©"Заметки по еврейской истории"
июнь  2011 года

Лили Баазова

DEDICATIO

ТРОЕ И МНОГИЕ ДРУГИЕ

 

Предлагаемый очерк не претендует на всесторонний охват темы, которой посвящены многочисленные труды историков-специалистов прошлого и ныне здравствующих. Историография восточно-европейского еврейства, как и евреев, попавших после разделов Польши на территорию Российской империи – это необъятный храм знаний, вокруг которого можно долго бродить, прежде чем подняться на первую ступень восходящей к нему анфилады. – Но тогда почему?.. – спросит удивленный читатель?

Скромной задачей автора было, в меру возможностей, отдать дань памяти Цви Плоткина, Цви Прейгерзона и Меера Баазова. Их связывало служение ивриту, идеи сионизма, общие устремления и судьба...

***

На исходе девятнадцатого столетия произошли события, сыгравшие важную роль в судьбах российского еврейства. В 1897 году состоялся Первый сионистский конгресс. В том же 1897 году создан Бунд. В 1903 году – Кишиневский погром, а после еще один, и еще один... Воздух сгущался, на горизонте метались зловещие сполохи, и слышался гул приближавшейся неотвратимости. В одном из своих рассказов ивритский писатель Цви Прейгерзон писал позднее о тех временах: «Верующие старики-евреи тревожно вглядывались в будущее, неизвестно чем грозившее их внукам и правнукам. Как раненое животное, что беспокоится за судьбу своего детеныша, так и те, кому вскоре предстояло уйти из жизни, тревожились за нас, за судьбы тех, кто в эту жизнь еще только вступал... Душу народа лихорадило в синагогах»[1].

Но и за стенами синагог, на всем пространстве Российской империи евреи принимали самое активное участие в различных партиях, – от анархических бунтарей и до вождей-социалистов разного толка и оттенков. Власти бросали на борьбу с ними не только полицейские силы, занимавшиеся отловом наиболее опасных смутьянов, но и создавали для евреев «зубатовские организации».

Первая мировая война принесла евреям новые беды: начались массовые насильственные перемещения еврейского населения. В еврейской среде усиливался национальный и радикальный социализм, евреи по-прежнему уверенно вливались в армию бунтарей, бомбистов и революционеров.

Военные власти запретили публикацию книг, газет и журналов, использующих еврейский шрифт во всех примыкавших к фронту районах, стали изгонять тысячи евреев из их домов. Из западных городов Российской империи в Москву хлынули потоки еврейских беженцев. Среди них было много бедноты, но были и обеспеченные люди, инженеры и врачи, адвокаты, купцы, промышленники.

Иврит был широко распространен, он никогда не умирал, а вполне мирно соседствовал с идишем. Йосеф Хаим Бреннер напишет, что не было года в истории израильского народа, когда бы ничего не было начертано на этом полуживом, полумертвом языке. Знать иврит в еврейской среде считалось признаком образованности и духовности. Знание иврита придавало человеку вес и значительность в своем обществе. В особенности же это касалось интеллектуальной прослойки еврейского населения. Так например, было принято, что соискатель места учителя для детей в богатых еврейских семьях должен был представить рекомендательное письмо, написанное на иврите. Шолом-Алейхем вспоминает, что, пытаясь в молодости найти себе место учителя, он заручился рекомендательным письмом на иврите, и послал его отцу детей, учителем которых он надеялся стать. Однако ответа не последовало. Оказалось, что отец семейства не смог прочесть письмо, ибо он не знал иврита...

Обосновавшиеся в Москве состоятельные евреи создали печатный центр на иврите, и в самом конце 1916 года вышел первый номер еженедельника ha-Am, превратившийся в ежедневную газету. Это событие совпало по времени с Февральской революцией, провозгласившей гражданское равноправие. Февраль дал свободный выход накопившемуся сионистскому потенциалу. Знатоки и любители иврита создавали ивритские школы, курсы, различные кружки, библиотеки, общества. В 1917 году московские попечители иврита вместе со своими единомышленниками из других городов России объединились в общество «Тарбут». В дальнейшем участие в движении «Тарбут» обернется для них тяжелой политической статьей советского уголовного кодекса... Но пока во многих городах открылись еврейские народные школы и вечерние курсы с преподаванием на иврите. Более того, в Богородской ешиве, что в пригороде Москвы, Талмуд изучали не на идише, как это было в других ешивах в России, а на иврите.

А потом грянул Октябрьский переворот, и человек с ружьем вышиб из Зимнего дворца неосмотрительных меньшевиков.

Вскоре оказалось, что большевики навязали обществу диктатуру одной-единственной партии, и 6-й пункт конституции спокойно дополз до горбачевской перестройки.

После Октябрьского переворота в России был создан Совет национальностей со Сталиным во главе. Как известно, одной из наиболее важных задач этого учреждения было слепить дружбу различных народов, народностей и этнических групп помельче, населявших Россию. Началась коварная подмена культуры фольклором. При таком раскладе национальных дел евреи как бы зависли в качестве особой субстанции в многонациональном российском пространстве. Возникла проблема: в самом деле, как им, властям, следовало развязать этот сложный узел еврейских дел? Что было делать с культурой, языком, мировоззрением, самоощущением евреев? Разрубить одним махом с плеча – не получалось. И ашкеназам (пока что) оставили идиш, – этим и занимался созданный при сталинском комиссариате по делам национальностей Евком. По сути дела, Евкому и Евсекции была поручена грязная работа: власть руками «своих» евреев стремилась к перекодировке еврейского сознания. В июне 1919 года евкомовцы и евсеки приняли резолюцию, гласившую, что сионисты своей палестинской деятельностью превратились в орудие в руках империалистов Антанты и помогают им бороться против пролетарской революции. Спустя несколько лет журнал «Разсвет» (орфогр. собл., – Л.Б.) напишет:

Евсекции суждено было заполнить позорнейшую страницу еврейской общественной летописи. За годы русской революции было немало постыдных подвигов, немало бесславных героев, но никому печать Каина не была больше к лицу, чем деятелям Евсекции.

В сентябре 1919 года были арестованы руководители Сионистского Бюро в Петрограде, конфискована документация, деньги, собранные на отправку в Палестину, закрыт центральный сионистский орган «Хроника еврейской жизни» и журнал «Рассвет». Затем арестовали несколько сионистских лидеров в Москве и закрыли журнал “ha-Am”. А после... то ли откладывалось какое-то решение, то ли были колебания в верхах, но арестованных в Москве сионистов освободили, и даже вернули часть конфискованных у них документов. Комитет сионистской организации созвал на 20 апреля 1920 года в Москве Всероссийский съезд сионистов с участием 109 делегатов и гостей. На третий день всех участников съезда арестовали, обвинив в «симпатиях к Англии», сотрудничестве с американскими сионистами, в оказании помощи адмиралу Колчаку... Образ сиониста постепенно обрастал признаками чудовищного врага всех трудящихся, в частности, евреев. В мае 1920 года в одесской газете «Дер Штерн» евсеки писали: – Пришло время придать гражданской войне на еврейской улице форму решительных действий, а не бумажных резолюций.

В своем центральном органе «Дер Эмес» евсеки предупреждали: Сионисты вонзают нож в спину революции! Газета «Жизнь национальностей» – центральный орган Комиссариата по делам национальностей призвала правительство ликвидировать сионистскую контрреволюционную гидру, распустить спортивную организацию «Маккаби»...

С 1918 по 1921 гг. одни политические группы и движения оказались под контролем государства, другие были ликвидированы. И, конечно же, так и не состоялся назначенный в Москве Всероссийский Еврейский съезд, лопнула глупая идея о создании на Украине Еврейской автономии. А ведь, появись такая структура в тех краях, она торчала бы в этой земле как заноза, как чужеродное образование в краях хмельнитчины... Но евреи верили, что все непременно образуется, и еврейская жизнь, – общественная, культурная и всякая иная, продолжалась. Нельзя было без веры!.. И, хотя в 1921 году одна группа еврейских писателей (Бялик, Черниховский и др.) уехала в Палестину, другая, оставшаяся группа, устраивала в Москве литературные вечера. Именно в результате таких встреч и вечеров за период 1922-1924 гг. в Москве вышло пять номеров журнала «Штром» («Поток»), в издании которого принимали участие Д. Гофштейн и И. Добрушин. В их содержании не было ничего крамольного. Моше Литваков, вельможный литературный критик, был в те времена главным редактором «Дер Эмес», центрального органа Евсекции при Отделе пропаганды ЦК ВКП(б). И он неумолимо бдил и требовал от писателей пропагандистской направленности. Он считал, что сочинения выдающегося еврейского поэта Переца Маркиша свидетельствуют о «национальной ограниченности» автора, ибо они «проникнуты пессимистическими нотками»...

Из лагерных дневников Прейгерзона: – Среди заключенных в лагере я знал также Литвакова, сына редактора газеты «Дер Эмес». Его отец был в свое время арестован и расстрелян. Литваков был молодым инженером, до ареста работал на заводе «Динамо» в Москве. На этом заводе, как и на заводе «ЗИС» были произведены массовые аресты среди евреев, в их числе был арестован и Литваков... Я спросил его об отце. Молодой Литваков был совершенно оторван от еврейской жизни, деятельность его отца в «Дер Эмес» была далека от него, он даже не говорил на идиш. Такова участь многих семей в нашей стране...

В 1922 году травля сионистов приняла систематический и угрожающий характер. То были времена, когда из недр бессознательного выползали самые темные, звериные инстинкты... И хотя Дзержинский сказал, что не считает разумным преследование сионистов – оно «делает их только опаснее для властей, давая повод для шума и криков, которые долетают до банкиров и евреев всех стран, и навредят нам немало», – однако его уже никто не спрашивал. У Сталина окончательно сложился свой собственный хозяйский взгляд на все эти сентименты.

Осенью 1924 года было арестовано около четырех тысяч сионистов в разных городах России, и отправлено в Сибирь, в Соловки, в степи Казахстана... Сионистское движение получило сильный удар, но все же не было окончательно сломлено. Московские сионисты И. Рабинович и профессор Д. Шор вели переговоры с властями о легализации эмиграции в Палестину. Но советская власть не допускала ни малейших отклонений от большевистской ортодоксии, поэтому все те, кто не успел уехать или умереть от старости, в лучшем случае были разогнаны по широким лагерным пространствам СССР.

Евком и Евсекции – первые советские органы по еврейским делам добросовестно проводили на идише коммунистическую промывку мозгов среди «еврейских трудящихся». Чтобы доказать молодой советской власти свою преданность и необходимость, литература на идиш должна была стать органической частью общей культурной и идеологической структуры государства. В то время идиш использовался властями в качестве оружия против иврита, хотя и над идишистской культурой висела постоянная опасность. Некоторым казалось, что предотвратить эту опасность, обеспечить право идишистской культуры на ее дальнейшее существование можно было при условии ее полной перестройки в угоду всем изменениям в общей политике и постоянно меняющимся требованиям. Но все усилия соответствовать этим требованиям не предотвратили уничтожения еврейской культуры в 1948 году, а затем и расстрела ее видных деятелей. И то, что в 1920 годы сионисты по всей России собирали шекели на Палестину и деловито носились со своими культурно-просветительскими идеями, ровным счетом ничего не означало, потому что все уже было заведомо учтено, взвешено и решено самим Сталиным. В 1924 году, Евком, как и весь комиссариат по делам национальностей, был благополучно упразднен, всех евреев загнали под колпак Евсекции, и с помощью медных труб ОЗЕТа и поселенческого движения порешили закончить эту навязшую в зубах еще со времен Витте, а то и раньше, еврейскую проблему общим Биробиджаном. Ритмы времени отразились в популярном среди «красных» музыкальном фольклоре, – все дружно пели песни про «Волочаевские дни», про то, что «этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда...»

Но островки на идише и на иврите оставались, и это в который раз позволяло евреям надеяться, – ведь вот же она, Габима, поддержка Станиславского, актеры, писатели, – вот они все, со своим стучавшимся в сердца еврейским акцентом. И продолжали мечтать, слушать еврейские песни... А Евсекция неустанно боролась против этого, доказывала властям ненужность и вредность столь ограниченного проявления своей еврейской сущности. И еврейский архипелаг терял свои островки один за другим. Но оставались храбрецы, отважившиеся упорствовать в своей преданности к ивриту. Они посылали свои рассказы и романы, написанные на языке пророков в разные известные литературно-общественные журналы, выходившие за рубежом на иврите. В этих журналах можно было встретить созвездие имен, грандиозные идеи, философские размышления. На страницах этих журналов печатались и первые литературные опыты, и многие последующие сочинения Плоткина и Прейгерзона. Позже, когда к славному братству двух писателей примкнет Меер Баазов, он станет не только благодарным читателем их произведений, написанных на иврите, но и активным участником неожиданно возникшей маленькой группы. Такие группы возникали на фоне плакатной идеологии, объединяясь в своей преданности к ивриту и ивритской культуре. Не ведая того, они выполнили свое предназначение, вписав смысл своего существования в общий контекст тогдашней истории. В этом напряженно-опасном взаимодействии с миром иврита заключался поиск каданса, гармоническое разрешение сокровенного замысла, таившегося в запретном, но столь любимом ими языке. Уехавший в 1934 году в Палестину Авраам Карив (Криворучко) писал: – «Издалека трудно понять чувство сиротливости и бедствия литературы на языке, потерявшем связь с родной почвой, и нашедшем последнее прибежище в надписях на памятниках еврейских кладбищ. Оторванный от пластов родного языка, лишенный старых и новых книг, находясь во враждебном полном опасностей мире, писатель нуждался в тепле и поддержке».

И тем не менее именно они, и многие другие их единомышленники, осмеливались раздувать «тлеющие угольки» иврита. Некоторые из них пытались открыто добиваться формального признания литературы на этом языке, ибо были убеждены, что борьба властей с ивритом лишена логики, поскольку противоречит идеям Октября.

Моше Абрамсон (Цви Плоткин) родился в 1895 году в городе Проскурове, в семье учителя иврита. Его будущий друг Цви Прейгерзон родился в 1900 году в Шепетовке, в семье, где превыше всего ставили идеи Ѓаскалы и звучал иврит. Далеко от этих мест, когда оба Цви были уже подростками, в маленьком грузинском городе Они в 1911 году родился Меер Баазов. Его отцом был выдающийся в Грузии и на Кавказе сионист Давид Баазов. Меер с юности впитал в себя идеи, которые проповедовал его знаменитый отец, поэтому вся его духовная жизнь, все его помыслы и устремления были наполнены сионизмом и ивритом. Он знал идиш, родной язык его матери, но в том городке, где жили его родители, идишу не было места. Тамошние евреи говорили по-грузински, хотя молились на древнееврейском языке. И, пожалуй, мать Меера Рахиль Моисеевна Раскина, оказалась единственной ашкеназийской «чужестранкой» в этой еврейской общине, затерявшейся на склонах высоченных гор, по своему размаху и мощи уступавших разве что Памиру и Гималаям.

Пройдут годы, и эти трое сойдутся в Москве, станут друзьями-единомышленниками.

Прейгерзон, вернувшись из Палестины, где он провел свой незабываемый учебный год (1913), и усвоил сефардское произношение, продолжил учебу в Одессе в Люблинской 7-й гимназии.

Одесса сыграла огромную роль в развитии духовной жизни юного Прейгерзона, а его возмужание и образование протекало в еврейской среде. Большое влияние на него оказали известный раввин Хаим Черновиц и, в особенности, Йосеф Клаузнер, ставший тогда для юноши духовным наставником.

Тогда, в Одессе, в мировоззрении юноши произошли серьезные изменения. Он напишет об этом: «Когда я немного повзрослел, мною, как водится, овладела свойственная юношам склонность к критиканству. Смелые, новые идеи носились в воздухе, подтачивая казавшиеся незыблемыми основы прежнего миропорядка... Появилась трещина, увеличивавшая разрыв между мной и моей прежней верой... А потом и вовсе сбросив с себя привычные покровы наивности, я превратился наконец во взрослого человека.

Но не успели с моего тела соскользнуть прежние одежды, как я сразу же облачился в плащ Сиона. Ибо отныне именно в этом увидел я спасение моего народа»[2].

Но случилось так, что Прейгерзон, мечтавший об одном, стал специалистом в совершенно другой области. Несомненно, что его дарование, возросшее на ивритских дрожжах в палестинской гимназии «Герцлия», получило дальнейшее развитие в еврейской Одессе. Это позволило ему принять иное решение, соответствовавшее, по-видимому, тогдашним обстоятельствам, – он поступил в Московский Горный институт. Впоследствии Прейгерзон станет одним из крупных ученых в области обогащения угля. Позже, в некрологе, посвященном его памяти, его труд «Обогащение угля» советские ученые назовут «настольной книгой инженеров-производственников»...

В Москве Прейгерзон стал бывать в Еврейском театре, руководимом Грановским, а затем Михоэлсом, и в Габиме. Спустя годы он напишет, что спектакли этих театров были для него «днями праздника». Он много писал тогда на иврите и посылал свои произведения в такие журналы как «ѓа-Олам» «Ктувим», «ѓа-Ткуфа», «ѓа-Доар», «Гильонот», «Давар», «Мусаф», «Хедим»... Его произведения были посвящены судьбам евреев в местечке, а его художественное пространство сознательно ограничено еврейским миром.

Цви Яковлевич Плоткин (Моше Абрамсон), известный в 1920 годы под именем Моше Хьога, родился в семье учителя иврита. Он учился в русских и польских школах, знал несколько европейских языков. Но иврит был для Плоткина языком его детства, его родиной, как и для его старшего брата, будущего писателя Хаима-Шалома.

Плоткин с радостью встретил весть об Октябрьском перевороте, он жил тогда в Крыму и служил в Рабочем совете Феодосии. Владевший искусством синхронного перевода, он был замечен наблюдателями, и вскоре оказался на штабной работе в Москве как владеющий многими языками. В 1922 году Плоткин поступил в Московский институт востоковедения, но армейской службы не оставил, вступил в партию, был убежденным троцкистом. По-видимому, ярлык «троцкиста» сыграл свою роль при очередной «чистке»: в 1925 году его отчислили из института, а в 1927 году уволили из армии.

Плоткин, как и многие в те времена, искренне верил, что революция решит еврейский вопрос. Ибо, разве не Временное правительство своими первыми декретами объявило об уничтожении всех видов дискриминации – этнической, религиозной и социальной, дискриминации евреев в армии? Да и большевики, захватившие власть в октябре, заявляли, что все завоеванные права граждан будут сохранены. Но Плоткин попал в неожиданную и коварную ловушку. Блестящий знаток иврита, думавший и писавший на этом языке, он сознательно «изъял» себя из политического сионизма. Между тем оказалось, что именно политический сионизм был решающей встречей евреев с современной политической реальностью. Более того, оказалось, что иврит и сионизм были органично сплетены друг с другом, связаны как сообщающиеся сосуды, ибо еврейское государство будущего могло состояться только с опорой на иврит. Возрожденный, насыщенный приметами современности, иврит должен был объединить евреев, говоривших на самых разных языках стран диаспоры. А жизнь Плоткина с самого его рождения была связана с ивритом, но именно это и обрекло его на противостояние с Евсекцией, которая энергично выметала из данного ей властями на откуп пространства все, что было связано с ивритом и, естественно, с сионизмом. Разумеется, круг друзей и интересов Плоткина состоял из родственных ему душ, людей, говоривших на иврите, мысли которых были устремлены на будущее еврейского народа. Поэтому его встреча с Прейгерзоном в середине 1920 годов, а позднее их общая встреча с Меером Баазовым, была предопределена. Есть нечто символическое в том, что когда Цви Плоткин и Меер Баазов познакомились, они, оказывается, еще задолго до их первой встречи были уже связаны судьбой. Соединил же их, того не ведая, старший брат Меера, известный грузинско-еврейский писатель Герцель Баазов, расстрелянный в Тбилиси в 1938 году. В самом начале своей драматургической деятельности Герцель Баазов, владевший древнееврейским языком, но писавший для своего читателя по-грузински, написал пьесу «Диллеамар» по мотивам созданной на иврите мистерии польско-еврейского писателя Бен-Абрама (так в грузинском тексте, – Л.Б.) «Старый замок». Пьеса «Диллеамар» была напечатана государственным издательством Грузии и опубликована в 1929 году[3]. «Бен-Абрам» же был не кто иной, как родной брат Цви Плоткина Хаим Шалом Абрамзон, который в начале 1920-х гг. уехал в Варшаву, а с 1935 года жил в Эрец-Исраэль, где умер в 1965 году...

В своем «Послесловии» к книге Фаины Баазовой «Прокаженные» Михаэль Занд пишет:

«До сих пор мы всегда встречались с Цви Плоткиным в его комнате наедине. Поэтому я был немного удивлен, увидев там незнакомого мне человека. Вместо обычного "шалом" я пробормотал "здравствуйте" и замер в растерянности. Все же человека этого я успел "сфотографировать" взглядом: лет пятидесяти, с розовым полным лицом, седовласый. Он тоже, очевидно, "фотографировал" меня в эту минуту: его голубые глаза смотрели на меня с ненавязчивым любопытством. Выражение его лица осталось спокойным, как будто он заранее знал и о моем приходе, и обо мне самом.

"Что здесь, в моей комнате, делает русский язык? – улыбнулся Цви Плоткин. – Еврей, говори на иврите!

Познакомьтесь: Михаэль Занд – Меер Баазов!"

Я был ошеломлен:

"Не сын ли вы рабби Давида Баазова и брат Герцеля Баазова?"

- И не только это, – ответил вместо него Цви Плоткин, – мы и сидели вместе – Прейгерзон, он и я»[4].

Меер Баазов закончил Тбилисский железнодорожный институт и получил специальность инженера-мостовика. Вскоре он женился на Софье Виксман и переехал в Москву, где с головой окунулся в еврейскую жизнь, которая переместилась для него сюда из родного Тбилиси. Эта жизнь довольно подробно отражена в обвинительном заключении, против которого нечего и возразить. Увы, там изложена чистая правда, да и то не вся: Меер, сын Давида Баазова и младший брат Герцеля Баазова, сознательно следовал в своей жизни укоренившимся традициям семьи, и делал гораздо больше того, о чем могли в то время пронюхать агенты спецслужб. Он перевез в Москву свой архив из Тбилиси, в котором было множество бумаг, исписанных на иврите его мелким почерком. Его папки пополнялись в Москве, но он не хранил их дома, опасаясь за их судьбу. Увы, они бесследно пропали после его ареста в 1948 году. Но остались отголоски его деятельности в Москве, известные определенному кругу друзей; об этом свидетельствуют также поистине «нетленные» строки обвинительного заключения, предъявленного ему после ареста...

Московская жизнь с ее еврейскими интересами, развитие еврейской культуры, известные еврейские деятели, евреи на фоне новой общественно-политической структуры, будущее еврейской молодежи, иврит и другие вопросы, на которых были замкнуты цели и устремления этих троих, – вот, что толкало их друг к другу и предопределило их сближение, перешедшее в тесную дружбу. Это была их тайна, которую они взяли с собой в свой вертикальный мир. Поэтому, «отсеченная» ли то была ветвь, или взросла сама по себе, но на ней зеленели листья, и она жила и дышала, покуда ее не погубили, – выдающегося поэта Хаима Ленского, Элишу Родина, и многих других, страдавших, умерших насильственной смертью... Потому что они все, прикоснувшись к духовному наследию великих наставников, отважно вышли на свою битву с Амалеком. Над ними неотступно витали тени еврейских пророков, но в своем вдохновенном служении ивриту они не замечали признаков опасности, не слышали ее сигналов, – возможно, не догадываясь о цене риска в той стране, где они жили, пусть даже предчувствуя неминуемость. Это предчувствие никогда не покидало Плоткина, Прейгерзона и Баазова, – поэтому и опасались незнакомцев, выборочно пуская их в свой узкий круг. Увы, в этот круг давно прокрался тот, которому было поручено следить, собирать и доносить!..

Между тем, их маленькая сионистская группа уже по факту своего существования явилась дерзким вызовом системе, которая и наказала их за непослушание. Поэтому проникновение агента в группу не было случайным явлением, когда кто-то по велению своей пакостной души или по воле случая доносил на кого-то. Отнюдь, ведь эту маленькую группу вместе со всеми ее знакомыми Саша Гордон «вел» с самого же начала, – в самом деле, не могли ведь власти оставить без присмотра служившего в разведупре троцкиста Плоткина! Ну, а после, когда Плоткин и Прейгерзон стали друзьями, Гордон стал отслеживать и Прейгерзона. Затем на его счету появились Меер Баазов, Ицхак Каганов, братья Зарецкие и др. Словом все те, кто окружал Плоткина, Прейгерзона и Баазова, и чьи имена появятся в обвинительном заключении в конце сороковых годов.

Увлеченные ивритом и идеалами перманентной «иудейской войны», эти трое выстроили свою особую вертикаль в стране, где происходило буквальное и фигуральное уничтожение старого мира, и строительство на его пепелище нового. Это были бесовские игры, долгое сатанинское застолье. В своем стихотворении «Сергею Есенину» Маяковский призывал: «Надо жизнь сначала переделать, переделав, можно воспевать!» И воспевали в салонах известных дам, среди коих царили не только героини «оптимистических трагедий», но и представительницы дома коэнов. И был восторг, «шелка и бархат Розенель», тончайшие запахи «Коти», всякие премудрые разговоры о том – о сем, какой-нибудь очередной экспромт на темы о хождениях чижика на Фонтанке:

«Врангель, Врангель, где ты был? У Ллойд Джорджа танк добыл!..»

И когда Маяковский призывал:

Товарищи юноши,

Взгляд на Москву!

На русский вострите уши!

– непослушные Прейгерзон и Плоткин посылали в ивритские журналы свои сочинения, написанные на иврите.

Между тем, искренне верившие в идеалы Октября и свет ленинских идей, «Октябристы» издали три литературных сборника: «Цилцелей ШЕМА» («Звенящие кимвалы») – в 1923 г. в Харькове; «Гааш» («Неистовство») – в 1923 г. в Киеве; «Берешит» («Вначале») в 1926 г. в Берлине, хотя на титульном листе этого последнего сборника указаны Москва-Ленинград.

Уже выход первого сборника в 1923 году в Харькове был встречен евреями восторженно. Но вот и первый попавший в него камень: Елизавета Жиркова (русская, вышла замуж за Арье Быховского, в 1925 году уехала в Палестину и стала ивритской поэтессой под именем Элишева) удивлена: – почему в этом журнале не отражена тяжелая жизнь и трагические судьбы евреев? И, в таком случае, стоило ли выпускать его?

Второй сборник, вышедший в Киеве, был по своему содержанию советской агиткой, в стиле какого-нибудь Демьяна Бедного.

«Берешит» был наиболее интересным сборником, его название имело символическое значение для его создателей – Моше Хьога (Цви Плоткина) и Шимона Хабонэ. По их убеждению, этот сборник должен был стать «Началом, которым открывается новая эпоха в ивритской литературе».

В группе создателей журнала были Авраам Карив (Криворучко), Ш. Ха-Бонэ (Требуков), Йосеф Лейб Цфасман, Ицхак Каганов, Ицхак Норман (Симановский), Йохевед Бат-Мириам (Железняк). Прейгерзон, который незадолго до этого познакомился с Плоткиным, знал о планах своих новых друзей, но не принял участия в работе над сборником. По-видимому, идеи «октябризма» и рождения из его недр «нового еврея» не соответствовали его идейной позиции. Однако он был в курсе дел и оказывал друзьям помощь в качестве консультанта. Меера Баазова, которому в то время было пятнадцать лет, в Москве еще не было.

Но прежде, чем журнал «Берешит» появился на свет, он прошел долгий и мучительный путь. Работавшие в ГРУ евреи с особым пристрастием высвечивали слова и фразы, стиль, содержание журнала и подтекстовки. И напрасно, потому что это был сборник просоветских текстов, не державший за пазухой даже самого крошечного антисоветского камушка. Но излишнее рвение одного из функционеров – Чертока охладил Ф. Раскольников, бывший за год до этого российским послом в Афганистане. Он заявил предельно просто: – Советское правительство не возражает против литературного творчества на языке иврит, тем более, что на этом языке играют в театре Габима, и ничего, власти довольны!..

И вот, наконец, первый номер журнала был напечатан, содержал около двухсот страниц, но...

В начале 1960-х, когда эти трое вернулись из лагерей, Прейгерзон предложил Плоткину «разговор из двух углов», дабы записать со слов Плоткина историю создания сборника «Берешит». Поэтому дадим слово самому Плоткину, напротив которого сидел его друг Прейгерзон и записывал ставшие ценными исторические свидетельства[5].

...Осенью 1923 года в Москве, в зале театра Мейерхольда состоялся литературный вечер с участием писателей зарубежных стран. На вечере присутствовал Маяковский, читал стихи турецкий поэт Назым Хикмет, выступали многие писатели на разных языках. На Плоткина это произвело большое впечатление, и он подумал, – если можно по-турецки, отчего же нельзя на иврите? И у него созрело решение издавать сборник на иврите. В эти планы он посвятил Криворучко, с которым был знаком еще с харьковских времен во время Первой мировой войны. Криворучко поддержал его, тем более что он уже был одним из авторов вышедшего в том же году сборника «Цилцелей Шема». Затем к ним присоединились Цфасман и Норман. Однако в работе над сборником сразу проявились их идеологические разногласия. – «Я считал, – говорил Плоткин Прейгерзону, – что наш первый сборник должен был быть проникнут идеями революции, я хотел связать иврит и революцию. Ибо я был совершенно убежден, что Октябрь стал самым главным явлением в нашей жизни. Но Криворучко доказывал, что не революция, а теория относительности Эйнштейна стала знаковой приметой всей нашей эпохи... Теперь-то я понимаю, что в его словах было много правды, но тогда, в 20-е, его позиция казалась мне ограниченной...»

Организационная работа по составлению сборника лежала на плечах Плоткина, и ему было нелегко совмещать эту работу со своей основной работой в военном учреждении. Йохевед Бат-Мириам, С. Требуков, Ицхак Каганов поддерживали взгляды Плоткина. В общей сложности работа над сборником отняла у Плоткина целых два года. Помимо стихов и рассказов авторов, в сборник вошли также критические статьи Авраама Карива о сборнике Шленского, рецензия Ха-Бонэ о рассказах Хазаза.

Написанная для сборника Плоткиным статья «После безмолвия» должна была стать программной. Но она вызвала разногласия между участниками сборника, – особенно резко возражали Карив и Цфасман. Статья была сплошной апологетикой и преклонением перед идеями Октября, она призывала стереть из исторической памяти свою культуру и двигаться вперед!.. Но куда? Представляется, что точного ответа у Плоткина не было и тогда, и он ответил на свой собственный призыв через много лет в той же трогательной и исповедальной беседе со своим другом Прейгерзоном, когда высказывал сожаление о тогдашних своих убеждениях...

«Берешит» уделяет большое внимание еврейской тематике, но непреложной остается вера авторов в идеи Октября: они убеждены, что еврейская литература отныне будет вдохновляться идеями революции. Цви Плоткин (выступая под именем З. Бройна) заявляет: «Революция – это наша единственная реальность, мы предпочитаем смерть агонии, загниванию прошлого». Шимон Хабонэ требует «органической ленинской преданности». Он счастлив, что еврейское местечко с его символом – лавочником – уходит в прошлое, ибо «им нет места в советской действительности». В произведениях А. Криворучко и И. Цфасмана заметна грусть по прошлому, но вместе с тем они смотрят в будущее, они видят перед собой новую жизнь, слышат новые ритмы на ровных улицах, которые лягут вместо кривых улочек их детства с скособоченными домишками...

В сборнике было напечатано шесть рассказов Бабеля.

– Я чувствовал по содержанию «Конармии», – вспоминает Плоткин, – что ее автор не может не знать иврита. Позвонив ему, я вместе с Хабонэ отправился к нему домой.

– Нам бы хотелось, чтобы вы написали что-нибудь для нашего сборника...

– Но я не владею ивритом...

– Вы совсем не знаете его?

– Нет, я могу читать на иврите. Но вы можете перевести мои рассказы на иврит и показать их мне.

Тогда я, не откладывая, взялся за перевод, перевел пять рассказов, а Хабонэ перевел один рассказ. Мы отнесли их Бабелю, а затем, когда я пришел к нему за ответом, он сказал, что доволен переводом, и что рассказы можно печатать, и даже отметить, что они публикуются с согласия автора. Бабель поинтересовался, с какой целью мы решили выпустить этот сборник. Я признался ему, что мы хотим направить литературу на иврите в революционном направлении, и нам бы очень хотелось выпустить несколько таких сборников...

Бабелю пришлась по душе эта идея, и он взялся написать для второго сборника воспоминания о Менделе Мохер-Сфориме и о Бялике. Естественно, что Плоткин был польщен и обрадован предложением Бабеля, но второй сборник так и не вышел, да и у самого Бабеля, надо думать, возникли иные обстоятельства.

Конец сборника Берешит был печален. В нем было столько корректурных ошибок, что, зачастую, пропадал смысл слов и фраз. Авторы сборника не имели возможности распространить его, и практически весь тираж закончил свой бренный путь в дровяном сарае родителей жены Плоткина. Таков был конец Начала, и вместе с тем конец иллюзий, из-за которых пришлось вынести столько мук.

Однако Плоткин был тогда еще слишком молод, чтобы опустить руки и плыть по течению. Поэтому его встречи с Прейгерзоном возобновились, а вскоре состоялось и знакомство с Меером Баазовым.

После окончания войны начался новый виток деятельности столь естественно сложившейся маленькой группы. На Ближнем Востоке полыхали события, в Москву приехала Гольда Меир, евреи воодушевились и слишком увлеклись в своих мечтаниях.

12 сентября 1948 года был арестован Плоткин Цви Яковлевич, он же Абрамзон Моисей, бывший корреспондент газеты «Москоу Ньюс».

Из обвинительного заключения:

«Плоткин, являясь врагом ВКП(б) и советской власти, на протяжении ряда лет проводил активную антисоветскую деятельность... Впоследствии Плоткин установил преступную связь с националистами – преподавателем Московского механико-технологического института Баазовым и преподавателем Московского горного института Прейгерзоном...

В 1946 году Плоткин установил нелегальную связь с сионистами, проживающими в Палестине и получал от них установки по развертыванию националистической работы среди евреев в СССР...

...За участие в антисоветской националистической организации, антисоветскую агитацию и передачу за границу нелегальным путем клеветнической информации заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пятнадцать лет».

«Прейгерзон является активным участником еврейской националистической группы, вместе с руководителем этой группы арестованным Плоткиным, проводил враждебную работу против ВКП(б) и Советского правительства. ...в своих литературных произведениях на древнееврейском языке "Когда потухла лампада", "Наш брат Мошка" и др., протаскивал сионистские идеи об объединении евреев и создании еврейского буржуазного государства в Палестине. Свои рукописи националистических произведений Прейгерзон распространял среди еврейского окружения, а также нелегально переправлял их для издания за границу.

"Баазов входил в националистическую организацию, в которой принимали участие Фефер и Галкин, занимаясь сионистической деятельностью. С ними был связан профессор Гринберг Захар Григорьевич, член ЕАК. Баазов и Гринберг "стали домогаться" создания при Московском университете кафедры по изучению древнееврейского языка и истории. Меер Баазов привлек к этому делу студента Восточного отделения МГУ Леопольда Выдрина, отец которого Федор Ильич Выдрин является убежденным сионистом. Кафедру открыть не удалось, и поэтому они перешли на нелегальную деятельность. Меер Баазов является убежденным сионистом, родился в семье врага народа Баазова Давида, является родным братом еврейского националиста Герцеля Баазова, который протаскивал в своих произведениях идею об объединении евреев в Палестине.

Баазов предложил включить Леопольда Выдрина как проверенного человека в состав делегации из еврейской молодежи к Илье Эренбургу.

Плоткин попросил Прейгерзона включить в делегацию его дочь, студентку мединститута Нину Прейгерзон, а сам Плоткин привлек к походу к Эренбургу Анатолия Няньковского».

Из обвинительного заключения: это была «попытка привлечь Эренбурга, но тот отказался».

«...Баазов направил на имя раввина Шлиффера письмо с требованием об организации торжественного богослужения по поводу создания еврейского государства Израиль... для подогревания националистических чувств и симпатий к своему (так в тексте, – Л.Б.) государству Израиль. Было большое сборище евреев.

Националистический характер этого богослужения подчеркивался еще тем, что в помещении синагоги был вывешен плакат со словами Народ Израиля жив!»

Из лагерных дневников Прейгерзона: После создания государства Израиль Саша инициировал еще ряд провокаций... он организовал посылку анонимных писем руководителям советского государства относительно помощи Израилю, на который тогда напали арабские страны; организовал петицию о создании при МГУ кафедры по изучению иврита; по его же инициативе обсуждался вопрос о выпуске сборника на иврите... В то время московские евреи были весьма активными. Ходили слухи относительно просьб молодежи о разрешении им выехать в Израиль в качестве военных добровольцев, об оказании материальной помощи Израилю и т. д. Слухи были упорные, Саша нас подогревал, и мы склонялись поверить им... Тем временем досье на каждого из нас в МГБ пополнялось и разбухало.

И когда Прейгерзона вызвали на первый допрос к следователю, тот насмешливо приветствовал его: «Пришел "Наш брат Мошка!"» Это было название одного из рассказов Прейгерзона, которое, как и все остальные, отправленные, как ему казалось, за границу, лежали на столе следователя.

Трудно удержаться, чтобы не вспомнить один из многих перлов «следственно-протокольной литературы». Оказывается, в довершение ко всем их «злодействам», трое друзей «хотели послать письмо Якову Фихману, председателю Союза древнееврейских писателей (так в тексте, – Л.Б.) в Палестине, но решили послать письмо Бен-Гуриону».

И вот они, наконец, вернулись из лагерей, начали снова встречаться и рассказывать друг другу все, что не успели рассказать в прежние годы.

Из воспоминаний М. Занда:

«Я дал Мееру прочитать сборник Хазаза», – сказал Плоткин.

Из всего сборника, насколько я понял, наиболее сильное впечатление на них произвел рассказ «Проповедь». Они принялись обсуждать его. Иврит моего нового знакомого (Меера Баазова, – Л.Б.) не уступал ивриту Цви Плоткина – то была свободная, уверенная, богатая оттенками речь. Заметен был легкий грузинский акцент, но он только придавал прелесть его ивриту. Они спросили и меня, каково мое мнение о рассказе. Я ответил, что в книге, которую я принес сегодня, есть интересные мысли об этом рассказе... Я вынул из портфеля книгу Бахата и положил ее на стол, это была немного смешная и в то же время необычайно трогательная картина – две седые головы одновременно склонились над маленькой книжкой. Они внимательно изучили титульный лист, затем оглавление, нашли эссе о «Проповеди» Хазаза и принялись читать его. Прочли страницу, и еще страницу, и еще одну... Они читали вместе. Плоткин читал немного быстрее и к концу каждой страницы поджидал Меера какую-то долю секунды. Они забыли обо мне, о чае, обо всем на свете: всем сердцем своим и всей душой они были сейчас в другом, дорогом им мире – мире ивритской культуры. Я молча смотрел на них. И вдруг я отчетливо увидел, как мы втроем идем по какому-то залитому ярким светом узкому переулку и громко разговариваем на иврите, и наши голоса отдаются гулким эхом от больших белых камней домов по обеим сторонам переулка. Картина эта была такой яркой, такой ощутимой, что я сидел, боясь моргнуть – чтобы она не исчезла.

В 1968 году умер Плоткин, и двое пришли проститься с ним. В 1969 году ушел из жизни Прейгерзон, и проститься с ним пришел Меир Баазов. В 1970 году не стало Меира.

Примечания

[1] Цви Прейгерзон. «Бремя имени» (рассказы). Пер. Л. Баазовой. Санкт-Петербург. Изд-во «Лимбус-Пресс», 1999, с. 25.

[2] Там же, с. 33.

[3] Бесо Жгенти. Драматургия Герцеля Баазова. В кн.: Г. Баазов. Пьесы. Тб., 1963, с. 308.

[4] М. Занд. Послесловие к кн. Фаины Баазовой «Прокаженные» (Биб-ка –Алия, 1980), с. 206-207.

[5] Hagit Halperin,  “Bereshit” Marked the End. Qesher № 19, May 1996, p. 17e.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1827




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer6/Baazova1.php - to PDF file

Комментарии:

Марк Фукс
Израиль - at 2011-06-11 08:13:26 EDT
Замечательный по своей исторической обратной перспективе рассказ. Неторопливый, без суеты, экскурс, объясняющий многое и расставляющий необходимые акценты, высвечивающий темные уголки истории. Пища для размышления вообще и осознания соотношения иврит-идиш в частности.
Добрые пожелания автору и благодарность.
М.Ф.

Демьян Вайсман
Нью Йорк, NY, U.S.A. - at 2011-06-09 16:45:59 EDT
Прекрасный очерк, Лилечка! Мне было очень приятно, что наши статьи соседствуют в этом журнале. Вот мы и встретились спустя столько лет!
Демьян Вайсман