Гальяно и Пиетро Гварнери. Обе скрипки превосходно звучали. Иногда казалось, что каким-то мистическим образом в них ещё жила душа и звук их великого владельца.

***

В сентябре в Консерватории по совету Цыганова я взял официальный отпуск по болезни на следующий учебный год. Он убедил меня в том, что торопиться с окончанием Консерватории никак не следует: чем больше лет я проведу в Консерватории, тем лучше, говорил он. «Начать работать ещё успеешь. Не торопись, наработаешься ещё».

Прошли три месяца. В двадцатых числах декабря я пришёл в диспансер и снова Любовь Семёновна сказала: «Я вижу опять то же самое, что видела у вас в мае. Нужно ложиться к нам в стационар и накладывать пневмоторакс. Ещё не поздно. Ничего страшного». Но мой отец... снова повёз меня к Эйнису! После сделанного обычного рентгеновского снимка Эйнис был несколько смущён. «Что они предлагают?» - спросил он отца. Это был странный вопрос для профессора. Когда он услышал «что они предлагают», он важно заметил: «Ну что же! Это разумная мера!»

С тех пор моя вера в магов-профессоров была полностью поколеблена. Я убедился в том, что рядовые практикующие врачи бывают много более сведущими, опытными и проницательными, чем их именитые коллеги-профессора. Именно таким врачам и следовало по-настоящему доверять.

В начале января подошла моя очередь и я лёг в госпитальное отделение диспансера. Как-то в самом начале моего пребывания в стационаре, доктор Александр Всеволодович Яворский прочитал нам лекцию о туберкулёзе, его лечении, перспективах полного выздоровления (хотя и предупреждал, что «туберкулёз никогда не спит» - иными словами абсолютной гарантии против его возврата при неблагоприятных обстоятельствах нет).

Доктор Яворский ответил на довольно неудобный вопрос одного пациента: «Почему Горький сказал, что «туберкулёз - социальное заболевание», а у нас в СССР социальные проблемы вроде решены. Почему же и сегодня такое количество всё новых больных лечится по всему Союзу?» Вероятно Александру Всеволодовичу уже приходилось сталкиваться с такими вопросами. Его ответ был кратким:

«Потому, что была война, было много голода и недоеданий, организм многих людей был ослаблен и.т.д.» Но мы все знали, что болезнь теперь перешагнула свою бывшую «социальность» и в числе заболевавших всё больше появлялись выходцев из вполне благополучных и обеспеченных семей.

Понимали все также и то, что государство тратит действительно большие средства на лечение этой, ставшей теперь «широко социальной» болезни всех слоёв общества.

Кормили в диспансере по норме совершенно неслыханной в обычных больницах. На завтрак, обед и ужин полагалось определённое количество сливочного масла, сыр, творог, каши. Достаточно хорошие супы, мясо, рыба - словом это было питание, как все говорили там - «санатория повышенного типа»! Тогда считалось, что «повышенное питание» - залог успешного лечения. Действительно, все мы быстро прибавляли в весе. Мы - дети войны - не были слишком избалованными в еде, лично мне там всё нравилось и я просил родителей ничего не приносить мне из дома.

Разумеется такие затраты делались по вполне объективным причинам - распространение туберкулёза угрожало состоянию здоровья населения в масштабе всей страны. И потому следовало принимать самые широкие меры для снижения количества заболеваний. Статистика была, конечно, строго засекреченной.

Пробыв в диспансере 45 дней, я вышел оттуда только 9 марта. Моим лечащим врачом и хирургом была замечательная женщина - Герта Магометовна Паштова. Она была исключительно внимательна ко всем своим пациентам и занималась каждым с большой скрупулёзностью. Только когда она была уверена в том, что её пациент достаточно окреп, убедившись на протяжении минимум двух недель в отсутствии послеоперационных осложнений, она разрешала выписку.

К сожалению, известная поговорка «друзья познаются в беде» стала для меня полностью актуальной. С мая месяца мой друг Николка совершенно забыл о моём существовании. Он неожиданно объявился в диспансере за несколько дней до моей выписки. И всё же наша многолетняя дружба дала трещину, которая уже никогда не исчезала. Это было моим первым жизненным разочарованием. А было тогда очень жаль! Ведь нас связывало такое необычайное детство во время войны.

В апреле 1955 года я в сопровождении мамы выехал в Крым для двухмесячного пребывания в санатории и завершающего отдыха. Там я впервые начал узнавать о настоящей жизни людей, простых людей, не артистов или художников, а моряков, продавцов, рабочих, бывших заключённых, врачей, также попавших из-за болезни в этот санаторий. Словом, это было моё первое реальное знакомство с настоящей жизнью.

Крым был восхитителен! Хотя и дорога - старая крымская дорога - могла «укатать» кого угодно! От Симферополя до Ялты было более тысячи поворотов! Теперь эта дорога - почти прямое шоссе, по которому ходят троллейбусы, а тогда… Но всё же доехали живыми. Сделали небольшую остановку в Алуште, где я съел целый лимон, не почувствовав его вкуса.

Зато такого цвета моря я не видел больше никогда и нигде! Оно было светло-аквамариновым, казалось, что такого цвета в природе быть не может. Везде цвели великолепные глицинии. Мне и сегодня кажется, что Южный берег Крыма по своему климату и растительности больше сродни Средиземноморью. Запахи растений оказались настолько незабываемыми, что я о них вспомнил в 1983 году в Хайфе в парке Храма Бахаев на горе Кармель!

Крым действительно место уникальной красоты и совершенства природы. Теперь Крым оказался за пределами России. «Наш Никита Сергеевич» позаботился...

***

В санатории всех встречали очень радушно и персонал, как и в московском диспансере, был вежливым и предупредительным. Государство не экономило на лечении туберкулёза, хотя за мою путёвку отец заплатил 2200 рублей, но большинство отдыхало и лечилось там бесплатно. Некоторым пациентам после особо тяжёлых операций даже продлевали срок пребывания в санатории.

Я, наконец, стал чувствовать себя достаточно хорошо и главное психологически уверенным в том, что смогу совершенно выздороветь и что никаких ограничений в будущем для меня не будет. Два месяца в Крыму пролетели быстро!

1955-й год начался с длительного 45-дневного пребывания в стационаре диспансера, а вторая его половина была совершенно иной - вместе с моим «возрождением» крепла и «оттепель»! Появились первые иностранные фильмы - французские и итальянские. Стали выходить переводные книги иностранных писателей. 1955 год стал для моего поколения годом «открытия Европы» и прежде всего искусства Франции. Весной 1954-го на гастроли приехал «Театр Комеди франсез».

Ещё в довольно мрачное для меня время - поздней осенью 1954 года - Сергей Владимирович Образцов выступил по московскому радио с часовой передачей, которая называлась "Певец Парижа". Образцов обладал поразительным качеством: всё, к чему бы он ни прикасался, становилось захватывающе интересным благодаря его таланту литературного импровизатора. В этой передаче он рассказал, как поздней осенью 1953 года с группой советских артистов ехал из Лондона в Париж, пересекая на пароме Ла-Манш, вспоминая войну, имена городов Дувр и Дюнкерк ("Дувр и Дюнкерк - эти слова высечены в наших сердцах военными буквами…" - говорил он).

А дальше - Париж, город несбыточной мечты советского человека. Конечно, Образцов рассказал немного о городе, ввёл в атмосферу своего повествования и начал рассказывать об эстрадном певце Ив Монтане, который был к этому времени уже международно-известным артистом эстрады и кино. Знание (по большей части - незнание) языка не имело ни малейшего значения. Образцов рассказывал о содержании каждой песни, потом шла запись самой песни. Словом, он сделал наше присутствие на концерте "зримым". Передача эта стала "темой дня" - центральной темой разговоров студентов, интеллигенции. Она записывалась и переписывалась на магнитофоны и слушалась таким образом бесконечно.

В целях идеологической "проходимости" передачи Образцов сделал свою композицию концерта, представив Монтана почти совершенным коммунистом.

А как же иначе? "Рабочий, молотобоец, человек из народа…" Впрочем, этот образ "поющего пролетария" в те годы был не далёк от истины.

Впоследствии, когда удалось получить пластинки с полной записью концерта Монтана, оказалось, что концерт был шире по тематике и совсем не идеологическим. Но это, в общем, не имело значения - все мы испытывали благодарность к С.В. Образцову за то, что он познакомил нас с искусством современной Франции, хотя бы и в рамках одного концерта одного исполнителя.

Поразило же и любителей музыки, и профессионалов необычайное мастерство Монтана - лёгкость, абсолютная законченность, отшлифованность каждой музыкальной фразы, стилистическое разнообразие репертуара, тонкость вкуса, и, как это было слышно по реакции зала, этому способствовало и актёрское мастерство. Так, благодаря Образцову, Ив Монтан вошёл в дома миллионов радиослушателей и сразу превратился, как это часто бывало в России, в личность почти легендарную. Он стал как бы символом весны - и намечавшейся только, относительной разрядки, и нашим первым за десятилетия знакомством с современным искусством Запада.

Для меня знакомство с искусством Ива Монтана в то трудное в моей жизни время, сыграло очень большую и позитивную роль. Его песни были небольшими миниатюрами его собственного особого «театра песни», и несли в себе тонкую поэзию, бодрость и здоровый оптимизм. Они рассказывали о простых человеческих чувствах и, что несомненно - обогащали нас даже в профессиональном смысле. У него, как это ни странно звучит, было чему поучиться. Отточенность его исполнения заставляла вспоминать тончайшие детали исполнения великого скрипача Фрица Крейслера.

***

После приезда из Крыма я явился в Консерваторию для встречи с Цыгановым и решения дальнейших дел. Так как вторую часть моего годового академического отпуска я полностью провёл в диспансере и в Крыму, то теперь Цыганов предложил иной вариант - не идти на второй курс (хотя почти все экзамены за 1-й курс были сданы), а остаться ещё раз именно на первом курсе! Это было для меня неожиданным предложением, с которым я, впрочем, быстро согласился. Я знал, что на этот курс приходят мои старые соученики по школе, хотя и на два года моложе меня: Виктор Данченко, Володя Ашкенази, Римма Бобрицкая, Анатолий Агамиров-Сац, Фрида Полякина. Мы пришли с Цыгановым к секретарю факультета Любовь Васильевне, которая почему-то сразу сказала, что меня могут отчислить из Консерватории из-за того, что состояние моего здоровья не позволяет мне учиться. Я к этому был заранее готов и тут же ей ответил:

«Не могут, Любовь Васильевна! Никак не могут! Потому что, когда я поступал в Консерваторию не только прошёл медицинскую комиссию, но и представил своё воинское приписное свидетельство. А оно говорило о том, что с 16-и лет я был, что называется - «практически здоров». И вот вам справка из диспансера, которая говорит о том, что я и сегодня «практически здоров» и могу продолжать свои занятия в Консерватории. А произошло всё это со мной по прямой вине вашего физкультурного врача, жалобу на которого я буду скоро писать. Так что всё в порядке!»

Я видел, что даже Цыганов, был несколько озадачен такой моей подготовленностью к неожиданной атаке секретаря. Любовь Васильевна молча приняла мою справку и сделала вид, что очень занята. Когда мы вышли из учебной части Цыганов сказал: «Ну, ты молодец! Так чисто, прямо как шахматист, отбил все атаки! Мне даже не пришлось вмешиваться. Теперь - всё в порядке! Занимайся летом посильно, набирайся сил и - до сентября!»

Примечание


[1] Мы с Игорем Орвидом, ещё учась в 10-м классе Центральной музыкальной школы, нередко наведывались в дом в Серебряном переулке на Арбате, где была квартира Г.А.Орвида и его жены Надежды Надеждиной – руководительницы танцевального ансамбля «Берёзка». Квартира, собственно, принадлежала матери Надеждиной – известной детской писательнице Александре Бруштейн. Мало кто знал, да вероятно и сегодня знает о происхождении Надеждиной.

Её мать писала на машинке свои тексты целыми днями – во всяком случае при наших посещениях она всегда работала за пишущей машинкой. Квартира при наших визитах – кажется она занимала в старом особняке целый первый этаж – сотрясалась от звуков радиолы, на которой мы слушали новые пластинки Рахманинова, Крейслера, и любимый нами джаз-оркестр Гленна Миллера. Бруштейн была глуха и никак не реагировала ни на наш приход, ни на уход.

Памятник Надеждиной на Новодевичьем кладбище выполнен в реалистической манере – русская коса, заплетённая вокруг головы, чем-то напоминающая современную киевскую политикессу Тимошенко. Перед памятником плита, где похоронен и Георгий Антонович Орвид.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1899




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer12/Shtilman1.php - to PDF file

Комментарии:

Андрей Дашунин
Москва, Россия - at 2013-04-12 09:42:33 EDT
Только что, совершенно случайно (как это часто бывает в Интернете), набрёл на Ваши воспоминания. Безумно интересно!!! Начал читать наугад, с середины; теперь обязательно прочту всё. Эти воспоминания нужно опубликовать (если это еще не сделано)! Спасибо!!!
Йегуда Векслер
Израиль - at 2012-01-08 22:04:41 EDT
Дорогой Артур!
Всегда читаю Ваши воспоминания с огромным интересом, отчасти сравниваю с тем, что было со мной, но всегда узнаю что-то повое и очень важное. Глубочайшая благодарность и пожелания доброго здоровья и неизменно высоких творческих сил!

Валерий
Германия - at 2011-12-18 09:55:18 EDT
Очень хорошо.Окунулся в атмосферу пятидесятых,трудных,но еще жила надежда на что-то хорошее.
Спасибо!

Soplemennik
- at 2011-12-18 07:59:37 EDT
Такой своеобразный жанр - отличный сплав воспоминаний и очерка нашей жизни тех "недалёких" времён.
Пять баллов!

... Но станция называется "Челюскинская".

Элиэзер М. Рабинович - Артуру Штильману
- at 2011-12-17 20:58:58 EDT
Мой отец отлично помнил, как совершенно удручённый Александр Васильевич спускался по лестнице и, встретившись глазами, мой отец с ним поздоровался. Мог ли он запомнить в такую минуту столь незначительный штрих?

Это был штрих величиной с Эльбрус - такие вещи не забываются, и я убеждён, что из-за него Свешников Вас так поддержал. Что не значит, конечно, что Вы недостаточно хорошо играли.

Дорогой Артур, Ваши прежде-читавшие друзья неправы: очень интересно, по крайней пере, поколению Ваших ровесников. Может быть, от нас частично зависит, чтобы было интересно и поучительно нашим детям.

Ион Деген
- at 2011-12-17 18:32:06 EDT
Дорогой Артур!
В очередной раз получил удовольствие от Вашего бесхитростного интересного и многоинформативного рассказа. Читать его следовало медленно отхлёбывая из широкой пузатой рюмки, на треть наполненной Реми Мартен Х.О. Тогда можно было бы представить, что уютно расположился в кресле напротив Вас, с такой же рюмкой в руке, рассказывающим о своей жизни. Спасибо огромное!

A.SHTILMAN
New York, NY, USA - at 2011-12-17 01:00:40 EDT
A.SHTILMAN Виктору ФСпасибо за найденную неточность датыю
Виктор Ф.
ФРГ - at 2011-12-15 16:48:23 EDT
Спасибо автору за чрезвычайно интересный материал (впрочем, как всегда)! Небольшая поправка :первые гастроли театра "Комеди франсез" в СССР состоялись в 1954 году, а не в в 1955.