©"Заметки по еврейской истории"
март  2011 года

Лина Городецкая

Песнь, вознесшаяся к небесам

Четыре истории

Содержание

Неотправленное письмо…

Мальчик, который играл в прятки со смертью

Варшавский «Доктор Айболит», спасавший людей

Песнь, вознесшаяся к небесам

Неотправленное письмо…

Дорога к адресату длиною в сорок лет

Недавно жительница Кирьят-Моцкина Мирьям Шмуэль передала в израильский музей Катастрофы европейского еврейства Лохамей ха-Гетаот письмо своего отца, написанное в 1942 году перед депортацией в концлагерь. Оно было предназначено его двоюродным братьям в США. По стечению обстоятельств, поддающихся только мистическому объяснению, письмо нашло своего адресата через сорок три года. Сегодня – оно экспонат музея Катастрофы. Представляю нашим читателям его перевод на русский язык.

Доктору Альфреду и доктору Оскару Шенкарь

Нью-Йорк шоколадная фабрика

Дорогие кузены,

Я пишу вам в трагический момент

Нашей депортации.

Мою дочь Маришу я оставил у знакомых.

Да сохранит ее Господь!

Возьмите ее под свою опеку и берегите ее.

Желаю вам мира, и помните о ней!

Хеника и Смилек (Самуэль) Перлбергер

25/8/1942

Р.S. Мои любимые.

Я больше не могу писать в эту ужасную минуту.
                                                                           Я только умоляю вас, если это будет возможно,

найдите мою единственную девочку и сберегите ее.

Смилек

Удивительная история этого письма привела меня в дом Мирьям Шмуэль, где симпатичная пожилая женщина рассказала о судьбе своих родных – одной из сотен тысяч еврейских семей, растерзанных Второй мировой войной.

***

Вернемся в довоенную Польшу. В маленький городок Величка, расположенный возле Кракова. Там, в 1933 году, у Хении и Смилека Перлбергер родилась дочь Мариша. Родителям было уже за тридцать. Девочку они растили в любви и достатке. Семья Перлбергер была ассимилированной. Идиш, язык евреев Восточной Европы, не прописался в их доме. Большие еврейские праздники родители отмечали, но ближе им были польские язык и культура. Я смотрю на старое фото, где изображены бабушка Мариши с дочерьми. Настоящая дородная «пани» с тремя европейскими девочками в кокетливых шляпках.

Мариша с родителями. 1939

Отец Мариши владел магазином табачных изделий, что было престижно в то время. Управлять таким магазином можно было только со специального разрешения польской армии, перед которой, очевидно, у Смилека Перлбергера были определенные заслуги. Мама Хения не работала, и свободное время отдавала воспитанию дочери. В 1938 году Смилек и Хения переехали в престижный польский район города, и новая большая квартира была со всеми удобствами того времени.

Мирьям говорит, что у нее было много подружек, все – польки. Отец следил, что бы дружила его дочка с девочками из хороших семей. Еще Мирьям помнит свою маму, украшающую новую квартиру и красивое растение «олеандр», которое мама посадила на балконе. Это певучее название до сих пор загадочно звучит для Мирьям.

Мариша Перлбергер, 1946

1 сентября 1939 года Мариша должна была идти в первый класс. Она, как и все первоклашки, очень ждала этого дня. Но первое сентября наступило, а занятия в школе не начались. Началась война. Вскоре в Величку зашли немецкие войска.

К тому времени Мариша уже занималась в польской школе. Ей нравились учительница, новые подружки. Но в это время в городе начали вводиться новые законы и евреи с каждым днем становились все более бесправными. Еврейским детям было запрещено заниматься в школе. В первое время Хения отправляла дочку в нелегальную школу, которую тайно держали несколько еврейских учительниц. Но это было очень опасно. И для Мариши наняли частную учительницу.

А порядки все более ужесточались. Евреям запретили пользоваться поездом, ходить по тротуару. Вскоре их заставили надеть наручные повязки. В Величке, в отличие от других городов, евреи не пришивали на одежду желтый Маген Давид. Он был синего цвета и носился на белом нарукавнике. Родителям Мариши пришлось надеть этот отличительный знак. Так они стали изгоями в своем родном городе. Дети были освобождены от ношения Маген Давида. И Мирьям помнит, как она стеснялась ходить с родителями, которые стали предметом насмешек прохожих подростков.

Свобода для евреев заключалась лишь в том, что в городе Величка еврейское население не согнали в гетто. Они продолжали жить в своих квартирах, покупать продукты в польских магазинах. Семья Перлбергер была единственной еврейской семьей в своем доме. Ниже этажом жили поляки, с радостью, принявшие новые порядки, и поселившие у себя немецкого офицера. Как говорит Мирьям: «Это был тот еще нацист!» Он не давал спокойно пройти родителям Мариши, выкрикивал разные ругательства. Теперь выйти из квартиры для Хении и Смилека тоже стало проблемой.

Обо всей этой жуткой ситуации Мирьям говорит одной фразой:

«Пока еще можно было жить». Владеть магазином табачных изделий Смилек больше не имел права. Но он смог открыть магазин канцелярских товаров, и семья материально существовала относительно безбедно. Мирьям рассказывает, что голода она не помнит, в доме продолжал оставаться достаток. А она, как и раньше, играла с польскими девочками. Наверное, отец не зря подбирал дочке подружек из хороших семей. Очевидно, семьи эти были хорошие в широком смысле этого слова. Ни разу Мирьям не почувствовала проявления антисемитизма со стороны своих подружек. Думаю, что в этом заслуга их родителей, настоящих польских интеллигентов.

А гроза медленно приближалась. В следующем немецком указе евреям приказывалось сдать все принадлежащие им меха. Хения договорилась отдать на хранение свои шубы соседке, надеясь, что когда-нибудь она сможет забрать их. А воротнички от пальто пришлось отпороть и сдать, чтобы не привлекать внимание немцев.

Семья Хении, ее родители и сестры с детьми жили в Кракове. Там евреев поселили в гетто. Но родственникам Хении удалось за огромные деньги получить разрешение на выезд из города. И вскоре Мариша узнала, что к ним едет большая семья мамы. Хения и Смилек отдали им всю квартиру, оставив себе с Маришей одну комнату.

Так прошли почти три года войны. Летом 1942 года по городу распространились слухи, что евреев будут вывозить из Велички.

Со временем у слухов появились различные подтверждения, и Смилек Перлбергер стал серьезно задумываться, как избежать депортации. Его семье принадлежали несколько общественных зданий в городе, в том числе – здание суда. Смилек решил в одном из дальних залов суда сделать убежище для своей семьи. Там собрались родные Хении и Смилека. Они приготовили огромный шкаф, которым собирались заслонить входную дверь в зал. Был подкуплен охранник дома. Мирьям помнит, как волновались взрослые. Они предполагали, что фашисты могут поджечь дом или начать его обстрел. А получилось все иначе. Просто пришел охранник и сказал, что не может больше их держать в здании. Пришлось семье Перлбергер возвращаться домой. Когда они вышли из здания суда, то поняли причину отказа охранника. По всему городу были развешены огромные плакаты – обращения к евреям и полякам Велички. От евреев требовалось через несколько дней быть готовыми к депортации из города. Полякам запрещали любые контакты с евреями. За укрытие евреев, за хранение их вещей, за открытые окна квартир в день депортации всех нарушивших приказ ждал расстрел.

И тогда родители Мариши стали предпринимать отчаянные шаги по спасению дочери. Не знаю, представляли ли Хения и Смилек, что стоит за словом «депортация», но Маришу родители решили оставить в городе. Они договорились спрятать девочку у соседей, которые взяли у них на хранение шубы. Но сосед, получив в награду деньги и все украшения Хении, отказался взять Маришу к себе. И тогда отчаявшаяся Хения отправилась искать приюта для дочки в семье Ванды Душчинской, Маришиной подружки. Она договорилась с ее матерью оставить Маришу там. Накануне дня депортации мама отвела Маришу в семью Душчинских. Девочка привыкла бывать у Ванды в гостях, но наступила ночь, и ей очень захотелось обратно, к маме. Под утро Мариша выбралась из окна квартиры, расположенной на первом этаже и побежала домой.

То, что запомнила Мариша навсегда из того последнего дня – это страшную тишину в ее квартире. Там было полно взрослых и детей, но воздух был наполнен атмосферой обреченности. Никто не говорил. Мама очень расстроилась, когда увидела, что девочка вернулась. Больше спрятать ее было негде. А вечером раздался стук в дверь. На пороге стояла Зося Душчинская, мама Ванды. Она пришла в еврейский дом, несмотря на угрозу расстрела, пришла, потому что волновалась, куда убежала Мариша. Хения уговорила Зосю забрать девочку с собой. Но в город в тот день для осуществления депортации зашли дополнительные немецкие войска. Даже по улице было опасно идти вместе с еврейской девочкой. Тем не менее, Зося согласилась при условии, что Мариша больше не убежит. Осталось уговорить Маришу, которая не понимала, почему родители не хотят взять ее с собой. В последний момент, когда Зося уходила, Хения вытолкнула девочку за дверь «Иди же», – сказала она ей. «А вы тоже убежите?» - спросила Мариша. «Конечно, – ответила мама, – только иди скорей». Мариша побежала в темноту. Она верила, что мама пообещала убежать, значит, так оно будет. Это были последние слова, услышанные Маришей от мамы. Ей было всего девять лет.

***

Оставлять в Величке девочку было опасно, и на утро Зося Душчинская решила отвезти Маришу в Краков. В дороге ее сопровождала мама Зоси. Они подошли к железнодорожному полотну, и вдруг с другой стороны железной дороги Мариша увидела огромную толпу людей, собранных вместе. «Не смотри туда, – сказала ей женщина, – там собирают евреев». Позже подъехали вагоны, которые увезли всех евреев Велички в лагерь смерти Бельжец. Но Мариша была уже в Кракове…

Там, у незнакомой женщины она дождалась приезда Зоси Душчинской, которая достала для нее фальшивые документы и заставила выучить свою новую биографию на память. Отныне Мариша Перлбергер не существовала, а появилась Мария Новаковская, дочь Яна и Людвиги, оставшаяся сиротой. Из Кракова уже с надежными документами Зося перевезла ее в Варшаву. Девочка поселилась в доме Ирены Хмуровой, знавшей всю правду о Маришином происхождении.

Ирена и ее шестнадцатилетняя дочка Ванда участвовали в работе польского подполья «Джагота», занимающегося спасением евреев. Ирена постоянно следила, чтобы девочка вела себя, как настоящая полька. Но ребенку было очень тяжело привыкать. Через несколько дней к Ирене пришла соседка и заявила ей, что Мариша – еврейка. Она определила это по движениям ее рук. Затем, во время бомбежки, Мариша испугалась и стала выкрикивать имена католических святых. Ирена сказала ей, что польские дети никогда себя так не ведут.

Девочка все время боялась попасть врасплох. Ирена дала Марише деньги на трамвай и отправила ее одну ездить по городу, чтобы приобрести большую уверенность в себе. Мариша ездила по Варшаве. В окошко трамвая она видела стену, отделяющую Варшавское гетто, его улицы и даже людей в окнах домов. Но чувствовала ли Мариша свою причастность к этим людям, она уже не знала. К Рождеству девочка привыкла к новому образу жизни. Несмотря на нужду, Ирена приготовила к празднику хороший стол и пригласила свою приятельницу. Они вместе отмечали Рождество, а позже знакомая Ирены отвела ее в сторону и тихо сказала: «Я знаю, что эта девочка еврейка, но я тебя не выдам». И Мариша продолжала жить в страхе.

Вспоминала ли Мариша о родителях? Конечно. Ирена сказала ей, что они тоже убежали из Велички, но встретиться им сейчас опасно. И Мариша верила в это. Однажды в доме появилась еще одна спасенная Иреной женщина. Она все время тянулась общаться с Маришей и девочка поняла, что она еврейка. Вскоре женщина заболела и умерла. Ирена не могла к ней вызвать врача. «Вы знаете, – говорит мне Мирьям, – ей повезло, больше чем другим. Ее похоронили, как католичку. А в те времена не многим евреям везло иметь свою могилу».

В апреле 1943 года началось восстание в Варшавском гетто. Горел горизонт, клубни дыма окутали небо. Мариша жила в доброй семье, но было очень страшно. К Ирене пришла соседка и в ужасе рассказала, что в окрестной роще соседские мальчишки нашли спрятавшегося мальчика. Очевидно, он сбежал из гетто, и ему некуда было идти. Они затравили его так, что ребенок вынул припрятанное лезвие и перерезал себе вены…

Гетто было разрушено, в знак своей победы нацисты взорвали центральную синагогу города, не находящуюся в пределах гетто.

А польская Варшава продолжала свою жизнь.

В сентябре 1943 года Ирена отправила Маришу в школу. «Это самое лучшее алиби для тебя», – сказала она. И Мариша старалась ничем не отличаться от других, хотя это было очень трудно, потому что основы Катехизиса польские дети изучают с самого раннего детства. У Мариши этих знаний не было. Но ей повезло. Учителя, дети, и сам священник, ведущий уроки закона божьего, приняли ее, как свою.

Семнадцатилетняя Ванда, дочь Ирены, приобщила Маришу к молодежному подпольному движению. Она научилась глотать бумагу в случае опасности. И однажды ей пришлось выполнить поручение и отвезти письмо подпольщиков в другой конец Варшавы. Правда, вернуться с задания девочка смогла только через четыре дня. Город вновь горел. Началось восстание варшавского подполья, которое тоже было жестоко подавлено.

Но все же немецкие войска уже не были сильны, как прежде. Вскоре за Вислой появились дивизии Красной Армии. Оккупация Польши подходила к концу. Мариша выжила.

***

После окончания войны Ирена отвезла на время девочку в Краков. Она поселилась у одной очень набожной женщины. Однажды Мариша шла с ней по улице и вздрогнула от неожиданности. Кто-то окликнул ее, назвав настоящим именем. Это был Хенек Линденберг, ее двоюродный брат, чудом, как и Мариша, оставшийся в живых. Они очень обрадовались встрече, и Хенек пригласил девочку к себе домой. Ее домохозяйка, узнавшая, что Мариша встретила кузена, сказала ей: «Ты теперь настоящая католичка. А евреи не любят тех, кто предал их веру. Они подсыпают им в чай яд и убивают». На следующий день Мариша отправилась в гости к Хенеку, который сразу предложил ей выпить чай.… Сейчас к этому можно относиться, как к курьезу. Но тогда бедная девочка бросилась бежать из дома кузена. Лишь спустя много лет она объяснила ему причину своего поведения.

Пришлось Марише позаниматься и в школе для девочек при католическом монастыре. Но потом ее нашли оставшиеся в живых родственники, и девочка уехала в Бельгию, к брату своей матери.

Жизнь в доме дяди не сложилась, и Мариша попала в детский дом для еврейских детей. Вместе с ними в конце 1948 года она репатриировалась в Израиль. Было Марише тогда пятнадцать лет. Она окончила школу, отслужила в армии, получила специальность медсестры. Позже вышла замуж за немецкого еврея Эрнста Шмуэля. В их семье родились двое сыновей и дочь. Пять лет назад Мирьям овдовела. Сегодня – она бабушка семи внуков.

Будучи в детском доме в Бельгии, Мариша записала свои воспоминания. Спустя пятьдесят лет, в 1997 году, она перевела их на иврит и опубликовала в книге: «Эта девочка – еврейка».

Обложка книги «Эта девочка – еврейка»

О трагической судьбе родителей Мирьям узнала после войны. Все евреи Велички были вывезены в концентрационный лагерь Бельжец, который просуществовал всего один год и стал местом гибели 600 тысяч евреев Европы и СССР. Из концлагеря Бельжец не вышел живым никто.

Рассказа о длинной и интересной жизни Мирьям-Мариши могло и не быть, если бы мама Хения не вытолкнула дочку за дверь, а чужая мама Зося не приняла бы ее в свой дом.

Обе спасительницы Мариши: Зося Душчинская и Ирена Хмурова получили звание Праведников Мира. Их дочери посадили деревья в алее Праведников мемориала «Яд ва-Шем»

***

Но вернемся к письму Смилека Перлбергера, написанному за день до депортации в концлагерь. Он отнес его своему приятелю Францишеку и попросил при первой возможности переслать письмо двоюродным братьям. Их точный адрес Смилек не знал. Он знал лишь, что Альфред и Оскар Шенкарь открыли в Нью-Йорке шоколадную фабрику.

…Прошло сорок лет. Веслава, дочь Францишека собралась в США к своей близкой подруге, проживающей в Бостоне. В ее планах не было оставаться в Америке, но их скорректировали беспорядки, возникшие в Польше в 1981 году. Веслава решила пожить некоторое время в США, переехала в Нью-Йорк и стала искать работу. Так судьба свела ее с Оскаром Шенкарем, который искал домработницу. Как-то общаясь с Оскаром, она рассказала ему, что родилась в Величке. Оскар сказал, что до войны у него в этом городе были родственники – семья Перлбергер. Веслава вспомнила, что когда она была маленькой девочкой, то часто играла с Маришей Перлбергер. Она знает, что вся их семья погибла. «Нет, – ответил Оскар, – Марише удалось спастись. И она уже много лет живет в Израиле».

Спустя год, Веслава вернулась в Польшу и рассказала матери об удивительном совпадении. И тут старушка вспомнила о письме, которое хранила в папке с документами уже сорок лет.

Она вспомнила, как в дождливый августовский вечер 1942 года к ним пришел Смилек Перлбергер. Раньше он тоже приходил к ее мужу, который участвовал в работе местного подполья. Но в тот день Смилек пришел по другому поводу. Он отдал ее мужу это письмо и заплакал,… Таким они его видели впервые. На следующий день всех евреев вывезли из города, и никто не вернулся в Величку. Францишек помнил о письме, но он был уверен, что погибли и родители, и Мариша. Затем в Польше установился социалистический режим, и связи с США были запрещены. В 1959 году Францишек умер, а письмо осталось среди домашних бумаг.

Веслава прочитала фамилию адресата на письме и не поверила своим глазам. Оно было предназначено ее американскому работодателю Оскару Шенкарю!

Дальше было много трогательных моментов, слез и воспоминаний. Оскар Шенкарь, узнав о существовании письма, решил, что оно по праву принадлежит Марише. И Веслава отправила его в Израиль. Мирьям уже знала о нем. Но, открыв конверт прямо на почте, и увидев пожелтевший листок с последними словами родителей, думающих о своей девочке, Мирьям чуть не потеряла сознание.

Двадцать два года она хранила это письмо у себя. Теперь оно находится в музее «Лохамей ха-Гетаот».

Мирьям-Мариша Шмуэль

На вопрос, почему Мирьям решила передать его в музей, она ответила: «Я думаю о судьбе этого письма после того, как когда-нибудь покину этот мир. И думаю, что его настоящее место – среди экспонатов музея, как еще одно напоминание нашим детям и внукам о тех трагических днях».

***

Мальчик, который играл в прятки со смертью

Недавно семнадцатилетняя Став из поселения Канав, расположенного на Голанских высотах, ездила в Польшу. Она участвовала в «Марше жизни» вместе с еврейской молодежью Израиля и стран диаспоры. Вернувшись, Став пришла к дедушке, и рассказала, какой она увидела страну исхода своего деда. «Я все время думала о тебе», сказала она ему. Само существование Став и остальных пятидесяти шести членов семьи Кенигсвайн – это еще одно чудо, случившееся в годы Второй мировой войны.

А судьба ее дедушки Моше Тироша – это цепь чудес, которым часто нет объяснения. Словно добрый ангел хранил его, оберегая от гибели в центре Хаоса и Смерти. В Польше военных лет. И сохранил ему жизнь, подарил детей, внуков, светлый дом в Галилейских горах. И память, о том времени, которое забыть нельзя…

А первое его воспоминание отнюдь не светлое. Моше помнит себя на руках отца, переносящего его из уютной комфортабельной квартиры в Варшавское гетто. Тогда закончилось детство трехлетнего Мьетека (так звали Моше в Польше) и его годовалой сестры Стефы. Началась борьба за выживание.

Шмуэль Кенигсвайн, отец Моше, был классным столяром. Но еще он был профессиональным спортсменом, одним из лучших боксеров довоенной Польши. Шмуэль представлял свою страну на международных соревнованиях. Но началась война и вся семья Шмуэля оказалась заточенной в стенах Варшавского гетто. Там умер его отец Ицхак-Меир, там погибли его четыре старших брата, расстрелянных одной автоматной очередью фашистов. Оттуда в концлагерь Треблинку были угнаны все его родные.

Шмуэль с первого дня участвовал в работе подполья Варшавского гетто. Он помогал распространять добытое оружие. Моше вспоминает, как отец обвязывал вокруг его штанишек какие-то предметы и мальчик с ними перебегал дорогу в соседние дома. Как за это ругала отца мама. Позже Моше понял, что это были части оружия. И как правильно рассчитал отец, четырехлетний мальчуган не привлекал постороннего внимания.

Сперва в пределах гетто существовала какая-та легальная торговля продуктами. Но с началом акций все было закрыто. Люди умирали от голода прямо на улицах. И только возможность добыть продукты в польской части Варшавы оставляла шансы на выживание. Шмуэль и его жена Регина работали за пределами гетто. Однажды Регина не выдержала безысходности и решила попробовать поменять что-то из драгоценностей на еду. Поляки набросились на нее и стали оскорблять. И тут появился первый добрый ангел в жизни семьи Кенигсвайн. Его звали Зигмунд Пьентак. Девятнадцатилетний юноша остановил соседей и сказал, что знаком с этой женщиной, что она не еврейка. Он увел Регину в дом и дал ей продукты из запасов своей матери. С тех пор Зигмунд, чем только мог, помогал Шмуэлю и Регине.

Регина Кенигсвайн сразу после войны

Но дольше оставаться на территории гетто было равносильно вынесению смертельного приговора. Шмуэль искал возможность убежища. Он предупредил руководителя подполья Мордехая Анилевича, что должен попытаться спасти жену и детей из пекла. В этом помог ему Зигмунд Пьентак. За большие деньги семья Кенигсвайн была спрятана в доме семьи Рачек. Моше рассказывает, что его и сестренку перебрасывали в мешках через стену, отделяющую гетто. А родители самостоятельно перелезли на свободу. Польские полицаи, охранявшие стену, «потеряли» бдительность благодаря огромным взяткам.

Пани Рачек приняла еврейских беженцев только чтобы получить деньги. Симпатии к евреям она не испытывала. С крыши ее дома были видны улицы варшавского гетто, и нередко она с удовлетворением наблюдала за проведением акций на его территории, комментируя репликами типа «еврейских блох уже собирают». Так что трудно объяснить мотивы ее поступка, кроме жадности. Но через два месяца она отказала Шмуэлю и Регине в приюте.

И тогда Шмуэль решил попытаться найти убежище в варшавском зоопарке. История варшавского зоопарка периода немецкой оккупации – это отдельная захватывающая история, лишь частью которой является спасение семьи Кенигсвайн. Руководитель зоопарка Ян Забинский был хорошо знаком с отцом Регины, бывшим до войны поставщиком продуктов для обитателей зоопарка. В опустевшем зоопарке с 1942 по 1944 год Ян и Антонина Забинские прятали еврейские семьи, некоторых в своем большом доме, а некоторых – в вольерах хищных зверей, которые были убиты или вывезены немцами из зоопарка.

В декабре 1942 года там нашли спасение Шмуэль и Регина с детьми. Зигмунд Пьентак нанял извозчика с закрытой телегой, в которой спрятали семью Кенигсвайн. Проблема состояла в переезде через Вислу. Мост, имеющий стратегическое значение, охранялся не поляками, а немецкими солдатами. Перед переездом через мост Шмуэль посоветовал вылить на лошадей водку. Запах водки сбил с толку немцев. Обозвав извозчика и Зигмунда, сидевших на бричке, польскими пьяными свиньями солдаты пропустили телегу.

Несколько зимних месяцев скрывалась семья Кенигсвайн в зоопарке. Дети прятались в подвале большой виллы. Отец в теплой шубе ночевал на территории вольера, где раньше обитали львы. Чтобы придать им славянский вид Антонина Джабинская пыталась и родителям и детям осветлить волосы. Но результат оказался комический – волосы покраснели. И тогда к их семье прикрепилось прозвище – белки. Антонина и ее сын Ричард так и говорили между собой: «Нужно накормить белок».

Угроза их существованию в зоопарке возникла с появлением новой работницы – антисемитки. Версия Антонины о том, что у нее гостят дальние родственники не прошла. Новая работница намекнула, что готова выдать «дальних родственников» гестапо.

И вновь – кочевье… На этот раз семью Кенигсвайн приютил офицер польской армии Феликс Цивинский. Моше рассказывает, что у Феликса была квартира, где он жил со своей семьей, и еще у него была «кавалерка». Так на польском языке называлась квартира для тайных романтических свиданий. В этой «кавалерке» в разные годы войны Феликс укрывал 20 евреев. Для этой цели в районе окна была двойная стена с узким убежищем. Из рассказов матери Моше понял, что и к женщинам, скрывающимся от немецкого преследования, у Феликса был свой интерес. Он пользовался их безвыходным положением. Регина остановила его «ухаживания» и доступно объяснила, что Феликсу не стоит связываться с ее мужем, профессиональным боксером. Спустя много лет комиссия музея «Яд ва-Шем» стояла перед дилеммой, представлять ли Цивинского, использовавшего зависимых от него женщин, к званию праведника мира. И все же было решено присвоить ему это звание.

Но наступил день, когда Регина и Шмуэль не смогли больше прятать детей. Их просто нечем было кормить. К тому времени у Мьетека и Стефы появился братик Сташик. Молока у матери не было. Ребенок умирал от голода. И тогда малыша положили в деревянное корыто и приложили записку с вымышленным именем Станислав Поморский. Зигмунд Пьентак вынес его на улицу и спрятался. Как и было рассчитано, его подобрали полицейские, Зигмунд вызвался быть свидетелем и ребенка отнесли в приют для сирот. А старшие дети Мьетек и Стефа были отданы в чужие семьи. Так, мальчик оказался воспитанником польской женщины Вали, у которой была дочка, сверстница Мьетека. Муж Вали погиб при бомбежке. Моше Тирош вспоминает «тетю Валю», как добрую женщину, не делающую отличия между детьми. Во время бомбежек Валя хватала детей и бежала в бомбоубежище. А однажды прямое артиллерийское попадание разрушило их дом. Выжившие люди с трудом выбрались из-под развалин. И в хаосе Мьетек потерял свою приемную маму. Он остался один…

…Я сижу в красивом доме Моше Тироша в Кармиэле. На кухне возится его жена Рахель. У ног уютно устроился трехлетний пес Сэм. В воздухе запах весны, орехового печенья. За окном гармония галилейской природы… А…перед глазами обугленная Варшава, разрушенный дом, и одинокий шестилетний еврейский мальчик. Лишенный детства, он ежедневно участвовал в единственной игре – прятках со смертью. И выиграть в том пекле почти не было шансов…

Он выиграл и выжил. В рюкзачке, который постоянно висел у него на спине, были фальшивые документы на имя Мячеслава Вишневского. Мальчик побежал к рабочим, разбирающим завалы. При этом он все время проговаривал слова католической молитвы, которой его обучили. Кто-то из рабочих показал ему, где расположен Дом сирот. И Мьетек отправился туда. Он присоединился к пятистам голодным неухоженным детям, оставшимся без родителей. Руководил детским приютом католический священник, отец Батори. Вскоре детский дом переехал из Варшавы в один из монастырей южной Польши. Отец Батори сразу понял, что Мьетек – еврей. Так рьяно повторять слова одной и той же молитвы не мог настоящий маленький католик. Он велел мальчику во время купания не снимать трусики. Объяснить это тем, что у него на теле раны. Но однажды дети сорвали с него нижнее белье и открыли его секрет. «Если в мире есть ад, вспоминает Моше Тирош, то в том детском доме я жил в аду».

Дети долгое время издевались над мальчиком и били его. Он был для них мишенью для вымещения всех бед. Пока не вмешался отец Батори, который покровительствовал ребенку. Он нашел обыкновенные, но очень гуманные слова, и смог объяснить озлобленным польским ребятишкам, что их миссия состоит не в преследовании Мьетека, а в его защите. Мальчика оставили в покое. Он пытался выжить, как все.

В программу выживания детдомовских детей входила кража еды для свиней. На территории монастыря была расположена немецкая часть и для ее обеспечения выращивали свиней. Свиньям варили похлебку из картофельной кожуры и добавляли корки хлеба. Детям же давали пять кусков отваренной в воде брюквы. Так что пища для свиней манила вечно голодных детей. К концу оккупации в детском доме из пятисот ребят останутся в живых меньше половины. Отец Батори единственный получал паек из немецкой столовой. Моше вспоминает, что он часто вызывал его к себе, чтобы мальчик убрал за ним посуду. На самом деле, таким образом, он мог поделиться едой с Мьетеком, чтобы поддержать его.

А перед Сильвестром 1944-го в монастырь пришла бездетная пара из соседней деревни. Они искали ребенка для усыновления. Отец Батори велел всем детям подготовиться самым лучшим образом. Моше смеется, ведь готовиться было особенно нечего. Все дружно пальцами пригладили волосы. Вот и вся подготовка. Муж и жена прошли мимо шеренги детей, долго смотрели на каждого из них и… выбрали Мьетека. Моше помнит, как нахмурился отец Батори. Он сказал, что это болезненный мальчик и посоветовал выбрать другого ребенка. Но селяне настаивали на своем выборе, им приглянулся Мьетек. Отец Батори пробормотал что-то, но согласился.

Большего счастья маленький Мьетек не мог себе представить. Его посадили в телегу и отвезли в деревню. Его накормили вкусной едой, и новая мама нагрела воду, чтобы купать его. Все тело мальчика было покрыто вшами, которые разъедали раны. Раны кровоточили. Женщина мыла его и плакала. Наконец она собралась помыть его интимные части тела и заметила, что мальчик прикрывает их. Она решила, что ребенок стесняется, и силой оторвала его ручки…. И вздрогнула. Она ничего не сказала мальчику. После купания его уложили спать в теплую постель, о существовании которой Мьетек уже не помнил.

Ночью женщина пошила ему одежду из старого одеяла и… мальчика вернули в детдом. С тех пор прошло шестьдесят шесть лет, но свое состояние Моше не может забыть до сих пор. Ужас потери, крушение всех надежд. Он уже верил, что нашел дом, семью. Он готов был целовать руки своим новым родителям. Но пока Мьетек делил между ребятами сваренные из сахара самодельные конфеты, которые ему дала женщина, ее муж взял другого ребенка и уехал.

«Я бежал по снегу по следам телеги и плакал, пока были силы, рассказывает Моше, я не верил, что это случилось со мной. Потом вернулся в монастырь». Ночью у него украли новую теплую одежду, и мальчик снова был одет в ободранные вещи.

Так он и дотянул до прихода Красной Армии. Сразу после войны детский дом перевезли в Краков. Первым делом детей исследовали врачи. И из двухсот выживших ребят, только двоим детям не потребовалась госпитализация. Одним из них был Мьетек. Его отправили в приют для сирот в город Коханов. Там, спустя десять месяцев Мьетека нашла мама. Отец мальчика был командиром группы еврейских бойцов армии Польского Сопротивления.

«Я сидел спиной к двери, когда мама зашла в комнату, рассказывает Моше, как она узнала меня со спины, я не знаю. Она хотела меня обнять. А я отбивался и требовал, чтобы она не подходила ко мне. Кричал ей, что она Баба-Яга. Она выглядела ужасно. И я ее совсем не помнил». К тому времени Мьетек прошел католическое крещение.

Мама забрала его из детдома. Раньше она за большие деньги вернула дочку Стефу. Женщина, у которой она была в годы войны, ни за что не хотела возвращать девочку. Затем Регина нашла младшего сына, подброшенного к детдому. Сташеку было уже три года, он еще не ходил и не разговаривал.

Моше (Мьетек) Кенигсвайн с матерью в послевоенной Варшаве

Семья восстановилась. Пыталась залечивать раны, нанесенные войной. Как и вся Польша, и вся Европа. У Шмуэля Кенигсвайна был не только талант к спорту, но и к бизнесу. Единственный в Польше завод по изготовлению кремов для чистки обуви был разрушен. И он организовал производственный цех, который давал немалую прибыль. Затем занялся ремонтом швейных машин «Зингер», которые были в большой цене. Шмуэль реставрировал старые машинки и выгодно продавал их. Из Варшавы, где семья Кенигсвайн вновь поселилась после войны, они переехали в город Джерджонив. И там Шмуэль открыл цех по изготовлению мороженого, столярную мастерскую и кожевенный завод. Кроме того, он был тренером-консультантом по боксу в польской полиции. В 1946 году у Шмуэля и Регины родилась дочь Рахель, а в 1948 году – сын Леон (Арье).

Казалось, что беды позади, что большое и редкое счастье улыбнулось их семье. Пройти мясорубку войны, уцелеть, найти своих детей, возвратить экономическую независимость. Что можно было пожелать еще.… Но беда пришла неожиданно. В июне 1948 года Шмуэль Кенигсвайн умер от разрыва сердца. Ему был только сорок один год. Так Регина в тридцать четыре года осталась вдовой с пятью маленькими детьми. Совершенно не готовая к свалившимся на нее проблемам, она не смогла удержать ни один бизнес мужа. К тому времени в Польше началась активная национализация частных бизнесов. Снова наступили тяжелые времена. Настолько тяжелые, что Регина не смогла обеспечивать детей. Рассчитывать было не на кого. Все бабушки и дедушки, братья и сестры погибли во время войны. Регина устроилась работать на радиозавод. На крошечную зарплату она могла содержать только двоих детей. Поэтому два старших сына и дочь были отправлены в интернат. Так, Мьетек вновь оказался вдали от дома и должен был бороться за свое выживание. В 1951 году, когда ему исполнилось 14 лет, дирекция интерната решила отправить его в профтехучилище изучать профессию столяра. Но столярное дело не интересовало мальчика. Он уже тогда увлекся электроникой. И смог пройти конкурс и поступить в техникум. Техникум находился в соседнем городе, и общежития при нем не было. Поэтому каждый день Мьетек вставал в пять утра и первой электричкой добирался на занятия. Ни завтракать, ни ужинать в интернате он не успевал. «Иногда, рассказывает Моше, я ходил голодным целый день. А денег на еду у меня не было. Я договорился помогать хозяину продуктовой лавки, за это получал у него бутерброд. А со временем, видя, как я стараюсь, он начал платить мне маленькое жалованье. Все это я делал в перерывах между занятиями. Вы знаете, что я купил на первую получку? Шоколад для младшей сестры и брата, которые были со мной в интернате. Я знал, как они мечтают о нем».

Моше Тирош (Кенигсвайн) в молодости

В 1953 году он написал письмо матери. Рассказал о жизни в интернате и предупредил, что ей лучше забрать детей оттуда, несмотря на все ее материальные трудности. Мьетеку было шестнадцать лет. Ребята вернулись домой, и там мальчик уже закончил техникум. Еще до устройства на работу он занимался починкой радиоточек у соседей и помогал матери содержать младших детей.

А в 1957 году они собрались в Израиль. Это была вторая попытка семьи Кенигсвайн репатриироваться. Еще в 1947 году, когда был жив Шмуэль, он хотел реализовать планы своего отца Ицхака-Меира, мечтавшего о Палестине и умершего в Варшавском гетто. Родители с детьми добрались до границы с Чехией, оттуда взяли билеты на поезд до Вены. Цель их была попасть в Италию, где формировались нелегальные группы для перевозки в Израиль. Но в венском поезде австрийские полицейские арестовали их за нелегальный проезд, и Шмуэль с Региной и детьми оказались в лагере для нелегальных беженцев в Австрии. Это были времена, когда Британия отчаянно сопротивлялась репатриации евреев в Израиль. У семьи Кенигсвайн не было выбора. Они вернулись в Польшу.

Лагерь для нелегальных еврейских беженцев в Австрии 1947 год

И лишь спустя десять лет дети смогли воплотить в жизнь мечту отца и деда. Тогда уже главой семьи был двадцатилетний Мьетек. Пароход с символическим названием «Арца» (на Родину) прибыл в Акко. Стоял месяц июнь. Семью Кенигсвайн высадили на пустыре около большой коробки из жести. Так выглядел их будущий дом. Температура, в нем доходила до 50 градусов жары. Но у юноши был богатый опыт выживания в экстремальных условиях. Через дорогу от жестяных коробок был построен ряд небольших, но нормативных домов. Работник Сохнута, сопровождающий семью, коротко сказал: «Это не для вас». Большинство растерянных новых репатриантов удовлетворялись этим ответом и селились в жестяных домиках. Но не Мьетек. Он побежал в центр Акко, нашел муниципалитет и по размеру таблички на двери безошибочно определил дверь мэра города. Было ли это наивностью, смелостью или дерзостью…, сегодня Моше Тирош смеется над своим поступком. А тогда, не владея ивритом, он просто руководствовался все тем же инстинктом выживания. А мэр города знал польский язык, и сумел выслушать юношу. И даже поехал с ним на территорию караванного городка.… И семья Кенигсвайн получила маленький, но более пригодный для жилья домик. В его 32 метра вместились шесть железных кроватей. И началась абсорбция…

Практически на следующий день Моше устроился на работу, связанную с его специальностью. Польский язык на первых порах благополучно заменял иврит. Затем была армия, в которой он прослужил больше двадцати лет и вышел в отставку в чине майора. В 1963 году он женился на Рахель и они стали одними из первых жителей только появившегося на карте города Кармиэля. Там у них родились дочь Ирис, сыновья Рам и Ори.

Моше помог найти матери работу, а так же устроить ее личную жизнь. В 1958 году он познакомил ее с Юзефом Цаудером, бывшим жителем польского города Белостока. Они прожили вместе долгие годы. Регина умерла в 2001 году в возрасте 87 лет.

Все эти годы семья Кенигсвайн поддерживала отношения со своим главным спасителем Зигмундом Пьентаком. Он дважды приезжал в Израиль. В музее «Яд ва-Шем», есть дерево, посаженное им, как праведником мира. Это почетное звание в разные годы получили Ян Забинский и Феликс Цивинский. Сам Моше, как переживший Катастрофу, имел право на психологическую помощь организации «Амха». Молодая женщина – специалист стала расспрашивать его о прошлом, чтобы помочь справиться с наболевшими проблемами. Она слушала его рассказы о своем детстве, и вдруг расплакалась. Моше начал ее успокаивать. «Тебе не нужна психологическая поддержка, сказала женщина, ты сильный человек».

Моше Тирош в кругу детей и внуков

«Кенигсвайн» обозначает на языке идиш «королевское вино». Моше поменял аристократичную, но сложную фамилию на звонкую «сабровскую» «Тирош» и «помолодел». Тирош переводится с иврита как «молодое вино».

Три года назад ему исполнилось семьдесят лет. По этому поводу в поселении Канав, где живет его дочка Ирис, собралась вся большая семья Кенигсвайн. Братья и сестры, их дети, внуки, друзья. На именинном торте горели семьдесят свечей. Пятьдесят шесть членов семьи Моше Тироша праздновали день рождения человека, которому судьба еще в детстве подарила победу Жизни над Смертью.

***

Варшавский «Доктор Айболит», спасавший людей

По данным мемориала «Яд ва-Шем» почетное звание «Праведник мира» присвоено 22 765 спасителям евреев. На долю Польши приходится больше всего праведников мира 6 135 человек. Много это или мало – трудно решить.

Если учесть, что из 3,5 миллионов польских евреев остались в живых около 300 тысяч человек, большинство из которых спаслись на территории Сибири, то цифра – шесть тысяч, это капля человеческой гуманности и самоотверженности в море крови, ненависти и антисемитизма. Но тут вспоминается крылатая фраза, что каждый человек – это Мир. А мир одного выжившего человека обещал рождение других Миров.

Наверное, еще долгие-долгие годы небезразличные люди будут исследовать тему Катастрофы, и находить белые пятна на ее карте. И зазеленеют новые деревья в алее Праведников музея «Яд ва-Шем». Но часто случается, что уже открытые имена нам приходится открывать вновь. Для себя, для правды, для памяти…

Варшавский зоопарк сегодня

На правобережье Вислы расположен Варшавский зоопарк, один из крупнейших в Европе. Его обитатели – любимцы детворы польской столицы. Здесь всегда многолюдно, весело, забавно, как и должно быть в месте, где встречаются дети и звери. Но варшавский зоопарк знал и другие времена. Когда горел город, погибали его жители, когда ни людям, ни зверям не было места в этом мире…

До войны их дом был полон доброты и света. Руководитель зоопарка доктор зоологии Ян Забинский и его жена Антонина растили сына Ричарда и ухаживали за ранеными, заболевшими и новорожденными животными. Звери были частью их жизни и свободно гуляли по их вилле, расположенной на территории зоопарка. В то время здесь жили 1 500 представителей фауны, многие из них были редкими видами.

Антонина Забинская

С немецкой оккупацией Польши пришел конец мирной жизни обитателей варшавского зоопарка. Он стал целью зенитной батареи. Тигры сгорели заживо в огненных клетках. Слониха погибла при бомбардировке, жираф был застрелен. Та же участь постигла обезьян и антилоп. Пони и ослики были задавлены немецкими машинами. Ставшие беспризорными выжившие животные разбрелись по городу и их без жалости застреливали. Шел сентябрь 1939 года. Ян Забинский и его жена Антонина были в отчаянии. Они пытались спасти оставшихся в живых питомцев, как-то восстановить жизнь в зоопарке.

Но приказом оккупационного правительства все животные, представляющие ценность, были вывезены в немецкие зоопарки. Этой операцией руководил старый знакомый семьи Забинских, директор берлинского зоопарка. Луц Гак. Их добрые отношения не помешали Гаку привести с собой подвыпивших приятелей, которые устроили настоящую бойню, расстреливая в упор не понадобившихся немецким зоопаркам животных. Много позже Антонина напишет книгу и вспомнит об этом холодном зимнем и трагическом дне, когда двуногие звери расстреливали беззащитные существа. Было это в самом начале оккупации, и никто еще не догадывался, скольких людей ждет та же участь.

Яну и Антонине удалось уговорить оккупационные власти открыть на территории зоопарка ферму по разводу свиней для поставки продовольствия немецкой армии. Позже она сменится фермой по разведению лис с целью использования их меха.

Ян Забинский

К тому времени Ян уже был участником варшавского подполья. На огромной территории зоопарка в различных укрытиях находились боеприпасы подпольщиков. А со временем он превратился в убежище для варшавских евреев, бежавших из гетто. Сперва в 1940 году к Яну обратились руководители подполья с просьбой приютить несколько евреев и партизан. Затем спасение людей, оказавшихся в тисках отчаяния, стало целью жизни Яна и Антонины Забинских. Их десятилетний сын Ричард был активным помощником.

Людей с арийской внешностью, которые не могли привлечь внимание, прятали на территории самой виллы, представив их дальними родственниками. А типичным семитам приходилось скрываться на территории вольеров, где раньше обитали животные. К тому времени в зоопарке остались несколько обезьян, павлинов, фазанов и других мелких животных, которые не представляли опасности для людей. Всех скрывающихся называли гостями. В центре гостиной стоял большой рояль. И если возникала опасность, Антонина садилась за рояль и играла арию из оперы «Прекрасная Елена». Это был сигнал всем «гостям» срочно спрятаться.

Ян Забинский вырос в еврейском районе Варшавы, учился в гимназии, где превалировали еврейские дети. И в среде его общения было много представителей еврейской интеллигенции.

Когда в городе возникло гетто, Ян Забинский смог получить пропуск для входа туда. Кроме руководства зоопарком он осуществлял надзор над зелеными насаждениями Варшавы. И хотя в гетто было всего несколько деревьев, его статус давал право посещать эту территорию. Во время таких посещений ему не раз удалось вывести одного из узников гетто за его пределы. Для этого использовались заранее приготовленные фальшивые документы.

Один из случаев описала Антонина Забинская в своей книге воспоминаний. Однажды летом 1941 года к воротам зоопарка подъехал «лимузин» и оттуда вышел немец, одетый в штатское. Антонина успела сыграть свою арию и так предупредить всех «гостей». «У вас весело», сказал немец. Его звали Циглер и он был ответственным за сбор рабочей силы в гетто. А еще, Циглер оказался большим любителем насекомых. К Яну Забинскому ему посоветовал обратиться доктор Шимон Таненбаум, известный энтомолог и директор еврейской гимназии, который оказался в гетто вместе с семьей. Но ранее он успел спрятать у директора зоопарка, с которым много лет поддерживал дружеские отношения, свою редкую коллекцию насекомых, 2 500 подвидов. Эту коллекцию и приехал увидеть Циглер. В виде особенного расположения он пригласил Яна Забинского в гетто повидаться с Шимоном Таненбаумом. Ян использовал эту поездку, чтобы продемонстрировать солдатам, стоявшим на воротах, свою близость с местным начальством. И не раз это срабатывало во время дерзких побегов узников гетто, которых сопровождал Ян.

Когда в конце 1941 года Таненбаум умер, Ян Забинский организовал побег его жене Лене. С большим трудом выйдя за территорию гетто, они столкнулись с группой немецких солдат. Женщина от страха хотела бежать, но Ян, не теряя самообладания, взял ее под руку и повел в другую сторону.

Дом семьи Забинских на территории зоопарка

В течение 1942-43 годов на территории варшавского зоопарка скрывались Ирена Майзель, семья Крамштик, Людвиг Гришвельд, семья Леви-Левковских, семья Келер, писательница и переводчица Мариша Ашер, журналист Рахель Орбах, семья Кенигсвайн, скульптор Магдалена Гросс, Мауриче Френкель, Ирена Сандлер, Геня Силькес, доктор Анзалем, доктор Киршенбаум. И это не полный список людей, спасенных Яном и Антониной Забинскими. Всего в разные периоды войны они смогли спрятать триста человек, евреев и партизан. Практически все выжили в те страшные годы, благодаря их мужеству.

В апреле 1944-го в Варшаве началось восстание польской армии сопротивления. Оно продолжалось 63 дня и привело к большим потерям среди немцев. Начались репрессии и поиски организаторов восстания. Однажды немцы заехали и на территорию зоопарка. Вывели всех жителей виллы, заставили стоять с поднятыми руками. Антонине Забинской пришлось стоять с одной поднятой рукой, а в другой держать крошечную дочку Терезу, которая только родилась. Вдруг немец схватил пятнадцатилетнего мальчика, который работал на ферме и поволок его за угол какой-то постройки. Раздался выстрел. Затем он вышел к перепуганным людям и выбрал двенадцатилетнего Ричарда Забинского. Вновь раздался выстрел,… Антонина почувствовала, что у нее подкашиваются ноги, и она теряет сознание. А через несколько минут немец вернулся с застреленным петухом. За ним шли оба мальчика. Он расхохотался и обратился к присутствующим: «Ну, хорошая вышла шутка?».

Сам Ян Забинский был ранен во время восстания и затем, как пленный, отправлен в Германию. Оттуда он вернулся в октябре 1945 года. В конце войны зоопарк был закрыт. Антонина с детьми была также отправлена в Германию. Ей удалось бежать и скрыться в одной из польских деревень. Там ее нашла Рахель Орбах, ранее спасенная семьей Забинских. Она привезла Антонине материальную помощь от еврейского комитета. Был уже конец войны.

Польша залечивала раны. Мир медленно возвращался в страну. Ян и Антонина вновь руководили отстроенным варшавским зоопарком. Но вскоре Ян оставил эту должность. Все в новой социалистической Польше становилось политизированным, даже работники зоопарка назначались по согласию партийных органов. А Ян не был готов к такой работе. Несколько лет он осуществлял руководство фондом национальным озеленения страны. Затем работал на радио, где у него была постоянная рубрика о животных, написал 50 книг. Его жена Антонина также занялась литературой. Она умерла в 1971 году от инфаркта. Через три года не стало ее мужа. Ричарду Забинскому сейчас 78 лет. Он живет в Варшаве. Младшая дочь Тереза – жительница Дании.

Награждение Яна Забинского званием Праведника мира в мемориале Яд ва-Шем

А в октябре 1965 года Ян и Антонина Забинские стали Праведниками мира. Их кандидатуры представили к этому званию спасенные ими евреи. Одними из них были Регина Кенигсвайн и ее старший сын Моше Тирош, ныне проживающий в Кармиэле. Скромная церемония прошла в присутствии Яна Забинского, который специально прилетел в Иерусалим и посадил дерево в алее Праведников. Регина Кенигсвайн назвала варшавский зоопарк Ноевым Ковчегом, в котором нашлось место для спасения и людей и зверей.

Сегодня о них помнят не многие. Но в США вышла книга американской писательницы Дианы Аккерман «Жена директора зоопарка». К сожалению, я не встретила ее перевод на русский язык. А недавно совместными усилиями трех кинематографистов: американца Гари Лестера, поляка Феликса Пастусьяка и израильтянина Алекса Рингера был поставлен документальный фильм «Убежище», главными героями которого стали обитатели Варшавского зоопарка времени немецкой оккупации.

Когда-то во время одного из интервью Яна Забинского спросили, почему, ежедневно рискуя своей семьей, он спасал чужие жизни. Лишь на секунду задумавшись, Ян ответил: «Так было нужно». Не трудно догадаться, что в первую очередь так нужно было его Совести.

 

Песнь, вознесшаяся к небесам

125-летию со дня рождения последнего поэта Катастрофы Ицхака Каценельсона

– Поэт – на кого он похож? –

На человека, что попал в теснину, и не было у него выхода,

кроме как покончить с жизнью или возвысить голос в песне...

И выбрал он стихи, выбрал жизнь.

И. Каценельсон (1938 г.)

Забвение – это вторая смерть. А что осталось от них, расстрелянных, задушенных, сгоревших в пламени сороковых годов? Братские могилы, разбросанные по европейским странам, газовые камеры, в которые водят туристов, споры о подлинности палачей типа Демьянюка и денежные конфликты со швейцарскими банками?

Нет, это не то, что осталось от недоживших, недопевших, недолюбивших шести миллионов евреев Европы. Сохранилась музыка замученных в концлагерях композиторов, дневники голландской девочки Анны Франк и французской студентки Элен Берр, рисунки не кисти, а кисточек ребятишек из Варшавского гетто.

Ицхак Каценельсон

Остались стихи... Их писали чернилами на бумаге. Нет, нет, не кровью. Но почему же между строчками, как между отрубленными пальцами, заходит алое солнце, покрасневшее от боли и безнадежности, без шанса увидеть вновь под собой десятки тысяч запрокинутых к нему лиц? Десять тысяч вчера... десять тысяч сегодня... завтра... Вслушайтесь в эти строки:

Пой же! На лире своей, обнаженной, пустой, обреченной на слом,

Пальцами жесткими извлекай каждый звук, каждый стих.

Каждый палец, как скорбное сердце... Пой же последний псалом

О евреях Европы последних. Нет их в живых.

Так начинается поэма «Песнь об убиенном еврейском народе», написанная поэтом Ицхаком Каценельсоном. В мою жизнь образ Каценельсона вошел после посещения дома-мемориала борцов гетто, расположенного в Западной Галилее, на территории кибуца «Лохамей ѓа-геттаот». Его имя носит музей.

Музей Катастрофы им. Ицхака Каценельсона в Нижней Галилее кибуц Лохамей ѓа-Гетаот (борцов гетто)

Май стал начальной и конечной точкой отсчета в жизни поэта. 11 мая 1885 года он родился и в один из майских дней 1944 года завершил свой земной путь. Крематорий Аушвица (Освенцима) остановил его сердце, но душа осталась в стихах. Поэзия Каценельсона посвящена его народу, с которым он разделил участь.

До войны Ицхак Каценельсон был директором Еврейской школы в городе Лодзь. Говорят, что с талантом Учителя, как и с поэтическим даром, нужно родиться. Когда мама Ицхака открыла детский сад, он, двадцатилетний юноша, работал там, и малыши были необыкновенно привязаны к нему. Потому что все, что делал этот человек, он делал искренне, и благодаря искренности был первоклассным педагогом.

Довоенное творчество поэта в основном посвящено детям и юношеству. Писал он на иврите и на идиш, владея этими языками в совершенстве.

Сейчас в младших классах израильских школ учат стихи Каценельсона, но дети не знают о его судьбе, и, вырастая, вместе с именем поэта забывают его теплые строки. А ведь строки эти, несут ту поучающую доброту, которую родители не всегда умеют вложить в своих детей:

На окошке, на окошке воробей щебетал.

Шалунишка бросил камень, в крылышко ему попал.

На земле, на земле воробышек лежит.

Рядом мальчик-шалунишка весь в слезах стоит.

Ицхак Каценельсон плодотворно работал. Он побывал в Америке, ездил много по странам Европы, дважды побывал в Эрец Исраэль в гостях у младшего брата Авраама. Строки гордые, горячие, написанные поэтом после посещения подмандатной Палестины, складывались в циклы стихов. Многие из них были запрещены английскими властями, но выучивались наизусть жителями Эрец-Исраэль:

Без дорог, презирая границы,

Среди ночи, под пологом тьмы,

Тех, кто к новой свободе стремится,

Провожаем на Родину мы.

Но после путешествий возвращался поэт в свой дом, к семье, к работе, возвращался в галут, где прививал высокое чувство патриотизма своим воспитанникам.

Если бы... Если бы не наступил черный день 1 сентября 1939 года. Но он ворвался в жизнь мира вместе с немецкими танками, перешедшими польскую границу. А через восемь дней их рокот раздавался на улицах классически-красивой Лодзи, где проживало около четверти миллионов евреев, привыкших считать Польшу своей родиной.

Но Польша, где еврейские мамы веками пели своим детям колыбельные, а выросшие дети читали над усопшими родителями «кадиш», стала кладбищем европейского еврейства. Именно на ее территории были организованы фашистами концентрационные лагеря уничтожения. Туда ввозили узников из всех оккупированных стран, но три с половиной миллиона польских евреев следующими после немецких евреев узнали ужасы геноцида.

Лодзь захвачена. Немцы направились к Варшаве. Эшафот выстроен. Приговор еще не приведен в исполнение. Осужденные – от младенцев, только появившихся на свет, до стариков с затуманенным взглядом. Все... атеисты и верующие, ученые и рабочие, коммунисты и бундовцы, счастливые и не успевшие ими стать. Все, народ весь, имя которому – Еврейский Народ. Не было большего горя, чем быть в ту пору евреем, иметь еврейские глаза и душу, и повязку со звездой Давида на рукаве.

Дороги Польши в первые дни войны были заполнены беженцами. Но дороги вели в Никуда, и люди, ошеломленные натиском обрушившейся на них беды, стекались в Варшаву.

В Варшаву бежал поэт, сюда чуть позже приехала его жена Хана с детьми. И Варшавское гетто стало их последним общим домом. Когда стреляют пушки, Музы молчат. Человек тонкий, ранимый, Ицхак Каценельсон не мог вернуться к литературной работе. Но истинный Поэт – лишь тот, чей голос слышен и в дни радости, и в скорби. Мужество поэта и его стихи возвращаются к нему. Поэт включился в работу подпольных организаций, печатался в подпольной газете, готовил воспитателей для сиротских домов, основал драматическую труппу и, конечно, писал. Единственной книгой, изданной евреями на территории оккупированной Польши, была пьеса И. Каценельсона «Иов». Это произошло 22 июня 1941 года, в день, когда разверзлись небеса над крепостью Бреста.

Потом, с конца 1941 года, завертелся кровавый круговорот событий. Началось массовое уничтожение евреев на всей территории Польши. А летом 1942 года огненный обруч охватил Варшаву. Гетто, средневековое изобретение, пригодилось фашистам. Не нужно собирать евреев по всему городу. Они все, поделенные на «продуктивных» и «не продуктивных», а значит, на перспективных и обреченных, были сконцентрированы в одном месте, и осталось только отдать приказ юденрату: в день вывозятся в Треблинку 6 000, 10 000, 15 000... Страшная, многозначная статистика. Как же случилось так? Ведь нормальному, психически здоровому человеку свойственно созидать, а не уничтожать. Почему же война перечеркивает все? Почему соседи становятся предателями, друзья – врагами, а убийство и подлость – нормой?

Самое страшное, когда предателями становятся братья по крови. Об этом не часто пишут в прессе – об украинских, литовских палачах, пожалуй, прочтешь чаще. И, конечно, количество изгоев в еврейском народе было незначительно. Но они были. Это президиумом общины, евреями, изобретались воззвания, где каждой семье, пришедшей добровольно на железнодорожную станцию с «целью переезда на другое место жительства», были обещаны три килограмма хлеба на душу и повидло! Нам страшно в этом признаться, больно поверить. Но поверить нужно, потому что, начав читать поэму Ицхака Каценельсона «Песнь об убиенном еврейском народе», в замечательном переводе на русский язык Эфраима Бауха, я верю в каждую ее строку:

В окно я долго смотрел: избивающих видел там,

Избивающих и избиваемых: буду глядеть на них!

Руки свои ломал от стыда... Боже, позор и срам!

Евреи били евреев... Били евреев моих!

<…>

Двери взломав, врывалась эта банда подонков

В дома еврейские, размахивая дубинками, воздух матом скверня,

Выслеживала, ловила, в телеги швыряла старика и ребенка,

Вон! – орала, плевала в Бога ночью и в свете дня...

«Песнь об убиенном еврейском народе» – песня-плач, песня-стон, строки ее не льются, а обрушиваются на тебя скорбным водопадом боли и страданий. Она написана Каценельсоном уже после выезда из Варшавского гетто, во французском городе Витель, в лагере для интернированных.

Это было уже после... После ежедневного вывоза в Треблинку указанной нормы, после 6 сентября 1942 года, когда на улицу Мила были согнаны сто тысяч варшавских евреев, и половина из них в течение нескольких дней была вывезена в концлагеря или расстреляна на месте. Что творилось на улице Мила, опаленной зноем солнца и омытой ручьями слез!.. Поэт пишет: «Я поклялся молчать и не говорить о том, что было на улице Мила». И еще он пишет:

О, лучше бы не родиться на земле, но коль суждено

Родиться, то чтоб это было до того,

Как придешь на улицу Мила, сойдешь на смертельное дно,

И лучше без Бога... Но как тяжело быть без него!

Это было уже после депортации в Треблинку жены поэта Ханы и младших сыновей, четырнадцатилетнего Бен-Циона и одиннадцатилетнего Беньямина. Бенчика и Немека, как называет их в поэме отец. Разрушилась одна из многочисленных еврейских семей. О многих таких семьях мы не знаем, они канули в бездну, поглощенные трагедией Катастрофы. Но когда поэт поет своей Ханеле, он поет всем еврейским женщинам и детям:

Гляди, гляди, народ вокруг меня, бесчислен их мертвый взгляд,

Кости и плоть, миллионы, стоят – за евреем еврей.

Сквозь зрачки Бенциона и Нёмы тысячи глаз глядят,

Глядят сквозь глаза печальные любимой жены моей.

Это было уже после восстания в Варшавском гетто, в котором принимал активное участие Ицхак Каценельсон. Он был безоружен, но он поддерживал словом:

Последний еврей, фашиста убив, народ свой спасет! Быть не может иначе!

Даже если можно спасти убитый народ – спасайте!

Восстание в неволе – подвиг, пусть даже заранее обреченное на провал, как в Варшавском гетто. Силы неравны, гетто в огне и только единицы спасаются из бушующего гибельного пожара. Ицхак Каценельсон и его старший 17-летний сын Цви, благодаря усилиям друзей, прячутся в арийском районе Варшавы. Затем с документами иностранных подданных, граждан Гондураса, их увозят во Францию, в лагерь Витель.

Депортация в концлагерь

http://www1.yadvashem.org/exhibitions/album_Auschwitz/mutimedia/index.HTML

«Я жизнью наказан», – пишет поэт после гибели жены и детей. И лагерь Витель с чудесными курортными пейзажами вокруг него – лишь отсрочка приговора «везунчикам», добывшим заграничные паспорта. Но за одиннадцать месяцев, оставшихся Поэту, он, душевно истерзанный, отчетливо понимает свою миссию: он должен воспеть память о народе своем. И закончив книгу воспоминаний «Дневник лагеря Витель», Ицхак Каценельсон приступает к поэме «Песнь об убиенном еврейском народе». За четыре месяца создает он пятнадцать глав. В них разные образы. В поэме оживают вагоны, «хищные звери», поглощающие каждый день обреченных на гибель людей:

Вагоны! До отказа набиты были вы – пустыми вернулись, вагоны!

Где вы оставили их, евреев? Что с ними сталось?

Десятки тысяч вы поглотили, и вот вы снова у перрона!

<…>

Конечная станция недалека, это я знаю, вагоны.

В поэме оживают небеса, святость которых отвергает поэт:

Небеса, отражаетесь в реках, светитесь в каждом вагоне

Поездов, несущих днем и ночью мой народ на убой,

Миллионы детей перед гибелью к вам тянули ладони.

Миллионы матерей, – но вы и не дрогнули шкурой своей голубой.

В поэме присутствуют и те, кто по долгу совести мог попытаться предотвратить многолетний кошмар Катастрофы:

За что? Почему? Не спрашивай ни доброго гоя, ни злого.

Злой был с убийцами, добрый следил одним глазом, прикрываясь незнаньем.

Нет, нет! Некого привлечь к суду, да это и не ново...

Сегодня, снабженные огромным количеством информации, мы знаем множество случаев проявления высокого героизма известными и безымянными Праведниками мира. Мы помним, что в делах Дрейфуса и Бейлиса принимали участие порядочные люди разных национальностей. Но мы принимаем слова Каценельсона, потому что у него, потерявшего всю семью и находившегося у смертельной черты, было право на эти слова.

Поэт плачет и скорбит о первых жертвах войны, еврейских детях, любопытных, чумазых, наивных и самых беззащитных. Еще вчера здесь был приют для детишек, которых сделала сиротами война. А сегодня в зловещей пустоте комнат остались лишь их пальтишки да разорванная тетрадка с пьесой Каценельсона, которую репетировали дети;

... О, сгорите дотла, все творенья мои от века,

Но спасите хотя б одного из пятидесяти сирот, хоть это до ужаса мало!

Песнь за песней, строка за строкой поэт открывает читателю трагедию Катастрофы, не приукрашая и не умалчивая ничего. Он заканчивает поэму в январе 1944 года. В марте, после проверки документов, Ицхак Каценельсон и его сын. Цви оказались в другом лагере, а оттуда в конце апреля были депортированы в Освенцим...

Поэт не смог спасти жизнь себе и сыну, но он спас свою поэму. Еще до депортации из лагеря Витель часть его рукописей была спрятана в подвале дома за пределами лагеря. Один экземпляр был закопан в землю под старым деревом. И еще один экземпляр, спрятанный в ручке чемодана, был в 1944 году доставлен в Эрец-Исраэль. Никто не знает точной даты гибели Ицхака Каценельсона и красивого паренька с упрямыми глазами и длинной челкой, его первенца Цви. Но это случилось в мае... Небеса поглотили поэта, соединив в одном белом облаке прах его, жены, их детей и всего убиенного еврейского народа. Поэма Каценельсона заканчивается трагически:

Горе мне, все завершилось. Был народ, и нет его. Все истреблены!..

Но свой рассказ о поэте Катастрофы Ицхаке Каценельсоне хотелось бы закончить строками из его «Дневника лагеря Витель»:

«Я уверен, что родится в короткое время великое поколение, и число его превысит число тех, кто был убит так страшно мерзким отродьем человеческого рода. Да родится народ! Великий и многочисленный еврейский народ...»

И МЫ РОДИЛИСЬ.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2484




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer3/Gorodeckaja1.php - to PDF file

Комментарии:

Нина Большакова
Нью Йорк, НЙ, США - at 2011-04-01 14:14:30 EDT
Лина, спасибо за интереснейшую статью, за портреты людей и людишек (таких, как немец Циглер - коллекцию посмотрел, а собирателя коллекции не спас, а ведь мог!) . Холокост - неисчерпаемая тема, так и я на сайте "Евреи Местечка Купель в Украине" http://kupel.net/ пытаюсь возродить прошлое, вернуть к жизни убитых
Марк Фукс
Израиль - at 2011-03-12 02:15:34 EDT
Лине Городецкой спасибо за прекрасную, содержательную, документированную и актуальную работу.
Писатель упоминает «Музей борцов гетто» - «Музеон лохомей а-Гетаот».
Всем известен «Яд ва Шем».
Музей в кибуце «Лохомей а-Гетаот» не уступает ему ни по уровню проводимой исследовательской работы, ни по уровню экспонатов –свидетельств, ни по их подаче посетителям.
Музей основали после Второй мировой войны кибуцники - борцы с нацизмом из гетто Польши и Литвы в память о своих товарищах по оружию.
Посещая Израиль, по пути из старинного Акко к гротам Рош а-Никра, остановитесь на половине пути, сверните к музейному комплексу, прикоснитесь к нашей совсем недавней истории.
М.Ф.

Марк Аврутин
- at 2011-03-11 09:25:25 EDT
Антисемиты утверждают: евреи после Холокоста выиграли информационную войну. О Катастрофе, действительно, написано множество статей и книг. Только на нашем портале их десятки. Тема неисчерпаема и, будучи умело преподнесенной, не может не взволновать только последнего истукана. Рассказы Лины о судьбах конкретных людей, спасшихся в огне Катастрофы, тому подтверждение. Из шести миллионов уцелеть удалось нескольким тысячам - это капля в море, - благодаря человеческой гуманности и самоотверженности.
Спасибо автору за сохранение памяти, а значит, за участие в продолжающейся информационной войне, ибо противостоящая сторона тоже действует и весьма активно. Вот экспертиза, проведенная Институтом психологии РАН, признала «историко-просветительскую и политико-просветительскую направленность» «Протоколов сионских мудрецов», разрешив их издавать и распространять.
http://grani.ru/blogs/free/entries/186908.html

Елена
- at 2011-03-11 07:47:48 EDT
Уважаемая Лина,пасибо за Ваши удивительные рассказы о спасении,спасителях и спасенных.
Новой для меня была история Варшавского зоопарка.