©"Заметки по еврейской истории"
январь  2012 года

Владимир Альбрехт

Сцены недалёкого прошлого в декорациях ближайшего будущего

Пять антипьес для театра, который не театр, про жизнь, которая не жизнь

Господа! То, что я предлагаю вашему вниманию по сути это черновик. Буду вам очень и очень признателен за любые замечания, советы, поправки и добавления. Мне хочется, чтобы труд мой оказался, хотя бы отчасти, коллективным. Ваши отзывы можно отсылать мне по интернету.

Заранее благодарен. В. Альбрехт.

Действующие лица:

Александр Борисович Рехт - Автор антипьес, бывший политзаключенный, приехавший из США

Анатолий Владимирович - Режиссер театра

Дрефт, Сивчук, Удилов - Актеры театра

Фартович - Актёр театра

Маша Шивилёва - Актриса театра старше сорока лет

Эпштейн - Композитор

Все, кроме автора, настроены к антипьесам иронически.

Персонажи антипьес:

Александр Борисович Рехт - человек лет сорока.

Соня - девушка лет двадцати, впоследствии жена Рехта.

Фруктович - "отказник", добивающийся выезда в Израиль.

Лемуров сосед Рехта, его играет композитор Эпштейн.

Блюма Лазаревна глухая старушка, свидетель по делу.

Вася, Лёха и Колян – сокамерники Рехта по Бутырской тюрьме, "вставшие на путь исправления".

Шепчук - сотрудник КГБ.

Воротилов, Гаврилин - следователи КГБ.

Касаткин, Юрьев - следователи прокуратуры.

Косынкина, Ханыров - сотрудники дорожно-уборочного участка.

Человек из зала, военком, призывник, человек с откушенным носом, баба в люке, милиционер у посольства, мент фальшивый, люди на обыске, голоса.

АНТИПЬЕСА №1 – ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

(На сцене Режиссер беседует с Автором; у каждого экземпляр антипьесы.)

АВТОР. Официальная идеология желала беззаветную преданность, слепую веру. Антисоветчиком считался любой мыслящий человек. Правозащитники не боролись против власти! За тиранию голосовало 99%. Этот демократический, уникальный, и на все века выбор, мы обязаны были уважать. Мы защищали, как могли, лишь здравый смысл и своё человеческое достоинство. А что получалось? Мы требуем: «Власть! Уважай собственные законы!». А нам в ответ: «Наши самые гуманные в мире советские законы - не для таких, как вы». Абсурд! Нет, они, а не мы, были антисоветчиками. Вот получается - не жизнь, а антижизнь, не пьеса, а антипьеса?

РЕЖИССЁР. Но к вам за советом приходила вполне определенная категория людей?

АВТОР. Ну и что? Однажды пришли двое. «Мы можем, - сказали они, - взять власть»...

РЕЖИССЁР. А вы им предложили взять Библиотеку и готовиться к допросам?

АВТОР. Да, я почти так и сказал, механически. Потом перепугался, а они уже ушли.

РЕЖИССЁР. И всё-таки фактически вы боролись против власти, вы лично...

АВТОР. Чушь! Она сама с собой боролась. Она улучшалась! И от улучшений издохла. Её же идеи её же и съели. Первым предложил этот путь Хрущёв. А завершил его Горбачёв. В том же направлении действовали в Чехословакии Дубчек и его товарищи. Да и теперь то же самое: улучшаем новую утопию.

РЕЖИССЁР. Но ведь и диссиденты, выходит, тоже её улучшали?

АВТОР. Да. Это был законный способ от неё избавиться. Но у нас всё планировалось сверху. И самое трудное заключалось в замене любимого Сталина на любимого Ленина. Тут требовался спиритический сеанс. И отыскался член партии с 1902 года - Дора Абрамовна Лазуркина. Она, сидя 17 лет в лагере, всё время разговаривала с живым Лениным, и в результате - жива! На 22 съезде КПСС она в этом призналась и заявила следующее: “Вчера я советовалась с Ильичём… И он сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным”. Услышав такое, делегаты поаплодировали и сразу приняли решение убрать Сталина из мавзолея. А поскольку тех, кто разговаривал с живым Сталиным, было ничуть не меньше, его зарыли поблизости. Дору Абрамовну, естественно, наградили орденом Ленина. Ну кто же мог подумать тогда, что многие из тех атеистов, аплодировавших Доре Абрамовне, станут прилюдно креститься, провозгласят для себя свободу совести, и создадут новую, правящую на веки веков, партию, что ознаменует на Руси эпоху бессовесного воровства? Ну, а меня в те не столь далёкие времена интересовали не сны наяву Лазуркиной, и даже не бывшие политзеки, а нынешние. Потому как я помогал их семьям. Но считалось, что политзаключенных у нас нет, а, значит, и меня не должно быть.

РЕЖИССЁР. А Вы устраивали домашние концерты Галича. Это трактовалось как незаконная коммерческая деятельность? Не так ли?

АВТОР. Ни в коей мере. У меня договоренность, скажем, с Маей Михайловной: она приведет тридцать человек, и Владлен Моисеевич – двадцать. Я говорю куда и сколько посылать. Я собирал не деньги, а почтовые квитанции! Я ничего незаконного не делал!

РЕЖИССЁР. Но Галич пел антисоветчину. И концерты эти проходили тайно...

АВТОР. От кого? В КГБ о них знали. В неведении были только старцы из Политбюро. Неприятности из-за песен у Галича начались лишь, тогда, когда один из них случайно их услышал. Плёнки с его песнями на обысках изымали, но на допросах о них не спрашивали, а Галича никогда не обыскивали, не допрашивали. Я, понятно, стремился избежать скандала, но, как видно, и в КГБ стремились к тому же. А стоило, отказникам где-либо собраться для изучения иврита - тут же, якобы по жалобе соседей, возникала милиция, проверять документы. На концертах Галича такого не случалось.

РЕЖИССЁР. Выходит, и вы и в КГБ боялись одного и того же?

АВТОР. Да, я скоро и сам это понял. Московская публика выглядела тогда наподобие слоёного пирога: первый слой – те, кто ходил в дом, скажем, к академику Сахарову, второй слой - те, кто ходил к тем, кто ходил к Сахарову и т. д. Эти слои не следовало смешивать. Все – в одной весовой категории.

РЕЖИССЁР. Почему? Кто больше боится – тот больше платит? Не так ли?

АВТОР. Так. И всё-таки моя задача состояла только в том, чтобы вконец очарованная публика, - все эти доктора наук, кандидаты, завлабы, - фактически тоже дети, - чтобы они, расходясь по домам, не перепутали бы абсолютно одинаковые свои советские пальто, шапки и портфели с важными бумагами, и не искали бы их потом у ничего не понимающих жителей в соседних домах. Мне не было никакого смысла смешивать тех, кто боится с теми, кто УЖЕ или ПОЧТИ не боится. Хотя те, кто УЖЕ не боятся, не боялись проявлять недовольство. Да и публика почему-то стремилась что-нибудь выяснить. Меня то и дело спрашивали: “Что сейчас делает Сахаров?” или “Кто сидит там слева с бородой, не Солженицын ли?” И я удивлялся: “Зачем людям знать ответ на тот вопрос, который, возможно, задаст им в будущем следователь?” А Галич пел про то, что все мы - говно! И, чтобы не обижались, сам он признаётся: «Я такой же, как все, только хуже... Грешного меня простите, грешники, подлого простите, подлецы».

РЕЖИССЁР. У кого же просить прощения, если все - говно? (Появляются актёры.)

АВТОР. А “потому что так положено... Одни наплюют - другие простят... Простят от равнодушия, но он им, равнодушным, не простит”... Потому что «живем, в живых не значась. Непротивление совести – удобнейшее из чудачеств. Недругов лесть - как вода из колодца... Ни гневом, ни порицанием давно уже мы не бряцаем: здороваемся с подлецами, раскланиваемся с полицаем». “Наш поезд уходит в Освенцим…!”

РЕЖИССЁР. Преувеличение! Наш поезд не шел в Освенцим ни тогда, ни сейчас.

АВТОР. Разумеется. «Мы пол отциклюем и шторки повесим. Чтоб нашему раю ни края, ни сноса». Но – есть некие мы и вы: «Мы гибли на фронте, мы хрипли в комбеде. А вы нас вели от победы к победе. И тосты кричали во славу победы: «Ну пусть не сегодня, так завтра, так в среду! Достройте! Добейте! Дожмём! Приумножим! А мы, между прочим, а мы, между прочим хуй положили на вашу победу!» Галич и сам боялся своих текстов. А жизнь требовала антисоветчину, иначе все бы сдохли от тоски: физики не смогли бы делать открытия, а сотрудники КГБ не смогли бы за ними следить.

РЕЖИССЁР. А не влияют ли ваши собственные неудачи на ваши суждения?

АВТОР. Мои неудачи? Они мне никогда не были в тягость. Ну, бывало, посланные деньги возвращались. Мол: «Деньги от ЦРУ не берём». Тогда я отсылал их снова, и объяснял, что это честные деньги честных людей. В каком-то посёлке Гришкабус, когда мать литовского моряка Кудирки упрекнули в том, что она получает деньги от русских, она сказала: «Это хорошие русские, коли посылают мне деньги»!

РЕЖИССЁР. Ладно, об этом потом... (Пауза) Вижу, не все ещё собрались?

ДРЕФТ. Шивилёва на допросе в прокуратуре! А так все на месте.

РЕЖИССЕР. Сегодня снова: общее знакомство с материалом и немножко - репетиция. Александр Борисович, вы написали пьесу о себе. Вот вы и сыграйте нам самого себя.

АВТОР. Сегодня, я вижу, ещё больше посторонних. Откуда столько публики?

РЕЖИССЁР. Не обращайте внимания. Теперь каждому обязательно надо что-то знать. Итак, тысяча девятьсот семьдесят шестой год. ОБХСС. Я вас допрашиваю. Я – следователь. За соседними столами допрашивают другие каких-то других. Из института вас уволили, вы теперь - лифтёр: сутки работаете – двое отдыхаете. Формально так работать нельзя. Под этим предлогом вас и хотят уволить. Начали!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы – лифтёр, и работаете сутками?

РЕХТ. А что, допрос уже начался? Если начался, то почему вы не пишете протокол?!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы ответьте, и я запишу в протокол.

РЕХТ. Пишите: ответить затрудняюсь, и готов пояснить свои затруднения...

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Так вы... Поясните свои затруднения...

РЕХТ. А вы будете писать протокол? (Все прислушиваются к этой беседе.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Конечно. Вы поясните, и я запишу.

РЕХТ. Пишите: Закон запрещает следователю задавать наводящие вопросы, предполагающие ответ "да" или "нет". Вы должны спросить меня так: "Какова продолжительность вашего рабочего дня?" Почему вы не пишете?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Так какова продолжительность вашего рабочего дня?

РЕХТ (раздражён). Это же не ваш, Это мой вопрос! Получается, я допрашиваю, сам себя? Вы дважды обещали писать протокол! Почему же вы его не пишете?!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А что писать, если вы ничего не говорите?

РЕХТ. А какой смысл говорить, если я не несу ответственности за свои слова?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы несите ответственность за свои слова!

РЕХТ. Так вы предупредите меня об ответственности. Дайте в этом расписаться.

(Все притворно восхищаются. Восклицания: «Прекрасно!»)

РЕЖИССЁР. Но за такое могут и дать по башке! Родная мать в морге не узнает!

АВТОР. (иронически). Нет. Чтобы узнать, работаю ли я сутками, меня надо только пугать! И я тогда пугаюсь. Вот смотрите: я показываю ему под нос, как дрожит рука (Показывает). Он тоже пугается! Всем надо пугаться! И вперёд, в прошлое!

РЕЖИССЕР. Сейчас минут на пять прервёмся. Придёт Шивилёва, и продолжим.

(Все уходят. Появляется Шивилёва, затем Эпштейн. Гремит выстрел.)

ЭПШТЕЙН (в испуге). Ой, ужас! Что там происходит?! Там какая-то голая баба.

ШИВИЛЁВА. Жарко, потому голая. Это наша буфетчица, её оформили суфлёром, и она там живёт. Почему стреляют, не знаю. Вы, я вижу, здесь в первый раз?

ЭПШТЕЙН. Да. Вы ставите, я слышал, какую-то антипьесу?

ШИВИЛЁВА. Не мы ставим. Нас ставят. А мы ходим на допросы.Теперь за всё и заплатить надо и соврать правильно. Такая у нас антижизнь. И такая антипьеса.

ЭПШТЕЙН. Да, я слышал, вам помогает Рехт. Он в таких делах большой специалист.

ШИВИЛЁВА. Но он советует говорить на допросе правду и, по слухам, сотни людей погубил. Благо, нас известил об этом профессор Балаболкин… А Вы тоже актёр?

ЭПШТЕЙН. Нет, я композитор Эпштейн. Но моя фамилия Иванов. Эпштейн - это так, псевдоним. Чтобы легче было проталкивать свои произведения. Ну, вы понимаете?

ШИВИЛЁВА (сочувственно). Ох, конечно! Ах, как я вас понимаю, товарищ Иванов!

ЭПШТЕЙН. И не вы одна. Я иногда рассказываю эту шутку. Получается неплохо? А?

ШИВИЛЁВА. (зло). Да вы, Эпштейн, оказывается, хороший актёр.

ЭПШТЕЙН. Но у вас, мне говорили, надо ещё петь и танцевать! Так что, прошу… Вот и музыка!

(Оба танцуют и поют. Звучит песня:

«У бегемота нету талии (3 раза) А у жирафа шея длинная (3 раза)

И он не может обнимать. И он не может танцевать.

Его по морде били чайником (3 раза) Его по морде били чайником (3 раза)

И научили обнимать. И научили танцевать...»

К ним присоединяются появившиеся актёры. Появляются Режиссёр и Автор.

РЕЖИССЁР. Господа! Вижу, вы нашли правильный тон будущего спектакля.

ШИВИЛЁВА (Автору). Рада познакомиться, и ура вашей антипьесе!

АВТОР. Почему “ура”? Почему в прокуратуре? Что, собственно, происходит?

ШИВИЛЁВА. Он сказал, что я свидетель и должна во всем признаться. А я говорю, как в нашей антипьесе: "Если надо признаваться в чём-то, значит, я не свидетель, а подозреваемая в чём-то". А в чём не знаю. Я в этих делах не любопытна. Он сказал, чтобы я шла домой. Я и пошла... Но, когда я звонила сюда, абсолютно ничего не было слышно. И тогда я вспомнила, как в вашей антипьесе, надо крикнуть в трубку: «КГБ, хрен тебе!» Три раза. Я крикнула. И сразу стало слышно. Чудо!

АВТОР. Анатолий Владимирович, что у вас тут происходит? И почему стреляют?

РЕЖИССЁР. Внизу массажный кабинет. Его держит кандидат искусствоведения - он же лётчик-испытатель. Фундамент гнилой, а ещё три этажа вниз строят. А что касаемо нас – тайна следствия. Прокуратуре “на лапу” я два раза давал. Всё по закону: ваш наезд – наш откат. Обещали крышевать! Я спрашиваю: где гарантия? Они говорят: “Слово коммуниста”. Я у них даже орден Ленина купил. Но они - оборотни в погонах! Кругом воровство. Читали в газетах? Деньгами уже даже заметают следы!

АВТОР. Это вы о правительстве?

РЕЖИССЁР. Нет, правительство у нас всегда непричём. Может что и посоветуете?

АВТОР. Кому? Тем, кто в Москве, или тем, кто под Москвой? (Показывает вниз) Или вам? Мои советы только общего плана. Как сказал поэт: «Если вы решили первым встать в ряды своих сограждан, никогда не догоняйте устремившихся вперёд. Через пять минут, ругаясь, побегут они обратно, и тогда, толпу возглавив, вы помчитесь впереди». (Оба смеются.)

РЕЖИССЁР. Итак, к делу… К Вам пришла студентка Соня. На лекции Соня читала самиздат. И теперь её вызывают на беседу, где, конечно, спросят: «у кого она взяла самиздат?» А вы уверены что её спросят иначе: "Догадываетесь ли вы, зачем вас сюда пригласили?" И вы ей советуете не догадываться. Почему?

АВТОР. Потому что надо писать объяснение. По сути это антиобъяснение. Она пишет примерно так: дано по требованию сотрудника, сообщившего, что она подозревается в серьёзном преступлении. Но он не пожелал назвать себя, не ознакомил с докладной, где отмечен её проступок. Поэтому она полагает, что партийный долг этого персонажа - сообщить всё, что ему известно, туда, где её допросят, как того требует закон.

РЕЖИССЁР. А откуда известно, что он не назовёт себя и не покажет докладную?

АВТОР. Из опыта. Он, олицетворяющий власть, обычно слишком самоуверен! Социологи называют такое нередкое для нас качество синдромом подросткового поведения. Вот и надо изжить это качество у себя, чтобы им же воспользоваться.

РЕЖИССЁР. А как распознать то, что надо изжить, и потом воспользоваться?!

АВТОР. Умом! Давно замечено, что кагебэшникам свойственна некоторая детскость. Их отличает всё то, что свойственно подросткам: преобладание эмоций над разумом, склонность отрицать всё, что не моё, хитрость, лживость и вместе с тем ранимость. Никого так не ранит слово, как их. Но ведь и мы нередко ведём себя, как подростки.

РЕЖИССЁР. Хорошо. А все-таки, что она скажет в КГБ? Кто ей дал самиздат?

АВТОР. Она скажет, что закон не позволяет допрашивать её в качестве свидетеля, фактически считая подозреваемой. А подозревать её в чём-либо - нет оснований.

РЕЖИССЁР. Ладно. Вот отсюда и начнем. Шивилёва – Соня, вы - Рехт. Начали!

СОНЯ (кокетливо). А если он обещает, что ничего не будет, если скажу правду?

РЕХТ (возмущённо). Что значит «обещает»?! Он же не знает того, о чём просит рассказать. Значит, он не знает того, что обещает простить! Выходит, он лгун?

СОНЯ. То есть вы не советуете говорить правду?..

РЕХТ (возмущённо). Вот те раз! Разве я рекомендую вам врать? Что за чушь!

РЕЖИССЁР. Александр Борисович! Но вы же не советуете говорить правду?

АВТОР. Какою правду?! Правда в том что, используя ситуацию, её хотят сделать осведомителем. (Соне) А если вас спросят, кто учил вас так себя вести?

СОНЯ (смущена). Скажу... Что это... Не имеет отношения к делу...

РЕХТ. Нет! Вы скажете, что так вести себя вас учили в школе. Вспомните книги, героями которых вы когда-то восторгались! Что, по-вашему, для вас сейчас важно?

СОНЯ (кокетливо). Наверно, переварить всё это?..

РЕХТ (с лёгкой иронией). Нет, самое важное – это то, что вы красивая умная девушка. И тот принц, которому вы, в конце концов, достанетесь, будет вас любить вечно! А своему собеседнику скажите: «Ваших угроз я не боюсь. Из нас двоих только я буду счастлива! Я пришла лишь за тем, чтобы вам это сказать, и дать вам шанс сделать доброе дело! У вас вряд ли в жизни окажется ещё такой шанс!»

СОНЯ (смотрит влюблено на Рехта). Да. Я так ему и скажу, но ведь это наивно?

АВТОР. Вовсе нет. Собеседник Сони, ныне парализованный, где-то в Нью-Йорке на SSI, а Соня – там же – счастливая жена миллионера. Но в антипьесе наоборот – она моя жена. А я - другое дело. Я пять раз пробовал жениться, но КГБ всегда знакомился с моей тёщей раньше меня. В семьдесят втором после обыска жить у себя дома я не мог. Ордер выписала Коллегия КГБ СССР. А моя сестра и её муж работали в Военно-политической академии и жили в той же квартире. Два года я ночевал у отказников – вроде бы это способствовало их отъезду. Но в чужом доме я плохо сплю, из-за чего клевал носом на работе. Впрочем, на работу я устраивался по знакомству. Делал то, о чём прежде не имел представления. Теперь о допросах. Первый был в семьдесят втором году. Я пошел в библиотеку, подготовился и вполне удачно выступил. Меня попросили об этом рассказать. Затем попросил кто-то ещё. Затем допросы и обыски стали системой, так же, как и мои рассказы о том, как со всем этим жить. Знания по теме стремительно возрастали до тех пор, пока меня не посадили. У нас допрос понимают как вид репрессии. Но, если понимать его как гражданский долг честного человека, то он для следователя вид репрессии, как бы, антидопрос! Я могу просидеть там хоть весь день! Нервы блокируют все потребности организма! А следователь так не может. Однажды он схватил протокол и бежать. Я за ним. Он в туалет. Ещё немного – и следствие обосралось бы. А что делать?! Он издевается надо мной, а я – над ним.

РЕЖИССЁР. Вы сказали: нервное напряжение. Это страх? Вы его преодолеваете?

АВТОР. Нет. Я просто перестаю его бояться, как только замечаю типично совковую его ложь. Он же допрашивает честного человека по делу другого такого же! Например, я говорю: «Всякий раз теряю работу из-за вас. И как только её нахожу, вы сразу вызываете. В итоге я на работе соврал, сказал: иду в военкомат». «И правильно сделали», - говорит он. Я вежливо удивляюсь. В отличие от него, я дал подписку об ответственности за ложь. Назовём это творческим занудством.

РЕЖИССЁР. И всё-таки бывают же на допросе неожиданности?

АВТОР. Да. Одни и те же: вина человека публично утверждается ещё до суда! Значит, нормального суда быть не может. Необходимо лишь написать об этом в протоколе. В этом и состоит неожиданность. И важно, чтобы не вы, а он торопился домой.

РЕЖИССЁР. Обычно он коротко излагает в протоколе показания свидетеля, затем просит написать: «Записано с моих слов правильно, замечаний и дополнений нет».

АВТОР. Но мне удобнее записывать в протокол его вопросы и мои ответы. Нередко я с ним советуюсь. Для того, чтобы выяснить, что его меньше всего устраивает. Я могу дать подробный ответ. А могу разбить свой ответ на ряд ответов с помощью вопросов, которые я заставлю его мне задать. Мне это интересно, хотя про эту свою тактику наводящего ответа я никому не рассказываю. А то получится, что я учу людей хитрить.

РЕЖИССЁР. А если следователь откажется что-либо заносить в протокол?

АВТОР. Тогда я его не подпишу.

РЕЖИССЁР. Далее у нас – очень важный для нас допрос Блюмы Лазаревны. Как сказано в милицейском протоколе в её квартире, “лица еврейской национальности встречались с иностранными лицами”. Но мы его пропустим. (Шивилёвой) Маша, отдохни, у тебя был сегодня тяжелый день. (Шивилёва уходит).

АВТОР. Маша, говорят, антисемитка? Эту роль вы ей дали что, в целях воспитания?

РЕЖИССЁР. Нет, что вы?! Это временно. И на роль Сони я найду актрису. Итак: КГБ, кабинет следователя Воротилова. Его играет Удилов. За соседним столом – сотрудник КГБ Шепчук что-то пишет. Его играет Сивчук. Рехта играет Дрефт. А от вас, Александр Борисович, мы ждем самых серьезных замечаний. Начали! Рехт входит.

ВОРОТИЛОВ. Александр Борисович, сегодня продолжение вчерашнего допроса. Посмотрите первую страницу протокола и распишитесь тут и тут... (Показывает)

РЕХТ (не расписывается). А мы не помешаем товарищу? Он занят чем-то важным?

ВОРОТИЛОВ. Не беспокойтесь, мы ему не помешаем.

РЕХТ. Тогда на всякий случай давайте зафиксируем его присутствие в протоколе?

ВОРОТИЛОВ (смотрит на Шепчука). Нет, он занят своим делом. Он скоро кончит.

РЕХТ. Ну, что ж, тогда пойдемте в другую комнату, чтобы ему не мешать?

ШЕПЧУК (едва сдерживаясь). Вы мне нисколько не помешаете.

РЕХТ (Шепчуку). Нет. Я, как налогоплательщик, очень заинтересован, чтобы вы работали хорошо, чтобы никто вам не мешал. Я могу прийти в другой раз.

(Воротилов и Шепчук смотрят друг на друга. Пауза становится неловкой.)

ШЕПЧУК. Ладно. Я пойду... (Шепчук уходит. Воротилов и Рехт остаются.)

РЕЖИССЁР. Зачем такая неуступчивость? Пусть бы он занимался своими делами?

АВТОР. Но я же не знаю, каким делом?! Я здесь не для того, чтобы меня изучали! Я – хозяин протокола! И моя задача: всю эту следственную драматургию изложить в протоколе в виде изящной архитектурной композиции! Вот о чём надо думать!

РЕЖИССЁР. Вы хорошо всё объясняете, Александр Борисович, но давайте двигаться дальше. (Удилову) Вы не забыли? Он должен расписаться в предупреждении об ответственности за отказ и за дачу ложных показаний. И ещё о неразглашении сведений, которые станут известны во время допроса.

РЕХТ (Удилову). Нет, такой подписки я не дам. Вас интересует: почему?

ВОРОТИЛОВ. Да, интересует. Почему?

РЕХТ. Ваше «почему?» имеет отношение к еще не возбуждённому делу о моем отказе дать подписку. Но я не понимаю, зачем превращать в тайну то, что не было тайной?

ВОРОТИЛОВ. А мои вопросы, они же для вас тайна, вы же их не знаете?

РЕХТ (шутливо). Знаю! Но вы запишите сперва этот вопрос в протокол...

ВОРОТИЛОВ. Я запишу, а вы скажете: «Ваш вопрос не имеет отношения к делу»?

РЕХТ. Абсолютно верно. Именно так я и скажу. (Воротилов обескуражен. Пауза.)

РЕЖИССЁР. Воротилов, что вы молчите?

УДИЛОВ (удивлённо). Так мы же играем комедию?! Вот я и играю комедию.

РЕЖИССЕР (сердито). Ну так играйте! Играйте!

ВОРОТИЛОВ. Скажите, а какова цель записей, которые вы ведёте на допросе?

РЕХТ. Отказываюсь отвечать на этот вопрос. (Пауза. Воротилов печатает.)

ВОРОТИЛОВ. Но вы признаёте, что ведёте записи и приходите с записями?

РЕХТ. Нет, не признаю... Мы же толчём воду в ступе… Что вам не ясно?

ВОРОТИЛОВ (недоумевает). Александр Борисович, вы же честный человек?!

РЕХТ. Я не признаю, так как это не соответствует моим интересам! Что тут неясно?

ВОРОТИЛОВ (доволен и продолжает печатать). Возбуждали ли вы прежде ходатайство о лишении вас гражданства? (Пауза) Почему вы молчите? (Пауза)

РЕХТ. А если б вас спросили, возбуждали ли вы ходатайство о лишении гражданства вас, вы бы что, удивились или возмутились? Что даёт вам право задавать вопрос, который, наверно, удивил или возмутил бы вас, если бы его задали вам? Вы молчите?

ВОРОТИЛОВ (недовольно). Вопрос снимается. Я вам потом всё объясню.

РЕХТ. Почему – потом?! Объясните сейчас.

ВОРОТИЛОВ (достаёт рукопись). Вопрос. Вам предъявляется машинописная рукопись на восьмидесяти страницах. Что вы можете по этому поводу сообщить?

РЕХТ. Рукопись, отпечатанная на ротапринте, почему-то стала машинописной?

ВОРОТИЛОВ (печатает). На титульном листе ваша фамилия? Кто её автор? Вы же честный человек, и в этой рукописи призываете вести себя на допросе честно. Почему вы не можете честно сказать: "Эта рукопись моя"?

РЕХТ. Мой долг: говорить правду и помогать следствию. Я так и действую.

ВОРОТИЛОВ (огорчённо). Ничего не понимаю! Где тут ваша система ПЛОД?

РЕХТ. Не огорчайтесь, я давно заметил: те, кто меня допрашивают, и те, кому я об этом рассказываю, по сути из одного теста. Непонимание происходит, наверно, из-за того, что и те, и другие уверены, что допрос - то место, где выясняется истина. К сожалению, это не так. Потому-то и требуется система ПЛОД! Она не для того, чтобы обмануть, а для того, чтобы сохранить своё человеческое достоинство! Итак. Вы не отвечаете на вопрос в четырех случаях: когда его нет в протоколе - принцип «П»; когда он превращает лично вас, свидетеля, в подозреваемого - принцип «Л»; когда вопрос наводящий или не имеет отношения к делу - принцип «О»; и, наконец, когда он недопустим по соображениям морали - принцип «Д». Причём каждое из этих четырех требований включает все предыдущие. Принцип "П" отвергает то, чего нет в протоколе. Все следующие за ним: "Л", "О" и "Д" - отвергают то, чему не место в протоколе, то есть требование всё более общее. Вопрос, ставящий свидетеля в положение подозреваемого – принцип «Л» - можно трактовать как вопрос, не имеющий отношения к делу, где он свидетель – принцип «О». А можно сказать, что вопрос недопустим по соображениям морали – принцип «Д».

УДИЛОВ. Но ведь многие отказывались от показаний и ПЛОД не использовали?

АВТОР. Наоборот – использовали! Ведь их фактически допрашивали как обвиняемых.

ВОРОТИЛОВ (удивлённо). Мы что, репетируем, или мы изучаем кодекс?!

РЕЖИССЁР. А вы продолжайте не понимать. Вызовут кое-куда, тогда всё поймёте.

УДИЛОВ. Нет. Всё равно неясно.

(Пауза. Из люка на сцене высовывается по пояс голая пьяная баба.)

БАБА. Да хули они спорят, когда всё вокруг так хорошо и ясно?

РЕЖИССЁР (бабе). Сгинь! Тебя ещё пока не придумали. (Баба исчезает.)

АВТОР. Так. Предположим, у вас при обыске что-то изымают и уже везут на допрос. А вы думаете: как сказать, у кого вы взяли то, что у вас изъяли. Следователь тем временем предвкушает ваше враньё типа "взял у покойника" или "взял у отъехавшего в Израиль". Но - всё просто. Если изъяли – значит, криминал и вы подозреваетесь в преступлении. А допрос подозреваемого в качестве свидетеля по закону недопустим. Вы вправе игнорировать вопросы, ставящие вас в положение подозреваемого. И ссылаетесь на принцип «Л», либо на принцип «О», либо на принцип «Д».

ВОРОТИЛОВ. Но я прямо-таки не знаю, о чём спрашивать...

РЕХТ. А вы спросите, что мешает мне ответить на ваш вопрос.

ВОРОТИЛОВ. Хорошо. (Печатает) Что вам мешает ответить на мой вопрос?

РЕХТ. Мешает необходимость придерживаться рамок расследуемого дела. Вас, допустим, интересует: кто автор «Евгения Онегина». Я обязан сказать, что мне ничего неизвестно о предполагаемом вами авторстве того человека, по делу которого меня допрашивают? Зачем же впутывать еще и Пушкина?

ВОРОТИЛОВ. Но Пушкин тут ни при чём. Вы боитесь сказать: "Эта рукопись моя"?

РЕХТ. Нет, не боюсь. Пожалуйста! Эта рукопись моя.

ВОРОТИЛОВ. Вот и хорошо... Теперь я запишу в протокол...

РЕХТ. Что вы запишете? Что я не побоялся сказать то, что вы просили сказать?

ВОРОТИЛОВ. Но вы автор, нам это известно. Почему вы боитесь это признать?

РЕХТ. А не получится ли так, что потом мои свидетельские показания будут использовать против меня, когда меня сделают обвиняемым?

ВОРОТИЛОВ. В принципе такое возможно, но вам-то ничто не грозит! Ни в вашей рукописи, ни в ваших лекциях о допросах нет ничего криминального. Слово коммуниста! Считайте меня мудаком, если я не прав...

РЕХТ. Нет, я не считаю вас мудаком. Я верю вам, что в этой рукописи нет криминала...

ВОРОТИЛОВ. Вы отказываетесь ответить на вопрос об авторстве этой рукописи?

РЕХТ. Я отвечу на ваш вопрос, как только увижу, что вы полностью вносите в протокол мои ответы. Прошу предыдущий ответ дополнить фразой: «Тем не менее, я верю вам, что в этой рукописи нет ничего криминального.

ВОРОТИЛОВ. Это нечестно! Сказанное без протокола, вы вносите в протокол.

РЕХТ. Но непротокольные беседы мы ведём для того, чтобы лучше написать протокол! Не так ли? Я верю вашим словам. Вы что, хотите, чтобы я вам не верил?! Странно...

ВОРОТИЛОВ. Верьте... Но почему об этом писать в протоколе?

РЕХТ. А потому, что это важно. Солженицын, например, рекомендует: не верить, не бояться и не просить. А я наоборот: я вам верю, и, как видите, вовсе не боюсь просить.

ВОРОТИЛОВ. Вопрос. Вы отказываетесь давать показания?

РЕХТ. Нет. Я желаю их давать. Вот запишем мой предыдущий ответ и продолжим. Пишите. Прошу дополнить мой предыдущий ответ случайно пропущенной фразой: "Тем не менее, я верю вашим словам, что в предъявленной мне рукописи и в моих лекциях об этических проблемах допроса нет ничего криминального".

ВОРОТИЛОВ. Ладно. Будь по-вашему. (Он сдаётся и печатает полностью всю фразу). А кто, скажите, уполномочил вас давать людям советы?..

РЕХТ. Но мы ведь живем в стране советов?

ВОРОТИЛОВ. С какими лицами вы беседовали об этических проблемах допроса?

РЕХТ. Со всеми, кому это интересно... Ну, например, с вами.

ВОРОТИЛОВ. С вашего разрешения, я напишу, что допрос переносится по вашей просьбе на следующий день. Или, быть может, вас устраивает другой день?

РЕХТ. Моей просьбы о переносе допроса не было. А я дал подписку об ответственности за ложь. Всё! Вас удивляет, что опытный следователь ведёт себя глупо? Обычно говорят: человеческий фактор. А это и есть подростковый синдром.

РЕЖИССЁР. И какой вывод? Надо всё время спорить со следователем?

РЕХТ. Зачем всё время? Я часто уступаю. Я говорю: «Какой мой ответ вас бы устроил, скажите, и мы запишем его в протокол». Он говорит глупость, и я заношу в протокол оба варианта, свой и его. Им невдомёк, что честный человек - не тот, кто выполняет обещанное, а тот, кто говорит на допросе правду! Это у них такое антипонимание.

ЭПШТЕЙН. В вашей книге сказано, как отвечать автору на вопрос об авторстве книги. Если бы следователь её прочел до конца, он бы это обстоятельство использовал.

АВТОР. И тогда бы моя ирония разозлила его, и он не смог сыграть “доброго дядю”?

РЕЖИССЁР. Но конце концов, возникает ”злой дядя”! Он заявляет уже в присутствии прокурора, что вы должны отвечать конкретно только: да или нет!

АВТОР. Всё верно. Но “злой дядя” оказался чрезмерно злой. Представьте, стою в проходной Лефортовской тюрьмы, объясняю: “Паспорт я забыл дома”. А он ехидно и угрожающе: “Не беспокойтесь, здесь вас и без паспорта все прекрасно знают”.

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, прошу: насколько можно подробнее всё как было.

АВТОР. Хорошо. Допрос вёл старший следователь КГБ Скалов, а присутствовал при сём сотрудник Прокуратуры СССР Илюхин. По словам Скалова, его цель заключалась в том, чтобы положить конец моим издевательством над сотрудниками КГБ. Моя цель скромнее. Я зачитал ему своё заявление о том, что на трёх недавних допросах мне с трудом пришлось добиваться, чтобы мои показания полностью заносились в протокол. Поэтому, желая избежать пререканий, я прошу на допросе применить звукозапись. На мою просьбу в протоколе последовал ответ: “Вопрос о звукозаписи будет решён после дачи показаний”. А после дачи показаний (ст. 141-1 УПК), звукозапись не производится, а воспроизводится. Объяснения следователя не соответствуют закону. И выходит, я не могу дать того, чего у меня не хотят брать! А на столе как молчаливый свидетель и соучастник моего издевательства над ним - ротапринтная копия “Как быть свидетелем”. Вся в закладках.

РЕЖИССЁР. Но Скалов с поражением своим не смирился?

АВТОР. Да, он стал кричать. Его крайне возмущали мои лекции для “товарищей отказников”. Объясняю: “Мои лекции об этических проблемах допроса не могут быть предметом уголовного расследования. Какая вам разница с кем и о чём я беседовал, если в моих беседах, как считают в КГБ, нет ничего крамольного? К тому же непонятно почему отказников Вы именуете “товарищами отказниками”? Отъезд в Израиль у нас считается антиобщественным поступком? Вы, видимо, оговорились?” Ну, тут он и вовсе разнервничался. Стал упрекать меня, что я здесь командую, что органы КГБ вовсе не мои органы и т.д. Со своей стороны я объяснил, что органы КГБ мои органы, поскольку я налогоплательщик, и потому я вправе кое-где и кое в чём покомандовать. В протоколе тем временем возникает ответ на моё ходатайство и вопрос: “На допросе 16 ноября вы по существу отказались отвечать на поставленные вопросы; намерены ли Вы сегодня поступать так же?” Отвечаю: “Я отказываюсь от показаний”, так как мне отказано в возможности записывать их в протокол без искажений”. Скалову мой ответ не понравился, в протокол он его не заносит. Ругнувши матерно он опять что-то пишет. Оказывается нужна подписка о неразглашении. Объясняю: “Допроса не было. Чего же мне тогда нельзя разглашать?” “А вдруг – говорит он - передумаете? Я задам вам вопрос.” Дальше, как в оперетте. В протоколе действительно возникает какой-то текст. Я, закрываюсь кодексом и диктую: “Не желаю знать того, что вы делаете, чтобы взять у меня подписку о неразглашении. Разрешите изложить причину отказа от подписи протокола. “Изложите её устно” - говорит Скалов. Объясняю: “Вы ругаетесь матом. Вот и причина… “ Мы с прокурором смеёмся.

ЭПШТЕЙН. И это всё вы рассказывали едущим в Израиль?

АВТОР. Видите ли, борьба с сионизмом, предполагала деление евреев на хороших и плохих. Но кадровики их не различали: избавлялись от тех и других. В итоге едущих стало так много, что они быстро уезжали и ни о каких допросах не слышали.

ДРЕФТ. А что такое наводящий ответ? Вы обещали привести пример.

АВТОР. (Пауза.) Это тот мой ответ, который побуждает вас задать нужный для меня вопрос. Но я не хочу это обсуждать. Вас наверно интересует почему?

РЕЖИССЁР. Да, почему? Нас всех интересует ПОЧЕМУ!?

АВТОР. Ну а на этот вопрос я, допустим, тоже отказываюсь отвечать.

Вы, надеюсь, поняли, что я привёл вам пример наводящего ответа? (Пауза.)

УДИЛОВ. А нельзя ли сказать на допросе: «Я не помню»?

АВТОР. Мне как-то пришлось делиться своим опытом с прихожанами одной церкви. То, что я говорил, батюшке показалось слишком замысловатым. Он спросил: "Нельзя ли сказать на допросе: я не помню?" Я ответил: "Конечно, можно! Если вы, действительно, не помните. А если вы помните? Неужели мы станем учить в церкви вранью?" Батюшка обиделся. Вскоре его арестовали. Он каялся потом по телевидению. Его выпустили. Он опять каялся. Вот что значит «можно».

РЕЖИССЁР. А если, допустим, на очной ставке с вашим арестованным другом он станет утверждать, что вместе с вами совершил преступление, что вы на это скажите?

АВТОР. Скажу, что каждый сам выбирает себе друзей и несёт ответственность за свой выбор. А если мы с ним действительно совершали преступление, то, наверно, был какой-то уговор держать это в тайне. Был ли у нас такой уговор? Как он выглядел? А если его никогда не было, значит мой друг даёт такие показания в обмен на обещание выпустить. Но, не зная нынешних его обстоятельств, я не могу его порицать за ложь…

СИВЧУК. Вот вы пишете... (читает) Следователь спрашивает: «Не припомните ли вы?..» Свидетель отвечает: «Не припомню!» «Но вы же ещё не знаете, что я хочу спросить?» - говорит следователь. «Это неважно, – отвечает свидетель, - я обязан говорить правду». Это же несерьёзно и вызывающе!

АВТОР. Если вызывающе, то серьёзно. Например, я серьёзно и вызывающе скажу: «На допросе надо всегда говорить правду». Так ведь сочтут за дурака или за стукача? Вот я и придумал ПЛОД. Сперва требование протокола, потом чего-то ещё. А про честность - в конце, не всем понятное понятие - допустимость.

РЕЖИССЁР. А действительно - допустимость чего? У каждого своя допустимость!

АВТОР. Верно! У каждого своя! На допросе по делу о клевете на наш общественный строй следователь спросил меня: имелось ли в квартире обвиняемого пианино, и играл ли он на нем? Мне это не понравилось. Я ответил: "Пианино имелось, и на нём обвиняемый играл. Но прошу не писать об этом в протоколе". Вы спросите: “Почему?”

РЕЖИССЁР. Да. Почему?

АВТОР. Следователь тоже сказал: "Почему?". И я объяснил, что обвиняемый - мой друг... "Вот выйдет он на свободу, - сказал я, - и спросит меня: "Зачем ты сказал про пианино?" И что я ему отвечу?" И следователь про пианино писать не стал.

ДРЕФТ. Ясно. Ваш первый принцип – жить ПРАВДИВО и всем об этом рассказывать. Но в таком случае наверно требуется какой-то особый тип поведения?

АВТОР. И такой тип поведения в итоге возникает. Чтобы, например, уехать в Израиль надо было заставить КГБ за вами следить. Но, чтобы это оказалось бесперспективным для них делом, требовалось изо всех сил жить честно. В 70-е годы распространялся в самиздате журнал, посвящённый еврейской культуре. В одном из номеров был даже помещён призыв к читателю: “Не прячь журнал в стол. Читай свободно, читай открыто! Это твоя культура. Она не может быть запретной.” На обложке красовались обычно имя адрес и телефон кого-нибудь отказника в качестве редактора. Но когда такого “редактора” на допросе спрашивали: как его имя и адрес оказались на обложке журнала, он не решался сказать, что это для того, только, чтобы побыстрее уехать.

РЕЖИССЁР. А что, разве он не мог сказать, правду?

АВТОР. Мог, но эта правда не способствовала отъезду. А ГЛАВНАЯ ПРАВДА - в том, что, коли предмет расследования вы сами, то проще отказаться от ответа на вопрос.

ДРЕФТ. Вы говорили, что кагэбэшники очень обидчивы. Это ведь тоже важно?

АВТОР. Да, я говорил. об этом на своих лекциях для отказников. И в качестве примера приводил случай, который имел место на обыске у Валерия Чалидзе. Сотрудник КГБ ему сказал: “Вам тут звонили, и я объяснил, что вы заняты”. “Вы сказали неправду” – ответил ему Валерий и тот очень смутился. И вот однажды, когда я рассказывал отказникам именно этот случай зазвонил телефон. И хозяин дома попросил своего сына сказать, что его нет дома. А надо было сказать: “Отец занят, позвоните позже”. Казалось бы мелочь! Вскоре этого отца задержали с какой-то ерундой в проходной завода, где он работал инженером. Затем какие-то дяди попросили его о какой-то мелочи и у него не было сил отказаться. В итоге он стал каким-то боязливым и долго сидел в отказе. А Валерию почему-то разрешили уехать в США читать лекции по проблемам Прав Человека в СССР. (Внизу раздается выстрел. Все вздрагивают.)

РЕЖИССЁР. Всё! На сегодня достаточно.

КОНЕЦ Антипьесы №1.

Во время выступлений В.Альбрехта в Израиле.
Натан Щаранский и Владимир (Зеэв) Престин

Антипьеса №2 - ДЕНЬ ВТОРОЙ

Действующие лица и персонажи антипьесы те же

(На сцене актёры, Режиссёр и Автор.)

РЕЖИССЁР (АВТОРУ). Итак, ваши лекции, Александр Борисович, ваши идеи оказали заметное влияние. Диссиденты выбрали вас даже секретарем советской группы «Эмнэсти Интернэйшнл». И вот вы идете по делу в испанское посольство...

АВТОР. Нет. Мои идеи - не только мои. А «Эмнэсти Интернэйшнл» - очень важная организация. Имеет при ООН консультативный статус в категории “В”. Хотя что это зачит? Никто не знает. А шёл я не в посольство, а в торговое представительство. Впрочем пусть оно будет посольством. Я уже говорил, что публика располагалась тогда в виде слоёного пирога. Первый слой - те, кто ходил в дом к Сахарову, второй слой – те, кто ходил к тем, кто ходил к Сахарову, и т. д. А так как я был в первом слое, то многие боялись моих лекций о допросах не меньше самих допросов, но посылали мне поздравления с Новым годом, например. О моих поздравлениях академику Сахарову, как выяснилось потом, сообщалось в Политбюро. Наверно, поздравлявшие меня, желали того же? Мы все вроде бы играли в какую-то очень нужную игру.

РЕЖИССЁР. Итак. А у входа в посольство вас встретил сотрудник. А у выхода – мент. Вот давайте сейчас – сцену у выхода из посольства. Вы – Рехт, а я – мент. Начали!

МИЛИЦИОНЕР. Прошу вас пройти со мной!

РЕХТ. Если вы при исполнении своих обязанностей, то обязаны требовать

МИЛИЦИОНЕР (с оттенком угрозы). А я прошу. По-хорошему...

РЕХТ. А я вашу просьбу игнорирую. А вот требованию обязан подчиниться.

МИЛИЦИОНЕР. А какая разница? Не понимаю, что вам надо?

РЕХТ. Мне надо, чтобы вы требовали, коли вы при исполнении обязанностей.

МИЛИЦИОНЕР (нерешительно). Хорошо. Требую!

РЕХТ. Ну, вот и хорошо. А я подчиняюсь.

МИЛИЦИОНЕР. Ваша фамилия?

РЕХТ (подает паспорт). Вот, пожалуйста: Рехт Александр Борисович...

МИЛИЦИОНЕР. Место жительства?

РЕХТ. В паспорте оно указано...

МИЛИЦИОНЕР. Место работы?

РЕХТ. Отказываюсь отвечать на этот вопрос. Вас интересует, почему?

МИЛИЦИОНЕР. Да. Почему?

РЕХТ. На этот вопрос я тоже отказываюсь отвечать.

РЕЖИССЁР. А в чем разница: " прошу" или " требую"? Она что, существенна?

АВТОР. Да. Потому, что он не вправе препятствовать посещению иностранного представительства! Детская игра: он просит, потому как требовать ему нельзя. Но он боится тех, кто почему-то не боится его. В милиции, когда я вызвался писать объяснение, меня попросили написать о цели посещения не посольства, а здания по такому-то адресу. Я написал, что цель сугубо личная, излагать её письменно я затрудняюсь. Мне сказали, что для беседы со мной кто-то приедет. Я ответил, что к беседе не готов, и, наверное, никто не приедет. Никто не приехал, и меня отпустили, не обыскивая. Быть может, они полагали, что кто-то там хочет, чтобы они меня задержали и обыскали, и тогда где-то там кому-то сделают то же самое. Ведь я возвращался в ненормальное общество из нормального.

ФАРТОВИЧ (Автору). К сожалению, мне не всегда ясен смысл того, что вы говорите.

АВТОР. Ну и что? Меня иногда антипонимают: случается даже, хвалят за то, что, якобы, я сказал или сделал, и порицают за то, чего я вовсе не говорил и не делал.

ФАРТОВИЧ. Нет, я так не могу! Давайте рассуждать конкретно.

АВТОР. Хорошо! Давайте конкретно. Предположим, с переговорного пункта вы говорите с родственником в Израиле. Вы его слышите, а он вас не слышит...

ФАРТОВИЧ. Ну и что? Буду говорить громче.

АВТОР. Вы будете кричать? Тогда появится милиционер и отведёт вас в участок.

ФАРТОВИЧ. А почему я не могу позвонить со своего домашнего телефона?

АВТОР. Отличная идея! Вы звоните в Израиль с домашнего телефона, после чего ваш телефон отключают. Вы звоните на телефонную станцию, а вам говорят, что вы использовали телефон в целях, враждебных государству. Что вы станете делать?

ФАРТОВИЧ. Не знаю... А что бы вы стали делать?

АВТОР. Я бы попросил прокурора ознакомить меня с тем возбуждённым против меня уголовным делом, на основании которого он разрешил меня подслушивать.

ФАРТОВИЧ. Вы это серьезно? А если они, действительно, возбудят дело?!

АВТОР. Прекрасно! Вы так вошли в свою роль, что выходить из неё глупо!

ФАРТОВИЧ. А вы полагаете, что прокурор поможет включить телефон?

АВТОР (терпеливо). Нет, я полагаю, что отключение телефона происходило без ведома прокурора, но прокурор вряд ли это признает. Он отправит моё заявление в КГБ. Там, пожалуй, тоже отвечать не станут. И, возможно, сочтут разумным дать мне разрешение на выезд в Израиль. Чтобы не морочил голову. У нас имеется четыре желания! В КГБ желают, чтобы им не морочили голову. Прокурору надо отбояриться. Мне надо уехать. А вы желаете всё это понять. Каждому своё!

ФАРТОВИЧ. Нет!.. Лично для меня все это слишком непонятно и рискованно.

АВТОР. А это и нужно для вашей же роли! Представьте, есть тайна: чтобы уехать - требуется умение надоедать властям. Умеющий уезжает вместе с тайной. Вы считаете, что главное - протесты Запада. А в ОВИРЕ этих протестов не слышат. И тем, кто на Западе, удобнее добиваться выезда всегда одного и того же лица, чем всякий раз другого. В итоге вы дольше всех просидите в отказе. Зато имя ваше окажется на знамени движения всех евреев за выезд! (Иронично) Какой почёт!

ФАРТОВИЧ. Ничего не понимаю. Вы разыгрываете какую-то комедию!

АВТОР. Нет, это трагедия! И боюсь, что с вашим непониманием и с моим пониманием где-то ещё мы окажемся… У нас там припрятана хорошая песенка. Так давайте-ка её сюда. (Звучит песня “ Танцующие Эвридики”. Поёт Анна Герман).

http://www.youtube.com/watch?v=-1gfv3qA-6c .

РЕЖИССЁР. Великолепная режиссура, Александр Борисович! Давайте сейчас - две сцены, где Рехт и Фартович беседуют. Вот отсюда (показывает в тексте). Начали!

ФАРТОВИЧ. Меня опять вызывают. Если они спросят: «Кто дал?», что сказать?

АВТОР. Так ведь вы им уже сказали, кто дал?

ФАРТОВИЧ. Да, я сказал... Но без протокола. А сейчас не хочу говорить.

АВТОР. Почему? Этого вы тоже не хотите говорить?

ФАРТОВИЧ (серьёзно). Да. Не хочу... Они же и так всё знают!

АВТОР. Ну и что, если знают? Сказать правду есть смысл.

ФАРТОВИЧ. То есть вы советуете сказать, кто дал?

АВТОР. Нет. В тот раз вы сказали, кто дал, но испугались. А почему?..

ФАРТОВИЧ. То есть вы советуете всё отрицать?

АВТОР. Нет, надо объяснить, что в кругу ваших друзей это считают подлостью.

ФАРТОВИЧ. Но они спрашивают другое!

АВТОР. Если они спрашивают другое, то почему бы и вам не сказать другое?

ФАРТОВИЧ. Я так и не понял, что вы советуете.

АВТОР. И я не понял. Вы что, хотите этот наш разговор держать в тайне, пока вам не покажется, что они всё знают? А я храню только собственное достоинство!

РЕЖИССЁР. Стоп! Превосходно! Вы сейчас оба прекрасно сыграли!

АВТОР. Нет! С меня хватит! Эти тексты я десять лет играл. Они мне надоели! Я потому всё это написал, чтобы играли другие. Другие! Понимаете?!

РЕЖИССЁР. Хорошо. Вместо вас теперь будет Дрефт. Вы говорили, что ни на одном обыске у вас ничего криминального не нашли. Значит, у вас была конспирация?

АВТОР. Да, но я и мои друзья рассматривали её как крайнюю степень идиотизма, на который приходится идти, чтобы оградить от чужеродного вмешательства мир своих чисто человеческих проявлений. А идущие в подполье, как правило, назад не возвращались, теряли связь с реальностью и деградировали. Например, большевики.

РЕЖИССЁР (ехидно). Но тогда проблема, как реагировать на такой идиотизм?

АВТОР. Верно. Мой друг Андрей объяснял это так. «Однажды мне пришлось, – рассказывал он, – выполнять одно деликатное поручение. Я сделал всё, что требовалось, и вдруг слышу: "Давайте договоримся: если нас спросят, то мы ответим то-то и то-то". Смотрю на этого человека и вижу – ребёнок». «Ну, и что ты сказал?» – спросил я. «А что говорить? – ответил Андрей – Ребёнок!» И я не спросил, и он не сказал, в чем состояло то деликатное поручение и кому оно адресовалось.

ДРЕФТ. Это была какая-то тайна?

АВТОР. В поэзии всегда тайна. А человеческие отношения — это поэзия.

ФАРТОВИЧ. Но неужели вам никогда не приходилось что-нибудь прятать?

АВТОР. Ещё как приходилось. Идя куда-нибудь, я прячу нужные бумаги в ботинке, а какие-то при задержании я отдам, изображая сожаление. Но чтобы произвести нужное впечатление, в моем портфеле лежит научный труд о хулиганстве и указ Верховного Совета «О правах милиции». На него я ссылаюсь, когда пишу объяснение.

РЕЖИССЁР. А что вы прячете? Это же нелегальная литература? Самиздат?

АВТОР. Что значит нелегальная? Легальная литература публиковалась под грифом “пролетарии всех стран, соединяйтесь”. Зачастую это - абсолютный вздор. И власть, чтобы знать, что творится в стране и в мире предпочитала гриф “для служебного пользования”. А самиздат – для нашего служебного пользования. Люди печатали его для себя, понимая, что он легален по природе своей. Иногда они умудрялись печатать и то, что по мнению властей предполагалось только для их служебного пользования…

РЕЖИССЁР. А профессор Балаболкин по просьбе диссидентов, я слышал, изобрёл простое устройство. Оно позволяло печатать сразу сотню копий.

АВТОР. А зачем так много?! Это дело тонкое. На тонкой бумаге напечатать можно 15 экземпляров. Последний экономнее печатать на плотной бумаге, в предпоследнем зкземпляре копирку лучше класть с обеих сторон; 15 копий – это, в худшем случае, 15 свидетелей. А сколько их, когда копий более ста? Самиздат мог существовать в рамках тех условий, каковые тогда были. Власти считали, что это удел кучки отщепенцев. И карали не более одного – двух человек за раз, и не за хранение, а за “хранение в целях распространения”. Зачем же их разочаровывать?

РЕЖИССЁР. У баптистов, вроде бы, существовало такое же печатное устройство?

АВТОР. Да. Но они печатали Библию. Если бы Балаболкин и его товарищи напечатали, например, тысячу экземпляров секретной речи Хрущёва на Двадцатом съезде - это было бы разумно. Но они создали подпольную организацию и призывали всех принять участие в этой затее. А все желали читать самиздат, и вступать в никому неизвестное подполье не желали. Впрочем, вскоре всю группу арестовали, и многие во всём признались. Ведь кара за участие в подполье весьма сурова, а возможность быть прощённым безгранична. Балаболкин, похоже, человек тщеславный. Желая, вероятно, возглавить всё демократическое движение, подобную ситуацию не предвидел. В итоге КГБ руками уголовников вынудило его стать ренегатом. Он получил свободу, жильё, хорошую работу и зарплату. А когда СССР развалился, он перебрался в Америку, где в качестве борца с советским режимом учредил Ассоциацию жертв коммунизма. Всех, кто с ним не согласен, он объявляет стукачами.

ЭПШТЕЙН. Я слыхал, что он вроде бы умер или сошёл с ума?

АВТОР. Нет. Это я сошёл с ума. А он - в подполье. Объявил себя правозащитником.

РЕЖИССЁР. А вы сами: что-то прячете и в то же время действуете открыто. Так почему бы вам тогда не действать подпольно?

АВТОР. Подполье – удел преступников. Если вам нужна конспирация и подполье, то это означает, что вы заранее сознаёте свою деятельность преступной. Правозащитная деятельность в таких условиях просто немыслима. Подполье объединяет смелых людей и трусов, отважных и безответственных и, как показывает опыт, лишает свободы каждого в большей мере, чем та власть, с которой человек решил бороться.

ДРЕФТ. Скажите, а ваше добро?! Почему оно возникает только с помощью хитрости?

ФАРТОВИЧ (Рехту). Да. Вы укоряете других в том, что позволяете себе сами!

АВТОР. Ну, прямо как тот мальчик: он случайно увидел половой акт своих родителей и говорит: «Мне они в носу ковырять запрещают, а сами что вытворяют!?»

РЕЖИССЁР. Нет, Александр Борисович, вы наш замполит. Вопрос принципиален!

АВТОР. Хорошо. Попробую объяснить. В конце семидесятых из одного уважаемого НИИ уезжал Владимир Ильич Левин. (Актёры смеются.) А в то время от уезжающих требовалась характеристика с места работы. И вот идет собрание, где обсуждают характеристики на Владимира Ильича и его жену, работавшую там же. Парторг Иван Иванович Рабинович, как по сценарию, спрашивает: «Что же вас так прельстило в Израиле, Владимир Ильич?» Наш герой должен что-то промямлить. А потом все обязаны гневно осудить двух “предателей Родины”. И вдруг поднимается бледный Владимир Ильич и говорит: «У нас безвыходное положение. Мы буквально голодаем». «Как это вы голодаете? - возмущается всё собрание. - Вы - доктор наук! Ваша жена - кандидат наук! Вы вместе получаете более тысячи рублей в месяц...» По тем временам огромные деньги! И тут вновь поднимается Владимир Ильич и говорит: "Поймите, у нас безвыходное положение. Наш резник уехал в Израиль, а мы совсем не едим трефное..." На этом собрание закончилось. Никто ничего больше не сказал. Характеристики супругам выдали, и они уехали. Многие решили, что Владимир Ильич — хитрец, что он нарочно всё так подстроил. (Дрефту) Ну, а вы что скажете?

ДРЕФТ. Определённо сказать трудно...

РЕЖИССЁР. Так как же, господа, говорил Владимир Ильич правду или нет?

АВТОР. А он сказал правду, будучи уверенным, что всё достигается с Божьей помощью. И, представьте, оказался прав! Иногда слово правды, которого никто не ждёт, вдруг оказывает магическое воздействие. Нам всегда не хватало самого необходимого. Вот и приучились мухлевать. Все были вынуждены либо воровать, либо покупать краденое, либо использовать разные не установленные законом привилегии и знакомства. В итоге - всеобщий страх и послушание. А в тюрьму сажали кого? Тех, кто жил слишком нечестно, и тех, кто слишком демонстрировал свою честность.

РЕЖИССЁР. Зачем же преувеличивать? По-вашему, в СССР все жили бессовестно?

АВТОР. Нет, не все, но заставляли всех. Считалось, что «тёмные силы нас злобно гнетут»! Поэтому было две правды и две совести: наша и не наша: государство – бог! Оно устанавливает эталон для правды и совести. А жульничество, реализуемое по типу социалистического соревнования, являлось и индивидуальным творчеством и средством достижения справедливости: вчера у тебя украли, сегодня ты украл. Как дедовщина в армии: сегодня глумяться над тобой, а завтра ты над другими. Но коли есть хитрость нечестных, то должна быть и хитрость честных – её почему-то называют хитрожопостью. Народ сильно испортили. Выход должен быть. Об этом потом…

РЕЖИССЁР. Ну, хорошо. (Дрефту) Давайте теперь вторую беседу. Начали!

ФАРТОВИЧ. Вот, если вызовут и спросят, о чём мы на вашей лекции говорили?

РЕХТ. Надо сказать, что мы говорили о том, что говорить, если спросят, о том, что говорить, если спросят, о чём говорили…

ФАРТОВИЧ (с удивлением). Так и сказать? А если спросят: «С кем говорили»?

РЕХТ. О чём? Что говорить, если завтра спросят, о чём мы вчера говорили?

ФАРТОВИЧ. Да. Об этом. О том, что говорить, если завтра спросят...

РЕХТ. Так ведь об этом вы говорите, наверно, с тех пор, как научились говорить?

ФАРТОВИЧ. Не сердитесь. Если бы я хотел говорить с ними, я не говорил бы с вами... (Пауза) Александр Борисович, у меня завтра собираются отказники: актёры, музыканты. Мы слышали, вы пишете пьесу. А у нас есть идея создать театр отказников. Не могли бы вы прийти ко мне завтра, часов в восемь.

РЕХТ. Ясно. Вашим неудачам требуется героическое лицо, и мое воображение для его изображения. А что у Паши Вельветова? Ему ведь запретили преподавать иврит и грозят судом за тунеядство?

ФАРТОВИЧ. Он устроился на три работы. Но справку в милицию не несёт, боится.

РЕХТ. Да. Я знаю. Он боится, что его уволят, как только принесёт справку. А когда будут судить за тунеядство, он попросит судью отпустить его на работу. Он скажет, что приходится оплачивать услуги адвоката, поэтому и пришлось устроиться на три работы. Человека, работающего на трех работах, вряд ли осудят за то, что он нигде не работает только потому, что он преподает иврит?

ФАРТОВИЧ. Но милиция угрожает!

РЕХТ. О! Тогда спасение угрожаемых станет делом рук угрожающих.

ФАРТОВИЧ (возмущённо). Фуйня! Никакого спасения нам не будет!

ДРЕФТ. Не понимаю, что ещё придумал этот мудак?! Или всё это специально?!..

ФАРТОВИЧ. Анатолий Владимирович, Рехт – может диссидент! Но мне этого не надо. У меня семья. Вон в третьем ряду серый пиджак пишет. Что он там пишет?!

РЕЖИССЁР. Да это стукач... Но хороший стукач. Я его знаю. Успокойтесь...

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЗАЛА. Да как вы смеете меня оскорблять?! Пригласили, чтобы написать о вашем спектакле, и ни с того ни с сего публично оскорбляете меня?!

РЕЖИССЁР. Да у нас так по тексту. Вам спасибо: вы хорошо нам подыграли.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЗАЛА. Нет! Я этого так не оставлю! (Что-то бормочет и уходит.)

ДРЕФТ. Я буду не я, если не выясню, что это за антипьеса? Чьи деньги отмываем?

АВТОР. Да. И публика какая-то до боли знакомо сосредоточенная. Как в замочную скважину глядит, и как похоже они улыбаются! Но почему столько пьяных?

РЕЖИССЁР. А это от безысходности, возникающих вопросов. Не обращайте внимания. Дальше у нас что, Вельветов?! По-вашему, он положительный герой? Нет, теперь время сериалов. Герой тот, кто убивает врагов. А он что? Преподаёт иврит!

АВТОР. Поймите же! Три тысячи лет назад бушевали страсти! А кто-то сидел и записывал всё, что видел. Для чего? Для того, чтобы через три тысячи лет следователю на его вопрос: "Откуда у вас Евангелие?" ему ответили: "От Матфея"! Эту антипьесу забудут. А на языке, который преподаёт Вельветов, люди будут петь песни и через четыре тысячи лет так же, как и четыре тысячи лет назад (звучит еврейская мелодия).

РЕЖИССЁР. Нет, так нельзя! У вас профессор Азбель по телефону из Москвы читает лекции в Израильском университете. Кочегарят в котельной физики-теоретики. Верю, так было. Но вместить всё это в спектакль нет никакой возможности. А ещё «театр едущих в Израиль»! Театр – это что, транспортное средство?

АВТОР. Да! На балконе они повесят это. (Показывает плакат: Владимир Маяковский с пистолетом у виска, и текст: «Отечество славлю, которое есть, но трижды, которое БУДЕТ». И на иврите: «В будущем году в Иерусалиме!») Спектакль посвящён 35-летию отказа Маяковскому в выезде!

ДРЕФТ. Но вам ведь надо, чтобы у актёров было своё отношение к тексту. А какое это своё? Они что, изобразят Маяковского волком, грызущим бюрократизм?

АВТОР. Нет, Маяковский достанет из широких штанин ЧТО!? Дубликат бесценного груза! А где сам бесценный груз? Он же останется в штанах! Что вам непонятно?!

РЕЖИССЁР. Всё! И ваше ехидство и ваши письма! На что вы рассчитываете?!

АВТОР. На то удовольствие, с каким умный чиновник кладёт их на стол начальнику!

РЕЖИССЁР. И что, ваше ехидство помогло, например, воронежским колхозникам?

АВТОР. Не знаю. А как им быть, если колхоз не даёт им справок для ОВИРа?

РЕЖИССЁР. И вот они по вашей рекомендации пишут в Верховный Совет (читает): «Указом правительства Юрьев день отменён в тысяча пятьсот девяносто втором году, в результате чего крестьянин был навечно прикреплён к земле. По советскому законодательству получается наоборот: земля закреплена за крестьянином бесплатно и бессрочно. Но, как видим, это не очень удобно. Мы просим издать указ, согласно которому колхозник мог бы за разумную плату отказаться от бессрочно закрепленной за ним земли, то есть получить справку для ОВИРа». Ну и что вы скажете?

АВТОР. Скажу, что чиновник на такую бумагу обязан либо ответить, либо куда-то её переслать. В любом случае он становится персонажем анекдота. Ему проще позвонить в район и попросить выдать людям справки. Скорее всего, он так и поступит. В городе такую справку выдавали в обмен на согласие уволиться по собственному желанию. Но если в заявлении написать: «Прошу уволить по собственному желанию, так как только в этом случае мне обещана справка для ОВИРа», то и справку дадут и не уволят.

ЭПШТЕЙН. Как видно, правозащитная деятельность - занятие печальное, и юмор можно легко утратить. А тогда утрачивается ощущение реальности?

АВТОР. Начальник любого злодейства требует к себе уважения. Я знал такого, который на всех прошениях ставил лишь благодушные резолюции синим или красным карандашом. А подчинённые по цвету знали, как быть: отказать или удовлетворить. просьбу. ЦК КПСС тоже требовался авторитет. Всё посланное туда пересылали в район с просьбой разобраться и доложить. И лишь оттуда вам показывали фигу.

ЭПШТЕЙН. Значит, надо сделать так, чтобы бумагу нельзя было переслать?

АВТОР. Да. Надо просто вставить в текст небольшую какашку, и чтобы всё выглядело логично. Сделать легко, объяснить бывает трудно. Например, группа ветеранов войны однажды попросила меня составить для них к юбилею победы письмо в ЦК, чтобы их отпустили в Израиль к их детям и внукам. Мой текст им понравился, исключая последнюю фразу. Она была такой: «Нам хотелось бы верить, что тогда, тридцать лет назад, мы всё-таки прогнали всех фашистов с Советской земли». «Здесь намёк, – говорили ветераны, - нам скажут: намёк!» «А вы объясните, что намёка нет, - говорю я. – Вы что, не верите, что всех их прогнали?» «Мы-то верим, а нельзя ли без этой фразы?» - не унимаются ветераны. «Без этой фразы, - говорю я, - на ваше письмо не обратят внимания. Нужны десятки таких писем. Хотите победить? Тогда надо сражаться на передовой, а не сидеть в тылу». Ветеранам мой ответ понравился. Но злополучную фразу они убрали, и письмо сразу стало бесполезным.

СИВЧУК. И вы не пытались этих людей переубедить?

АВТОР. А как? Фашизм - это Освенцим, а СССР – ГУЛАГ. После войны в Освенциме - музей, а в ГУЛАГе – опять ГУЛАГ. Девятое мая – это победа ГУЛАГа над Освенцимом!

СИВЧУК. Выходит, индивидуальные проблемы проще?

АВТОР. Пожалуй, что так. Одного француза, например, вызвали на допрос по делу, связанному с очень милой девушкой. И он желал избежать неприятных вопросов. Я советую просить переводчика. А он работает переводчиком. «Русский язык – это моя профессия, - говорит он. – Если я прошу переводчика, значит я плохой переводчик». Я объясняю ему, что даже тот, кто здесь родился, нередко на допросе говорит глупости. С помощью переводчика одно и то же он услышит и увидит дважды; а у следователя будет вдвое меньше времени для вопросов, он меньше спросит. К тому же всякий знающий французский язык — это уже немножечко европеец. Он определенно будет вам симпатизировать. Француза я убедил, и все получилось даже лучше, чем я думал.

РЕЖИССЁР. А почему вы думаете, что знающий иностранный язык – почти европеец?

АВТОР. Опытным путём установлено. Например. Вы посылаете за границу один и тот же текст на руском языке и на французском. Французский текст придёт раньше. Из чего следует, что русский цензор отличается от французского.

ДРЕФТ. Но зачем вообще всё это надо знать!? В чём смысл?!

АВТОР. А в том, чтобы жить! Чтобы чётко представлять себе ЛИНИЮ, разделяющую то, что дозволенно от того, что недозволено и затем умело двигать её, расширяя поле дозволенного. Тем самым мы создаём лучшие условия тем, кто идёт за нами и после нас, и добьётся большего! Это Второй мой важный принцип. Всё, как видите, просто.

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, у меня уже голова трещит. На сегодня хватит.

КОНЕЦ Антипьесы №2

Антипьеса №3 - ДЕНЬ третий.

Действующие лица и персонажи антипьесы те же

(На сцене актёры, режиссёр и автор.)

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, меня удивляет, что: вы абсолютно не реагируете на клевету, которую распространяют относительно вас… Я имею в виду Балаболкина.

АВТОР. Но защитников у меня хватает. А вот его беда важнее вины. Да. Его поступки более чем странны. Себя он причисляет к правозащитником. А прежде он участвовал в их травле. Американской делегации на совещании по безопасности и сотрудничеству он писал, что политзаключённых у нас нет. Его письмо, полагаю, сохранилось. И если он и в Америке занимается тем же, власти обязаны его наказать. Я уверен: он нормальный человек. Хотя он мог бы таковым и не быть. Вы что, предлагаете судиться с ним? А можно ли судить справедливо того, кого трижды судили абсолютно несправедливо? Десять лет над ним издевались, заставляя утверждать ложь. И что теперь? Заставим его говорить правду? Нет, его надо простить! Есть ещё вопросы?

РЕЖИССЁР. Да. Допустим, вы отказник. О вас в газете написали ложь. Вы в суде и требуете опровержения. Почему вы уверены, что после этого вам разрешат уехать?!

АВТОР. Потому, что я иду в суд не для того, чтобы добиться опровержения. А для того, чтобы дать отвод судье на том основании, что судья - член КПСС, а газета - орган обкома КПСС, решению которого, согласно уставу КПСС, судья обязан подчиняться. Иск я, разумеется, проигрываю! Но на всех присутствующих мотивы моего отвода производят столь сильное впечатление, что вскоре я уезжаю. Потому что тот, кто отвечает за благолепие в этом вверенном ему районе обязан: рапортовать своему высокому начальству только обо всём хорошем! Значит меня не должно быть.

ДРЕФТ. А как быть, если ситуация безвыходная?

АВТОР. Тогда, естественно, вы, как бы, делите её со своим оппонентом. На Руси у всех она безвыходная! И незачем всегда ориентировать себя на выигрыш. Красивый проигрыш не так уж и плох! Ко мне однажды обратился студент из Минска. Он захотел в Израиль. Из института его выгнали, и вручили повестку из военкомата. Перспектива такая: либо армия, где навешивают секретность, либо тюрьма.

ДРЕФТ. В подобных случаях люди вроде бы отказывались от гражданства?

АВТОР. Но тогда государство смотрит на вас, как Тарас Бульба на собственного сына. Претензии считаться самой счастливой страной в мире всегда были у нас чрезмерны.

РЕЖИССЁР. Очень хорошо! (Дрефту) Вот, пожалуйста, эту сцену в военкомате (показывает в тексте). Вы - военком, а Александр Борисович – призывник. Начали.

ВОЕНКОМ. Почему вы не явились по повестке?

ПРИЗЫВНИК. Причину я изложил в письме министру обороны и жду ответа.

ВОЕНКОМ. Короче! Вы что - отказываетесь служить в армии?

ПРИЗЫВНИК. Нет. Приеду в Израиль, и обязательно буду служить.

ВОЕНКОМ. Вы - советский гражданин, и обязаны служить в Советской армии!

ПРИЗЫВНИК. Но по закону служба в Советской армии - священный долг, почётная обязанность. А я гражданин этой страны временно и формально. Служба в её армии для меня вовсе не почётная обязанность и не священный долг. Более того, призыв таких, как я, очевидно, оскорбителен для тех граждан, которые считают эту страну своей. Это оскорбляет также память тех советских граждан, которые отдали свою жизнь, защищая эту страну, свою родину.

ВОЕНКОМ. Демагогия! Советский Союз - ваша страна, и вы должны её защищать!

ПРИЗЫВНИК. А я фактически в роли военнопленного, защищаю её от тех, кто доверяет её защиту кому попало. Скажите, принимая присягу, я должен говорить правду или утверждать ложь? (Пауза)… В итоге парню повезло, он уехал.

ДРЕФТ. Но, если не содержать свою армию, то придётся содержать чужую?!

АВТОР. А разве эта армия для нас не чужая? Ведь туда призывают наших сыновей, чтобы издеваться над ними, чтобы их калечить? Да можно ли служить в армии, где служат только те, у кого нет денег от неё откупиться? А дедовщина? Нет нужного оборудования, поэтому призывают даже ВИЧ-инфицированных.

ФАРТОВИЧ. Неужели у всех правозащитников была такая изощрённая логика?

АВТОР. Нет, люди бывают разные. Но большое число математиков и физиков среди первых правозащитников объяснялось тем, вероятно, что логика являлась важнейшим элементом их профессиональной культуры! Они защищали право - то, чего, по сути, в стране не было. И требовалось понять, что всё же есть, и чем оно должно быть.

ЭПШТЕЙН. Тогда СССР был уже участником ряда международных конвенций?

АВТОР. Кстати, одну из них, давно подписанную, долго не ратифицировали. И нашелся такой Борис Исаакович Цукерман, которого заинтересовала причина. Ответ из Верховного совета его не удовлетворил, он послал туда второе письмо. Возникла интересная переписка! Конвенцию ратифицировали, а Цукерман уехал. Или вот другая история. Дора Колядитская двадцать лет жила вдали от мужа. Её нерасторгнутый брак с гражданином Израиля, как повод для её отъезда, ОВИР оспаривал. Но СССР и Израиль были участниками конвенции о гражданстве замужней женщины. А при её ратификации СССР забыл сделать традиционную для себя оговорку, что при разногласиях в толковании текста конвенции обращение в международный суд возможно только с согласия всех заинтересованных сторон. И вот когда Колядитская попросила глав двух государств в международном суде выяснить смысл слов «замужняя женщина», её сразу же отпустили к мужу.

ДРЕФТ. Очевидно, этим занимались люди с юридическим образованием?

АВТОР. Нет, это были правозащитники милостью Божьей! Они создавали особую культуру! Рассказывали, что когда жена Цукермана спрашивала: «Боря, куда ты идёшь?», он отвечал: «Я думаю, что живу в свободной стране, и могу не говорить, куда я иду!». Разумеется, страна не была свободной. Но свобода жила внутри нас!

ЭПШТЕЙН. За границей движение за выезд тоже нашло существенную поддержку.

АВТОР. Не сразу! Её ещё требовалось создать. Вот история физика Лёни Ригермана. Он родился в США, и его родители прежде были американскими гражданами. Трижды по приглашению консула он шёл в посольство США и оказывался в милиции. Консул тщетно убеждал милиционеров, что Лёня идёт по его приглашению и имеет на то право. Но считалось, что территория вокруг посольства – государственная граница. «Голос Америки» всякий раз подробно рассказывал эту историю с продолжением. Консул соглашался приехать домой к Ригерману. Но Лёня не соглашался! В итоге он получил семь суток за хулиганство и американский паспорт в придачу!

ДРЕФТ. В семидесятом году три физика - Сахаров, Твердохлебов, и Чалидзе учредили Комитет прав человека. Ну и что?

АВТОР. А то, что власти, собирались его закрыть, но не нашли законных оснований!

РЕЖИССЁР. А что теперь делают эти хорошие люди? Этого вы не знаете? И ведь когда-нибудь никто не будет знать ничего про вас. Вы об этом думали?

АВТОР. До сих пор думаю, потому-то и пишу всё это... Кстати! В том же семидесятом году группу лиц осудили за попытку захватить самолет, чтобы улететь из СССР. Казалось бы, разумно осудили? Но весь мир возмущался тем, что, лишая граждан возможности легально покинуть страну, власти вынуждают их идти на преступление. Понимая, что пресечение подобных историй в будущем - дело случая, власти немножко позволили эмиграцию. И она сразу возросла в десятки раз! Уповая на свою удачу, “самолётчики” даже не догадывались, сколь ценной для очень многих окажется их неудача! А ведь если бы целью этих людей было не захватить самолет, а лишь то, чтобы их в этом только обвинили – ведь иного способа обратить внимание общественности на творимое по отношению к ним беззаконие не существовало... О! Тогда их трудно было бы судить.

ДРЕФТ. А трудно ли было вам прекратить заниматься тем, за что вас потом осудили?

АВТОР. Нет, вовсе нетрудно: по сути ведь всё прекратилось и помимо меня. Группа «Эмнэсти Интернэйшнл» практически не существовала. Под конец ее возглавлял весьма даровитый писатель – сущий Моцарт, и он же по отношению ко всем остальным - Сальери. Почти все члены группы уехали. А меня исключили по заявлению, которое неизвестно кто от моего имени написал. Но в то время я сочинял эту антипьесу. Знакомые актёры обещали превратить её в магнитофонный самиздат. И вдруг события в Польше: «Солидарность», массовые забастовки, продовольственные трудности! Я организовывал вечера, где собирали деньги на посылки в Польшу. Кстати, кое в чём помог мне польский консул Млынарж. И на одном из таких вечеров Борис Меньшагин, бывший при немцах бургомистром Смоленска, рассказывал о расстреле польских офицеров в Катыни. Он сам видел раскопанные советскими пленными трупы и найденные при них документы. Возможно, из-за этого меня и арестовали. Но не позволить Меньшагину выступить я не мог. А когда арестовали, я возобновил работу над этой антипьесой. Мой следователь Воробьёв, похоже, писал диссертацию об искоренении инакомыслия. и наше общение получилось творческим.

РЕЖИССЁР. Но вы же не могли не понимать чем такое творчество кончится?

АВТОР. Да, проявил безрассудство. Но оно же так заманчиво! Возможно, это как раз то, что социологи называют синдромом подросткового поведения. Я был арестован в пятницу. А в рукописи, которую мне инкриминировали, сказано, что это происходит по пятницам. Значит, обыск моей квартиры не выявил криминала. Доказательств того, что я автор инкриминируемых мне текстов, и того, что в них содержатся заведомо ложные утверждения не было. К тому же в КГБ имелся документ о моей невиновности. Все свидетели утверждали, что я призывал на допросах говорить правду. Но в приговоре судьи ссылались на тех, кого не было в суде. А мог ли я предвидеть, что прокуратура будет ждать десять лет пока я, «странствующий консультант преступников» (так значится в Обвинительном заключении) прочту в разных городах более двухсот своих лекций?! Но я всегда знал: если погибну - на моё место придёт другой.

ДРЕФТ. А что, разве кроме вас не было других?

АВТОР. Нет, другие имелись, их тоже называли правозащитниками. Но как-то так получалось, что и сама идея права оказывалась для них чуждой. В борьбе против беззакония властей они допускали какое-то другое своё беззаконие. Впрочем и мне было не просто: отказники - люди разные. В городе М., например, добивались выезда в Израиль три полковника. Уехал тот, кто в кабинете начальника ОВИРа ругался матом. И лишь один из сотен, окрылённый моим рассказом об этом факте, потребовал в киевском ОВИРе установить туалет для посетителей и уехал! А вот ещё история: старому и больному члену КПСС для отъезда требовалось тихо выйти из рядов. Я советовал полгода не платить партвзносы, а затем заявить о нежелании состоять в организации, нарушающей собственный устав, поскольку его не исключают автоматически. Но ему сказали, что сборщица взносов, мать-одиночка, за него их уже внесла. Надо лишь вернуть ей деньги - и справку для ОВИРа дадут. Обманули!

РЕЖИССЁР. Нет, так нельзя! У нас в пьесе сплошная еврейская тематика.

АВТОР. А как же иначе? Реально разрешался выезд только в Израиль – в страну, которую всем полагалось ненавидеть. Хотя проблема заключалась не в том, как вывести человека из Советского Союза, а в том, как вывести из него Советский Союз.

РЕЖИССЁР. И поэтому отказник Фруктович не считается у вас отказником?

АВТОР. Нет. Потому, что ему отказано в выезде туда, куда он ехать не хочет. Ему же надо в Америку. А вы почему-то выбросили сцену с кассиршей? Она хочет уехать, поскольку боится воровать, а не воровать не может. Такая у неё работа. Помните?

РЕЖИССЁР. Но она же русская? Она что, для ОВИРа превратит себя в еврейку?

АВТОР. Но Рехт же объясняет: будь она хоть китайцем - если кто-то там объявил её родственницей, всё остальное – проблемы ОВИРа. Вы напоминаете мне одну учительницу второго класса. Она удивлялась: как может Каримов обзывать Олю еврейкой, когда он сам татарин? Поймите! У каждого человека есть естественное право причислять себя к любой национальности, какой захочет! Более того...

РЕЖИССЁР (перебивает раздражённо). У вас всё более того! Что более того?

АВТОР. А вот что! В Ленинской библиотеке требуют указывать национальность. Я сделал в этом месте анкеты прочерк. Сотрудница глянула в мой паспорт и, когда я ушёл, написала «поляк». Однажды я забыл читательский билет. Пришёл за пропуском. И тут выяснилось, что в моей анкете написано «поляк». Я возмутился, а сотрудница говорит: «Вы что, стесняетесь своей национальности?» «Нет!- Объясняю я. - Вам, видимо, это трудно понять, но моя национальность - предмет моей тайной гордости!» Но самое интересное в том, что эта сотрудница была еврейкой. Её стремление строго выполнять предписание начальства предполагало хорошие перспективы продвижения по службе. Поэтому в её честь споём песню Галича “Ой, не шейте вы, евреи, ливреи…”.

УДИЛОВ. А бывало ли так, что ваши рекомендации оказывались неэффективными?

АВТОР. Конечно. Был такой случай: отказника пригласили в ОВИР и сообщили ему, что его тесть, которого семья не видела сорок лет, выставил ему финансовые претензии. И только после того, как они будут удовлетворены, семья сможет уехать. Отказник спрашивает: “Нельзя ли сделать всё по закону? Мой тесть подаёт иск в суд. Суд утверждает мировое наше соглашение, в соответствии с которым я передаю тестю деньги, в обмен на его нотариально заверенный отказ от всех иных материальных претензий”. В ОВИРе сочли такое предложение разумным. И проблема решилась вовсе без денег, поскольку тесть никакой помощи в воспитании своей дочери не оказывал никогда. Но в другом, абсолютно таком же случае, этого почему-то не произошло: тесть оказался ловчее. Люди разные и жулики, очевидно, разные.

ДРЕФТ. Но, если, по-вашему, мы дети, то нам что, надо больше ментов и сторожей?

АВТОР. Да. Потому как воруем. Нужна армия сторожей и полицейских, и ещё три армии, чтобы сторожить тех сторожей и спасаться от тех полицейских. В нынешней Москве их в полтора раза больше, чем в Лондоне, Нью-Йорке и Токио вместе взятых! Некомпетентный чиновник, родители, избивающие собственных детей, граждане, не знающие, за что они голосуют – всё это и есть подростковый синдром.

ДРЕФТ. Он что, возникает ещё во младенчестве? Усваивается вместе с языком?

АВТОР. Не знаю. Страна наша, по выражению Маяковского, «подросток - твори, выдумывай, пробуй». Вот мы и творили! И заметьте: мы всегда, как подросток, кого-то копировали. Но копировали только несущественное. Важное отметалось. И выходило: либо лишенная величия христианского духа Византия, либо монгольская империя без понятий права и чести, либо западная монархия без частной собственности и гражданских свобод . Зато какая романтика! Люди шли воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать. А в итоге своё крестьянство так основательно истребили, что возродить его до сих пор не удаётся. А ведь уничтожение народа в тридцать седьмом шло при активном участии этого же народа! Вот, смотрите! У всех одинаковые права. Но если у льва и ягнёнка одинаковые права – дела ягнёнка плохи. Власти требуется надёжная охрана от меня – а мне ещё более надёжная охрана от неё…

ДРЕФТ. Вы хотите защиты только от Власти?

АВТОР. Нет, и от подавляющего меня большинства! Мне, скажут: Да, были недостатки. Да, в Катыни кто-то расстрелял пленных поляков. Зато всё остальное хорошо. Но ведь расстреляли 21857 человек, ни в чём не обвиняя! Не пулемётом, а индивидуально – пуля в затылок каждому. Гиганская работа! 183 томов дела, и не всё ещё рассекречено! Мы что, до сих пор боимся платить за преступления Сталина? До сих пор его считаем эффективным менеджером? Мы так долго лгали, прятали свою ответственность. Зачем? Каждый раз наши высокие руководители организуют в Польше “явку с повинной” и всё никак её не закончат? А как мне жить рядом с теми маленькими людьми, которых это нисколько не волнует? Катынь – это же не просто история нашего преступления, это ещё и особое устройство нашего ума.

ДРЕФТ. Вы правы, прежде было множество несуразностей: столовые не открывались на обед, а наоборот - закрывались на обед, и спекулянтов у нас сажали в тюрьму, а во всем мире всё покупают только у спекулянтов. Но СССР всё-таки был державой!

АВТОР. Но это был вовсе не союз, совсем не советских, никак не социалистических и никоим образом не республик. Это была утопия: цены - не цены, экономика – не экономика! Все изучали марксистско-ленинскую философию. Любой философ скажет, вам, что это была совсем не марксистская, не ленинская и вовсе не философия. А история наша? Она и не наша, она антиистория. Законы были, но ПАРТИЯ, почти как сейчас, она была руководящей. И все мы жили не по законам, а по её понятиям.

ЭПШТЕЙН. Но повального воровства не было. Само государство всех обворовывало и это считалось справедливым. А вот капитализм считался воплощением воровства…

АВТОР. Да он-то и возник! На место государства пришёл частник и сразу разбогател. А большинство восприняло это как несправедливость, которую могло устранить ответное обворовывание частника в пользу большинства. Вот тогда воровская идея овладела массами! По-вашему, вор должен сидеть в тюрьме. Вот и сидите в тюрьме, которую сами себе создали. Для всеобщего умиротворения власти разрешили верить в Бога. Но прежние атеисты, отцы семейств, уже познакомились с порнографией. Они поняли её как свою упущенную возможность. Преступления против детей возросли в десятки раз! В стране пожары! Монахи молятся о ниспослании дождя. А по небу, не иначе как в качестве Бога, летит с водой наш национальный лидер. Он обещает погорельцам новые дома и следит за их строительством с помощью видеокамер. А чтобы камеры не спёрли, около каждой дежурит мент! Многих радует, что он бысто всё решает и хочет, чтобы всё - по закону. Но не может! И уйти он не может – боится, что посадят! Как всякому тирану, ему нужна поддержка. А где её взять, если кругом воры?

УДИЛОВ. Вы всё преувеличиваете. За воровство у нас всегда строго наказывали…

АВТОР. Да. Как и за производство спиртного. Потому что была госмонополия и на то и на другое. И была ещё почти детская государственно-воровская идеология! Кто не имел ничего считался владельцем всего. Объединяя пролетариев всех стран, СССР желал украсть весь мир. Эта цель красовалась на всех деньгах, на гербе, в любом номере любой газеты, и должна была она иметь большое воспитательное значение.

УДИЛОВ. А что думал об этом Сахаров? Вы же, наверное, с ним это обсуждали?

АВТОР. Нет, мы этого не обсуждали. Ситуация не позволяла! (Пауза) Один академик, однажды спросил у другого, что тот думает о Сахарове. И тот ответил: “Сахаров! – О!!! Это наша совесть!” “Как же, однако, удобно, – заметил спрашивающий, - иметь совесть на стороне”. Так вот, для очень многих Сахаров и был их совестью на стороне. Я встречался с Андреем Дмитриевичем часто, но только по делу. Я видел, что он очень занят. Тем не менее, всегда имелись те многие, кому важно было обязательно с ним сфотографироваться. А я, и мои друзья никогда с ним не фотографировались.

УДИЛОВ. И как вам, диссидентам, все эти мысли приходили в голову?!

АВТОР. Мучительно. Ведь и СССР возник путём мучительных раздумий. С тех пор - нас мучают, а мы раздумываем. А чтобы жить или куда уехать требовалось гораздо больше мучительных раздумий. Всякий раз, идя в школу, я выходил на Кузнецкий мост, шёл вверх. И все здания, которые я проходил, принадлежали КГБ. Ни одного человечьего жилья! Значит, было о чём раздумывать?! Во дворе моей школы в том же окружении стоял католический польский костёл. Однажды я туда зашёл и услышал польскую речь. Мне повезло: случайно я познакомился с важным польским деятелем. И с его помощью я увидел Польшу! Родственников повидал. Я увидел, что люди там другие. И евреи – другие. Как такое возможно, чтобы горстка людей, абсолютно необученных воевать, почти месяц в Варшавском гетто сражалась с Вермахтом?! Оккупируя какую-нибудь страну, немцы всегда легко создавали послушную им администрацию. В Польше этого не произошло. Мерзавцев там хватало, но квислингов не было. Таков народ! Значит, и я такой же. И Сталин с Гитлером, думаю, это знали...

РЕЖИССЁР. А причём тут Польша, Кузнецкий мост и Сталин с Гитлером? Поймите: ваш текст необходимо сокращать! А вы его постоянно увеличиваете!

АВТОР. Пусть сокращают, те, кому это надо! А я всего на свете добивался только с удовольствием. Даже в школе мне доставляло удовольствие плохо учиться, чтобы не вступать в комсомол. А Польша! Да, я её идеализирую! Но вот послушайте. Море человеческих страстей! (Звучит песня Дольского “Здравствуй, Польша” - http://video.mail.ru/bk/pop7777/2788/2790.html).

РЕЖИССЁР. Александр Борисович! Мне кажется, самое время вернуться к нашим героям! Рехт уже давно не научный сотрудник. Он мастер дорожного участка, он занят уборкой улиц. Зима. Скромная контора. За столом мастер Косынкина. Начали!

КОСЫНКИНА (ворчит). Всем справедливости надо! Нет уж! Мы без справедливости жили. А теперь ваш черёд! Или вот евреи… Едут и едут, с ребятишками, в такую даль! Когда за сто километров от Москвы уже жрать нечего. (Входит начальник Ханыров.)

ХАНЫРОВ. Лавочкина что? Не метена!? На Макарове кучи! Клара Цеткин в говне?

КОСЫНКИНА. Снегопогрузчик сломался, вот что! Водители говорят Рехту: "Пиши нам, по десять ездок…» Они ж не виноваты? А он: «Я липу писать не стану».

ХАНЫРОВ. И как же водители? Им же надо заплатить?

КОСЫНКИНА. А Рехт пошёл домой, взял свои деньги и каждому водителю выдал!

ХАНЫРОВ. Свои деньги отдал?! Ну и театр! А что, водители взяли?

КОСЫНКИНА. Взяли... А потом их бригадир говорит: «Ты же свои кровные, чудак, отдал». А Рехт говорит: “Подам, дескать, в местком на матерьяльную помощь...”

ХАНЫРОВ. Да никакой местком ему денег не отдаст!

КОСЫНКИНА. А он говорит: «Обращусь тогда в местком города. Не поможет – так в местком министерства или в ЦК всех профсоюзов...» Ну, водители сообразили, деньги отдали. Бригадир позвонил Мильману. Мильман - мне. Я пришла и оформила как надо.

ХАНЫРОВ. Просто не знаю, что с ним делать. Наряды не подписывает. Липа – говорит. А какая тут липа? Если человек хорошо работает, мы ему хорошо и закрываем. Работает до пяти, а мы пишем ему - до девяти. И везде так.

КОСЫНКИНА. Говорят, он высший математик, и еще говорят – боговерующий...

ХАНЫРОВ. Интересно: он - высший математик, а пошёл простым мастером?

КОСЫНКИНА. Говорят, он, по пьянке, вроде бы, неправильно теорему доказал.

ХАНЫРОВ. Нет, за теоремы не увольняют! Говоришь, к нему тут всякие ходят?

КОСЫНКИНА. Да! Вчера был поп в рясе и актриса в пеньюаре. (Появляется Рехт).

ХАНЫРОВ. Александр Борисович! В рабочее время вы ходите в гастроном…?

РЕХТ. Да! Я отвечаю за работу уборочных машин. Их плохо чинят на базе из-за того, что там чинят машину директора гастронома. Вот я и ходил в гастроном...

ХАНЫРОВ (с любопытством). Ну, и что сказал директор гастронома?

РЕХТ. А зачем с ним говорить? Там есть книга жалоб. Я туда и написал всё, что надо.

ХАНЫРОВ (смеётся). Написал! Прямо так в жалобную книгу! Ну и ну! (Звонит телефон. Ханыров снимает трубку.) Слушаю! Да... Хорошо... (Кладёт трубку). Ты, Косынкина, отнеси отчёт и сходи в бухгалтерию. Узнай... Давай, давай! (Рехту) А к вам – товарищ. Вы здесь и побеседуйте... С товарищем... (Появляется Шепчук)

ШЕПЧУК (входя, протягивает удостоверение Ханырову, а затем обращается к Рехту). Александр Борисович! У меня к вам небольшой разговор.

РЕХТ. Не могу. Разговоры только после работы. В рабочее время я работаю.

ШЕПЧУК (смотрит на смущенного Ханырова). Начальство вас отпускает с работы.

ХАНЫРОВ (не глядя на Рехта). Да... Да. Я вас отпускаю.

РЕХТ. Меня можно отпускать с работы, если я об этом прошу. Но я не прошу!

ХАНЫРОВ (Косынкиной, которая что-то ищет). Давай, пошли. (Оба уходят.)

ШЕПЧУК. Если не хотите со мной беседовать - так и скажите... Вот моё удостоверение (показывает, не выпуская из рук).

РЕХТ. А что, его нельзя посмотреть поближе? Да оно же просрочено. (Записывает.)

ШЕПЧУК. Что вы записываете?!

РЕХТ. Номер и всё прочее. Хотя вы же на нелегальном положении? В адресном столе скажут: такого не существует. Да и о чём нам говорить? У меня к вам нет вопросов. И у вас не может быть ко мне вопросов. Вам должно быть всё ясно...

ШЕПЧУК. Давайте без демагогии. Этот разговор в ваших же интересах. Я вам так скажу: государство на вас, Александр Борисович, никаких средств не пожалеет.

РЕХТ. Вот те раз! А я наоборот - взял социалистическое обязательство экономить государственные средства? А все неизвестные мне мои интересы я доверяю вам.

ШЕПЧУК. Зря вы так к нам относитесь.

РЕХТ. Я отношусь к вам нормально. Я знаю, в КГБ набирают людей, учитывая их моральные качества: принципиальность, честность. Наверное, потому что в процессе трудов ваших эти качества быстро поедаются? У вас же обычные человеческие отношения запрещены? Допустим, вам поручено проверить вашего друга. Вы же ему об этом не скажете? Потому что - а вдруг и вашему другу поручили проверить вас? Документы у вас пишут двое. Один печатает, другой в оставленные пробелы вписывает нечто более секретное. Зато когда всё развалится, страной станут управлять, я уверен, варяги из КГБ. Они-то и сопрут нашу родину. Вас ведь учат втираться в доверие. Ну вот и опять культ личности, опять спецоперации...

ШЕПЧУК. Абсолютная чушь! КГБ никогда не станет управлять государством!

РЕХТ (иронично). Но ведомство ваше, извините за выражение, вездесущее.

ШЕПЧУК. Александр Борисович! Вы же неглупый человек, а ведете себя по-детски...

РЕХТ. А у нас такой тип поведения не редкость. Ведь и КГБ ведет себя по-детски!

РЕЖИССЁР. Стоп! С вами пришли поговорить. Зачем? Побудить к отъезду?

АВТОР. Не знаю. Как-то назначена была у меня лекция. Прихожу - никого нет. Кто-то позвонил и моим голосом сказал, что лекции не будет. Если, например, говорят по телефону моим голосом – это что, демонстрация научных достижений или побуждение к отъезду? Или вот: в семьдесят шестом году позвали на беседу, а беседы не было.

РЕЖИССЁР (сердито). Не понимаю! Значит, что-то было до того, чего не было?

АВТОР. До этого я и три моих товарища обратились в несколько учреждений с конкретным предложением. Никто не ответил. Теперь выяснилось, что уже через месяц Андропов уведомил Черненко, что вскоре нам что-то разъяснят. Но никто ничего не разъяснил. А в следующем году в сообщении для Политбюро Андропов назовет меня «враждебно настроенным». В семьдесят шестом году меня пригласили в Страсбург на конференцию «Эмнэсти Интернэйшнл», и я об этом известил ОВИР. Меня пригласили. На вопрос какого-то очень важного лица я ответил, но разговор забуксовал. Я объясняю, что мне трудно говорить, когда я не знаю, с кем говорю. А он отвечает: «Я сотрудник ОВИРа». Как зовут, какой сотрудник - ни слова. После третьего повтора смотрю: он багровеет, а все бледнеют. Я ушёл домой. А потом неделю, куда бы ни шёл, за мной двигались топтуны на двух машинах.

ЭПШТЕЙН. А правда, что шизофрения - их профессиональное заболевание?

АВТОР. Похоже… Но черты подросткового поведения заметны. Вот их инструкция для отдела кадров: «нежелательно занятие ответственных постов в оборонной, ракетной… и т. п. промышленности лицам, принадлежащим к национальности, государственное образование которой проводит недружелюбную политику по отношению к СССР». Слово «евреи» написано ста тремя буквами! А в реальности всё наоборот: евреи–академики - на ответственных постах, а вот их детей и внуков, закончивших успешно вузы и записанных русскими, на хорошую работу не берут.

РЕЖИССЁР. Далее, сцена в прокуратуре: вы пришли туда жаловаться в силу взятого на работе соцобязательства. Вот уж настоящая шизофрения! Начали!

КАСАТКИН (читает заявление). Вы тут пишете, что за вами постоянно ходят какие-то лица, и вас постоянно задерживает милиция безо всяких на то оснований... Но у нас нет об этом никаких данных.

РЕХТ. А вы посмотрите в окно, и у вас появятся данные.

КАСАТКИН. Я ценю ваш юмор. Но у нас, действительно, нет таких данных.

РЕХТ. В моём заявлении номер машины, в которой меня отвезли в милицию.

КАСАТКИН. Нам объяснили, что машина эта в тот день из гаража не выезжала.

РЕХТ. А из какого гаража? (В дверь заглядывает человек с откушенным носом).

КАСАТКИН. Этого нам не сообщают. А вам сообщили причину задержания?

РЕХТ. Мне обещали её сообщить, когда привезут в опорный пункт...

КАСАТКИН. А когда привезли в опорный пункт?

РЕХТ. Тогда меня об этом спросили. Я сказал, что причину мне обещали сообщить.

КАСАТКИН. И что вам ответили?

РЕХТ. Мне ответили, что из моих объяснений следует, что меня задержали без причины. Я возразил: если мне неизвестна причина, то это не значит, что её нет.

КАСАТКИН. Правильно. (В дверь заглядывает человек с откушенным носом.)

РЕХТ. Они тоже сказали: правильно. А вы обещали дать мне письменный ответ...

КАСАТКИН. Зачем вам письменный ответ? Я же вам всё объяснил.

РЕХТ. А я намерен его предъявлять всякий раз, когда меня станут задерживать. Вдруг поможет? А если я не получу его, то окажется, что не только всегда не будет данных о моем задержании. Не будет данных даже о том, что мы разговаривали. И что при этом был ещё человек с откушенным носом. И главное, получится, что вы меня обманули.

КАСАТКИН. Но письменный ответ, как вы сами понимаете, вам не нужен.

РЕХТ. Мне не нужно, чтобы меня обманывали. Я сюда пришёл только за тем, чтобы это вам сказать. (В дверь заглядывает человек с откушенным носом).

КАСАТКИН. Ну, вы, Александр Борисович, провокатор!

РЕХТ. Ничего подобного! Я вас об этом предупредил в телефонном разговоре.

КАСАТКИН. По телефону вы говорили другое.

РЕХТ. Почему - другое? Я сказал, что боюсь... Припоминаете?

КАСАТКИН. Да, вы так сказали.

РЕХТ. А теперь посмотрите последнюю фразу моего заявления. Оно у вас на столе. Там написано, чего я боюсь: я боюсь утратить доверие к работникам прокуратуры.

РЕЖИССЁР. Стоп! Давайте так: ещё сцена в милиции - и на сегодня хватит. На сей раз вы работаете в таксомоторном парке. И вдруг вас зовут к директору! А там – двое и мент. На следующий день вы сами идёте в милицию как бы с повинной. Туда же приезжает из КГБ Гаврилин. Итак, Рехт и Гаврилин, Гаврилин читает бумагу. Начали!

ГАВРИЛИН. Вы просите в заявлении допросить вас по поводу взрыва в метро?

РЕХТ. А вы кто? Терроризмом вы занимаетесь?

ГАВРИЛИН. Я следователь КГБ Гаврилин. Я расследую дело о взрыве в метро.

РЕХТ. Ну что ж, давайте повестку. Я приду к вам и всё скажу.

ГАВРИЛИН. Вам что-нибудь известно о взрыве в метро? Что именно?

РЕХТ. А вы можете допросить меня прямо сейчас?

ГАВРИЛИН. Могу. Но у меня пока нет оснований вас допрашивать.

РЕХТ. Так как же нам быть?

ГАВРИЛИН. Не знаю... Я не понимаю, чего вы хотите?

РЕХТ. Я хочу, чтобы вы меня допросили, как того требует закон.

ГАВРИЛИН. Вы пишете, что вас вчера трое уже допрашивали по этому делу.

РЕХТ. Да, вчера ко мне на работу пришли трое и объявили о моей причастности...

ГАВРИЛИН. А вы, действительно, причастны?

РЕХТ. Конечно! Я же написал это в заявлении и им, и вам.

ГАВРИЛИН. Так в чем же состоит ваша причастность?

РЕХТ. А вы предупредите меня об ответственности за ложные показания.

ГАВРИЛИН. Нет, вначале вы хоть что-нибудь объясните!

РЕХТ. Вчера всем объявили о моей причастности и я написал объяснение. Я считаю себя причастным, поскольку так считает КГБ. То, что о своей причастности мне ничего не известно, ровно ничего не значит. Коли КГБ считает причастным, значит, причастен. Мы же должны вам верить? Я попросил лишь допросить меня, как того требует закон. Но они закричали, что я над ними издеваюсь! Не они надо мной, а я над ними.

ГАВРИЛИН (перебивает). А... Я вас понимаю... Но и вы поймите...

РЕХТ (перебивает). Нет, это вы поймите! На работе меня теперь называют террористом. Но террорист жертвует своей жизнью, а ваши коллеги жертвуют моей. Может, это и есть тот терроризм, который вы расследуете? (С интересом) Нельзя ли оформить протоколом то, что я вам, допустим, угрожал, требуя себя допросить?

ГАВРИЛИН. Ничего не понимаю.

РЕХТ. А что тут понимать? Я теперь вынужден искать новую работу. А если и там всё повторится? Я же не в метро с бомбой пойду. Я пойду к вам! И если вы опять не захотите меня допрашивать, как того требует закон, тогда уж я точно взорвусь!

ГАВРИЛИН. Да, вы человек отчаянный… Вы пробовали обращаться в прокуратуру?

РЕЖИССЁР. Стоп! Александр Борисович, неужели всё это так и было?

АВТОР. Да так и было. А то, что теперь - ни в какое сравнение с тем, что было. Студентку, к примеру, спрашивают: каким образом немцев в сорок первом году остановили под Москвой? Она говорит: «Собрали денег и откупились. В учебнике так и написано: эта победа досталась нам дорогой ценой»... Ну что вы на это скажите?!

РЕЖИССЁР. Почему бы вам ещё тогда обо всём, что произошло, не написать?

АВТОР. А я написал! Я написал и о том, что эта моя позиция многих напугала. «Всеми уважаемые» одно время со мной не разговаривали. Но тому, кто брался перепечатать мою рукопись, печатать было лень. Вероятно, его интерес состоял в том, чтобы мою рукопись у него изъяли на обыске. Ему важно было прослыть активным борцом за отъезд. Впрочем, на своих лекциях я ведь тоже не блистал откровением.

АКТЁРЫ. Вот те раз! А почему?

АВТОР. А вы представьте: два человека хотят уехать. У одного отказ по причине абсолютно издевательской. У другого – третья форма секретности, зато он псих: не мылся год и оплевывает всех, с кем говорит. И он получает разрешение! Так стоит ли, рассказывая об этом, пропагандировать босячество? Или вот. На проводах отказники часто фотографировались. Стукачи на снимках выглядят как-то отстранённо. Ну, как об этом сказать в обществе, буквально кишащем разоблачителями стукачей? В году восемьдесят седьмом мне предложили участвовать в их научном симпозиуме «Отказ в выезде по режимным соображениям». Мой доклад содержал ряд острых суждений и оргкомитет его забраковал. Я попросил отметить то, что нужно изъять. Отметили. И, когда я представил весь свой доклад, выделив то, что меня заставляли изъять, стало ясно, что режимные ограничения отказников ничуть не лучше тех, что придумала для них власть! А хороший человек сказал так: «Нам надо ехать, а ты и так уедешь».

РЕЖИССЁР. Этот симпозиум, действительно, был научный?

АВТОР. Жизнь была научной! КГБ требовалось и решать еврейскую проблему и делать вид, что её у нас и нет. Большое скопление евреев в одном месте считалось недопустимым сборищем. Всякий раз КГБ что-то придумывало, чтобы помешать им. А они в ответ придумывали что-нибудь в противовес тому, что придумывали в КГБ.

РЕЖИССЁР. Например?

АВТОР. Например, сорок лет назад в Израиль уезжало семейство Хавкиных. За час до вылета им устроили досмотр с раздеванием. Рассказывали, что когда Эстер Хавкиной делали гинекологический осмотр, она, якобы, сказала: «Пусть ребёнка не уводят, пусть он видит, откуда мы уезжаем». Потом им объяснили: «Не устраивали бы тут сборище - сразу бы вас отпустили». А Хавкиных пришли тогда провожать в аэропорт сто восемьдесят шесть человек! Спустя почти двадцать лет туда же уезжал Иосиф Бегун. Он договорился с некоей столовой, что устроит там свои проводы, и втайне договорился о том же с закусочной напротив. И проводы его состоялись в закусочной напротив, а столовая внезапно закрылась на ремонт. Открытую демонстрацию с требованием эмиграции власти, понятно, не допустили бы. Но помешать любому коллективному действию отказников не так просто. Например, походу в театр, или, если, допустим, все они вдруг превратятся в очередь, желающих свою трудовую копейку пожертвовать в фонд мира? Я мог бы подсказать им неплохие идеи, но вероятность опасных слухов, из-за того, что меня неправильно поймут, всегда была высока. В Харькове мои идеи дали положительный результат - все уехали. Но кто-то назвал меня шизофреником, и местная газета «Красное знамя» сразу написала об этом. А то вдруг появляются десять топтунов на трёх машинах и молча идут за мной, куда бы ни шёл. Разговаривать с ними нельзя. А я спрашиваю: «Не подвезёте ли вы меня к матери?» Они отвечают: «Подвезём, только никому не говори». И я никому ни слова. Но они меняются трижды в сутки! Нет, они не мешают ночью спать. Да ведь и сам не уснёшь, потому как не знаешь, из-за чего всё это началось и когда кончается.

ЭПШТЕЙН. Александр Борисович, ваши идеи вполне разумны и поучительны. Но есть одно “НО”: для обычного человека они слишком смелы.

АВТОР. А разве моя смелость оскорбляет чью-то трусость?

ЭПШТЕЙН. Да, оскорбляет! Потому, что человек, который всю жизнь честно трудился, пользовался уважением в коллективе и всегда голосовал “за”, поскольку дорожил работой своей, вынужден теперь в защиту собственной трусости доказывать, что вы подосланы к нему, чтобы спровоцировать его и погубить? Что вы на это скажете? Вы скажете, что ОТНОШЕНИЕ К ЧЕЛОВЕКУ должно быть бережным и, что как раз в этом состоит ваш третий очень важный принцип, не так ли?!

АВТОР. Да. Человеческие отношения – это проблема! Отношение к себе, к людям чрезвычайно важно. Да, пожалуй, это третий принцип: никому не навредить! Понятно, что упоминание в показаниях обвиняемого какого-то человека способно привести к обыску и допросу этого человека. Следователю выгодно скомпрометировать обвиняемого в глазах потенциального свидетеля и сделать такого свидетеля более сговорчивым. Но и свидетелю надо бы учесть, что обвиняемый, не стал бы по доброй воле давать те показания, которые способны навредить кому-то другому. И если он так поступает, то это означает, что ему специально создают пыточные условия. (Пауза)

РЕЖИССЁР. Скажите, А зачем в вашей антипьесе человек с откушенным носом?

АВТОР. А вы уверены, что он лишний? Я с ним говорил, и он уверен, что я лишний. Но приход в прокуратуру был одинаково бессмысленным для каждого из нас. Каждый из нас нёс в себе собственную злость. Мы, наверно, для того только нужны друг другу, чтобы мешать друг другу. Мы все в этой стране - и он, и вы, и я, и прокурор - лишние?!

РЕЖИССЁР. Нет, это слишком! На сегодня хватит. Остальной ваш “ценный” материал, Александр Борисович, для следующей вашей антипьесы.

(Все уходят. Из люка высовывается по пояс голая грязная баба.)

БАБА. А вот как бы тебе самому длинный твой жидовский нос не откусили…

КОНЕЦ Антипьесы №3

 

 

Во время выступлений В.Альбрехта в Израиле.

Слева направо. Стоят: Виктор Фулмач, Натан Щаранский, Владимир Престин, Йосеф Бегун, Алла Юдина-Бегун,
Александр Разгон, Владимир Альбрехт,
неизв.

Сидят: Дмитрий Рамм, Леонид Вольвовский, Марк Львовский, Павел Абрамович, Валерий Корнблит

 

Антипьеса №4 – ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

Действующие лица и персонажи антипьесы те же

(На сцене Режиссёр и актёры, они крайне взволнованы).

АКТЁРЫ. Его убили! Наконец-то всё кончилось!

РЕЖИССЁР. Нет! Началось! Вы сами решили ставить его антипьесу. И мы сделали расчленёнку на пять штук, как вы хотели. Балаболкин, который писал про Рехта, как выяснилось, никакой не профессор и вовсе не Балаболкин. А Рехт многим помог.

ВОЗГЛАСЫ. Но он же погиб! Вам же об этом звонили?!

РЕЖИССЁР. Да. Звонили. Но, если у нас отберут помещение, то погибнем все мы! Его убили из-за этих антипьес. А это удар по каждому из нас! Именно сейчас у нас повод публично заявить о наших проблемах. Впереди трудности, но, думаю, мы победим.

ШИВИЛЁВА. Вот именно! И никакой конспирации. А то - мы договоримся, а кое-кто проговорится. Он – свидетель, мы - обвиняемые. Нет, такого не будет.

ЭПШТЕЙН. А, может, и не убили? Может, он что-нибудь придумал? Он ведь хитёр.

СИВЧУК. Да. Вот на днях едем мы с ним в метро. Народу тьма. Напротив сидит парень с девушкой. (Удилову) Вот ты... Сядь сюда, на стул и ответь: что я должен тебе сказать, чтобы ты уступил мне место, и чтобы я об этом не просил?

УДИЛОВ (садится на стул, думает). Чтобы я тебя не просил? Не знаю...

СИВЧУК. А он говорит: «Молодой человек, будьте добры. Я без очков не вижу. Что там на стекле написано?» Парень смотрит. А там написано, что пожилым людям нужно уступать место. Парень смущённо вскакивает, все смеются. (Актёры смеются.)

ЭПШТЕЙН. А помните, он рассказал: чтобы убедить следователя в нелепости его вопроса, он сам его спросил: «А когда вас заинтересовала проблема прав человека»? «Ответ – говорит он, - чуть было не заставил меня подпрыгнуть». Оказывается, следователя это не интересовало никогда. Не понимать и удивляться - он мастер!

ФАРТОВИЧ. Так он же инакомыслящий?

РЕЖИССЁР. Теперь - все инакомыслящие, за исключением совсем не мыслящих.

СИВЧУК. А зачем нам всё это? Убили, и ладно. Что он такого изобрёл? Учил, как не сесть в тюрьму, а сам сел. Значит, его наука неверна. (Одобрительный гул.)

ЭПШТЕЙН. Нет, его наука верна; потому и посадили, что она верна!

СИВЧУК. (Ехидно.) Но ведь почему-то долго не сажали?

ЭПШТЕЙН. А это потому, чтобы долго думали: Почему это его долго не сажают?

Да вы же все сами им восторгались! Забыли что ли?

УДИЛОВ. Да, забыли! Потому, что его система ПЛОД требует умения и тренировки.

ЭПШТЕЙН. Какого умения? (Шивилёвой) Маша, ну-ка покажи ему умение Блюмы Лазаревны - бестолковой, глухой старухи, в квартире которой, согласно милицецскому протоколу, ”лица еврейской национальности встречались с иностранными лицами”!

ШИВИЛЁВА. А ты мне подыграй. (Оба садятся как следователь и свидетель).

ЭПШТЕЙН (играет следователя). Так вы будете отвечать на мой вопрос?

ШИВИЛЁВА (играет Блюму Лазаревну). А вы запишите свой вопрос в протокол…

ЭПШТЕЙН. Так я его уже записал…

ШИВИЛЁВА (глядит в ладонь). А вы запишите свой вопрос в протокол, и я отвечу.

ЭПШТЕЙН. Так я его уже давно записал! Вот, смотрите! (Показывает).

ШИВИЛЁВА (глядит в ладонь). А это имеет отношение ко мне лично.

ЭПШТЕЙН. Ну, и что с того, что это имеет отношение к вам лично!?

ШИВИЛЁВА. А ничего с того! Просто имеет отношение ко мне лично!

ЭПШТЕЙН. Знаете что? Идите. Идите и побыстрее!

ШИВИЛЁВА. Почему? Я же вам на все ваши вопросы отвечала? (Уходит.) А система ПЛОД – это просто гениально! Я это всем скажу!

(Все смеются и аплодируют. Неожиданно появляется Автор. Все восхищены.)

АВТОР. Простите за опоздание. Надеюсь, вы не станете меня спрашивать о причине.

РЕЖИССЁР. Конечно, Александр Борисович! Вы же говорили: в поэзии должна быть тайна. А человеческие отношения – это поэзия. Ну, и вы нас, коли что не так, простите.

АКТЁРЫ. Мы были уверены, что вас убили... Нам звонили из милиции!

АВТОР. Но репетиция, я вижу, продолжается. И публика местами, как всегда, пьяная.

РЕЖИССЁР. Так это же от огорчений. Теперь другая жизнь и проблемы необычные. А вы и ваши рассуждения для нас тоже необычны. Вот мы и хотим приспособить одно к другому. Публика, например, интересуется… Допустим, я - губернатор, вы - бизнесмен. Вам нужна моя подпись под важным документом. Но для вас меня всегда нет?

ШИВИЛЁВА. А почему всегда нет? Должна же быть причина?

РЕЖИССЁР. Её нет, или она, допустим, состоит в том, что я считаю вас занудой?

АВТОР. Нет, зануда я на допросе. Здесь надо изобразить шутника – импровизатора, симпатягу типа «Путин на пресс-конференции». Я достаю шикарную бутылку водки, врываюсь к вам в кабинет и говорю, что накануне видел президента, он вас очень хвалил и просил передать в подарок эту красивую бутылку.

РЕЖИССЁР. Ну, и что дальше? Я, губернатор, обязан поверить этой выдумке?

АВТОР. Нет, не обязан. Но мы оба смеемся. (Все смеются.) Потому, что я удачно подыграл вашему детскому восприятию. В результате за взятку или без неё я получаю то, что мне нужно. Подростковый синдром! Это, когда в детском мозгу взрослого человека совмещены ассоциации, направляющие поведение по настроению. Например, «мочить в сортире» - это же лексика толпы подростков?! Им невдомёк, что коли «мочить в сортире», то и жить придётся в сортире. Заметьте, СССР мы уже давно похоронили, а похоронить его изобретателя до сих пор не получается!

УДИЛОВ. У всех у нас что, какая-то другая психология? Антипсихология, что ли?

АВТОР. Да. Это неурожай в голове. К примеру, следователь, задает Блюме Лазаревне вопрос, ставящий её в положение подозреваемой! Она отвечает, что вопрос имеет отношение к ней лично. А что значит “лично”? Следователя надо спросить: “А не получится ли так, что мои показания будут потом использованы против меня, когда меня сделают обвиняемой?” И если из его ответа вытекает, что это вполне возможно, то тогда и нет смысла отвечать… Почему же люди не решаются сказать следователю, что Закон запрещает подобную практику?! Вы же боитесь следователя, у вас есть на то основания, так почему бы ему не сказать об этом? А он пусть думает: боитесь ли вы его действительно, или вы его не боитесь? И когда он станет уверять, что вам ничто не грозит, вы столь же настойчиво станете ему не верить. Ну, что тут не ясно?

УДИЛОВ. Александр Борисович, у нас американцев не любят, а вы там живёте?...

АВТОР. Нет, американцев в России ненавидят. Потому что завидуют. Но зависть - чувство пассивное, унизительное, а ненависть активна и собою горда! Вот зависть и переходит в ненависть. По той же причине в деревне не любят городских, в армии и в тюрьме - москвичей. Ворами считают не тех, кто украл, а тех, кто разбогател. А диссидентов мы не любим потому, что не хотим, чтобы они были честнее нас? Верно?

УДИЛОВ. А в Америке что, живут какие-то другие люди?

АВТОР. Да, другие. Они на другой стороне земного шара, относительно нас – вверх ногами. Но и мы для них вверх ногами? Они, как и мы, борются с терроризмом, отрицающим всякую ценность человеческой жизни. Но они оценивают жизнь человека миллионами. И порядок для всех и для власти устанавливает там само общество. А у нас оппозиция - помеха власти, устанавливающей порядок. Руководитель страны у нас сам всех выбирает и его победа на выборах всегда должна быть сокрушительной.

УДИЛОВ. Но американцы наши враги! Вы, что так не считаете?

АВТОР. Если мы не может избрать руководство, которое нас не обкрадывает, значит, врагами нашей страны следует считать нас самих. (Иронически). А представьте, (О ужас!) США завоевала бы СССР, и все наши пенсионеры оказались бы в Америке! То тогда, согласно американским законам, каждый, весьма вероятно, сразу бы получил бесплатную медицинскую страховку, субсидированную квартиру и вполне приличное пособие? Однако наш народ придумал нехитрый способ обретать счастье и свободу: отношения мужа, жены и общества реализуются в духе русской песни, где в ответ на упрек «нас на бабу променял» герой патриотично бросает за борт свою невесту в качестве подарка любимой реке! Под эту музыку каждый у нас выпивает пятнадцать литров спирта в год! А деградация народа начинается с восьми литров. И если уровень жизни в стране повышается, люди пьют ещё больше! Чтобы он понизился?!

ЭПШТЕЙН. Верно. На фронте снарядов иногда не хватало, а водка всегда была.. И после – опять водка, когда победившие возвращались домой праздновать победу и рожать детей. И рожали они детей: как уж получится.

АВТОР. Но гораздо важнее, что в СССР всё население подвергалось жесточайшей идеологической обработке, превращающей их в послушных рабов. И если прежде раб всегда ощущал своё рабское положение и стремился к свободе, то советский раб – наоборот, считал себя счастливым и свободным и никакой иной свободы для себя не желал. Жуткую демографическую ситуацию усугубила массовая эмиграция. Ныне можно смело констатировать, что в стране произошла настоящая антрополагическая катастрофа. Нормальному человеку свойственно постоянно усиливать осмысление собственной жизни и всего, что вокруг. Анторопологическая катастрофа происходит когда он теряет эту способность, когда он перестаёт искать смысл жизни, когда происходит уничтожение человеческого в человеке, сопровождаемое падением ума и нравов: “Начальник умным не может быть, потому что – не может быть.” “Хоть и улица, - а накуренно, и похожи все на Никулина… Ну, того, что из цирка клоуна. Так и держатся люди скованно”. В 2004 году в Беслане погибли 186 детей. – Тысячи людей со свечами вышли на улицу в Риме, и практически никто в Москве! Надо ли удивляться, что Россия оказалась весьма привлекательной для сексуального туризма, а сексуальные преступления против детей возросли в десятки раз!? И заметьте - такая странность: все мы почему-то вынуждены занимаемся не своим делом.

УДИЛОВ. Вы имеете в виду искусствоведа – лётчика из массажного кабинета?

АВТОР. Нет, я имею в виду всех, и себя тоже. Я пишу антипьесы вместо того, чтобы заниматься математикой. А вам надо и деньги правильно заплатить и где-то правильно соврать. Это государство наши отцы создали путём мучительный раздумий. С тех пор – нас мучают, а мы раздумываем. И прожить без мучительных раздумий не можем. У нас есть национальный лидер. Его профессия - совершать преступления за границей. А он мучительно раздумывает, управляя страной, и другой работы не желает…

РЕЖИССЁР (Автору). Всё! Хватит! Давайте репетировать. Рехт с женой дома, пьют чай. То и дело прибегают по объявлению какие-то люди покупать их дачу, которой у них никогда не было. От их имени кто-то рассылает очень странные письма. Вот! Отсюда и начнём (показывает в тексте). Начали!

(Появляется Лемуров с плакатом: "Отдадим голоса за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных!»)

ЛЕМУРОВ. Борисыч, вот велено в подъезде повесить. Борисыч! Дай рупь взаймы.

РЕХТ. А ты зачем замок в подъезде сломал?

ЛЕМУРОВ. Так это Махмуд. С третьего этажа. Он выпимши шел. И ссать захотел. А замок замерз. Вот он и дал струю в дырку, разогрел замок. А я на улице был и всё видел. (Вздыхает) Так что ж, Борисыч, мы, русские люди, свои чистые ключи в его татарское говно, что ли, должны совать?

(Соня даёт Лемурову деньги. Из люка на сцене вылезает по пояс голая грязная баба и подносит ему на блюдце стопку водки и гриб.)

БАБА. Вот, закуси грибком, на своём говне выращиваем.

ЛЕМУРОВ. А ты здесь откуда?

БАБА. Да мы все тут живём! В метре! У нас не хуже, как в Англии!

АВТОР. Анатолий Владимирович, а зачем нужна эта голая баба?

РЕЖИССЁР. Спонсоры пожелали. Для зрительского сладострастия. Нынче модно.

(Затемнение. Звонок в дверь квартиры Рехта. Медленно освещается сцена. Входят Шепчук, следователь Юрьев и люди в штатском).

ЮРЬЕВ (Рехту). Вы – Рехт Александр Борисович? Вот ордер на обыск.

(Все, кроме Рехта, Сони, Юрьева и Шепчука, уходят в другую комнату).

СОНЯ. Ну и зря! По пятницам мы не держим дома даже квитанции из прачечной...

ЮРЬЕВ. Квитанции из прачечной нам не понадобятся.

СОНЯ. Как знать? А если на обратной стороне что-то написано?

ЮРЬЕВ. Если вы предвидите обыск, значит, сознаете характер деятельности мужа?

СОНЯ. Нет. Важно, что я уношу из дома. Я просто не хочу быть ограбленной.

ЮРЬЕВ (смотрит книги). А зачем вам десять экземпляров этой книги?

СОНЯ. Это речи Брежнева. Дарим уезжающим. Помогает от ностальгии.

ЮРЬЕВ (пишет что-то на бумаге и передаёт Шепчуку). Выясните эти два вопроса. (Шепчук кивает и уходит. Рехту, грубо) А вас прошу вывернуть карманы.

РЕХТ. А почему бы вам самому не вывернуть мои карманы?

ЮРЬЕВ. Вас что, первый раз обыскивают?

РЕХТ. В том-то и дело, что не первый раз. Нагибаться и раздвигать ягодицы надо?

ЮРЬЕВ. Будете хулиганить - примем меры. Выворачивайте карманы!

РЕХТ. Карманов нет. Сшил брюки специально без карманов. В знак протеста.

ЮРЬЕВ. Почему сразу не сказали?

РЕХТ. А откуда мне знать, что вы мне сразу поверите? (Возвращается Шепчук).

ЮРЬЕВ (Шепчуку). Вы уже выяснили то, что я просил?

ШЕПЧУК. Да, оба вопроса на ваше усмотрение.

РЕЖИССЁР. Стоп. Далее он вам обещает, что больше над работниками КГБ вы издеваться не будете! А ведь и правда, что вы издеваетесь... И не только над ними!

АВТОР. Ну, что вы? Это у нас такой темперамент. Например. Сотрудница ОВИРа, оформляя разрешение многолетнему отказнику, спрашивает его: “А не придётся ли вам проситься назад?” “Назад - на бомбардировщике!” – ответил темпераментный отказник. Кстати, режиссер Любимов перед каждым спектаклем просил зрителей не вмазывать жевательную резинку в кресла! Но всё равно вмазывали. А я тоже всего лишь хочу, чтобы никто ни во что меня не вмазывал!

РЕЖИССЁР. Но издевательство – это же ваш метод?

АВТОР. Нет. Вовсе не мой. Это метод социалистического реализма, изучаемый в школе – это больше, чем обман, это издевательство. Наша демократия, бывшая, или нынешняя, суверенная или ещё какая-то – это что, обман или издевательство над здравым смыслом? Скорее всего, и то и другое. Обычный обман – это беспринципная корысть. A если с издевательством, то пробуждает у вора чувство собственного достоинства и служит иногда высшей цели. Далее у нас сцена в Бутырской тюрьме. Вот и поспешим туда, где уничтожают человеческое достоинство; там каждый жаждет несправедливого, но быстрого осуждения. Тому, кто мучит других, надо побыстрее получить за это “скощуху”, а тем, кого мучают - им быстрей бы вырваться хоть куда!

РЕЖИССЁР. Итак, камера Бутырской тюрьмы. Ночь. Над спящим Рехтом – тени людей. Рехт встречает здесь своего отца: в тридцать седьмом его растреляли. Отец не мог объяснить, почему на него дал ложные показания тот, кого растреляли до него. Рехт советует поставить следователя в положение, когда он точно так же не сможет ответить на такой же вопрос. Остроумно. Но тогда сон получается длинным. Начнём отсюда (показывает). Начали! (Затемнение. Звучат только голоса).

РЕХТ. Мы с вами уже говорили год назад. Вы по поводу еврейского кладбища?

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Да. Прежде оно располагалось в районе Дорогомиловских улиц. Потом его снесли. Община за свои деньги оборудовала участок в Востряково. Но там уже хоронят всех. В Малаховке с московской пропиской не хоронят. Мы и просим дать участок в Востряково в двадцать восемь гектаров и места на шестнадцати участках.

РЕХТ. А вы обратитесь к Маневичу. В семьдесят втором году он об этом уже писал в комитет по делам религий. Если он умер, то тем более. А вас я узнаю. Вашего сына срезали на вступительном экзамене? Помню – ваш муж еврей.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Да. Но сын записан русским.

РЕХТ. Помню. Он победитель всесоюзной олимпиады. Поймите, они именно таких и срезают. А потом находят какого-то Абрама Исаковича из Жмеринки с еврейской внешностью, сдавшего на тройки. И его принимают в расчёте потом выгнать за неуспеваемость. А когда им говорят: «Что же вы всех евреев срезаете?», они и указывают на этого, из Жмеринки. Дескать, плохо сдал, но мы в него верим. Но я верю, когда-нибудь найдётся такой Абрам из Жмеринки, который на экзаменах притворится олухом, а потом над ними посмеётся за всех за нас! Да! Да!

(Стук в дверь камеры. Звучит музыка "Рассвет над Москвой-рекой").

РЕЖИССЁР. Все просыпаются. Лёха закуривает, Коляна куда-то уводят, Вася заползает под нары насиловать живущего там бывшего председателя колхоза. А Рехт, закрывшись книгой, молится.

ЛЁХА. Да ты, Борисыч, не переживай. У нас колхоз. И своего председателя мы любим. Каждый день. А жопу его прислали по разнарядке. Что прислали, то и есть. (Из-под нар вылезает Вася). Вась, слышь? Возьми ватку, из матрасовки бери. Протри председателю его место общего пользования. Ты последний его пользовал, тебе не западло и дезинфицирование произвесть. Кинь ему ватку. Сам протрёт.

ВАСЯ. Нет, этот пидар обязательно сфармазонит (берёт вату и лезет под нары).

ЛЁХА. Ты его той же ваточкой - и жопу, и хавальник, в полном соответствии…

РЕЖИССЁР. Стоп! Неожиданно возвращается Колян, и на глазах изумлённых сокамерников он достаёт из горла презерватив, в который перелито пол-литра водки. Актёра возьмём в цирке. Впрочем, нас пока интересует только Рехт. А в камере идёт пьянка! Вот с этого места прошу… (показывает в тексте). Начали!

КОЛЯН. Ты, Борисыч, математик. А я в театральном учился. На репетиции один раз так вошел в роль, что, бля, главному персонажу, передовику, челюсть сломал. Играть пьесы с передовиками не могу. А система Станиславского - высший класс! Станиславский - это человек! Это звучит гордо! (Суёт Рехту кружку.) Давай, Борисыч, выпьем за Станиславского! За его систему - как публику обманывать! (Пьет.) Вот скажи, почему можно воровать для мира во всём мире, во имя интернационализма братского, и для детей в Африке можно, а для своих детей нельзя? У государства монополия на воровство! А мы все: я, ты, он, следак, – мы, значит, государству конкуренты! Но мы отворовываем у него своё! Как? Тем же методом социалистического реализма! Наше воровство творческое! Я, к примеру, домушник. Мне хавиру надо взять, квартиру обчистить. Я иду, в руке несу - что? Торт-фуфло. А когда назад с мешком, у меня в руке - что? Веник! Вроде как человек вышел во двор вещи протрясти. Чтоб украсть хорошо, надо притвориться хорошо. Надо быть одинаковым! Как хлопкоёб в Верховном совете. Однако ж мы социально близкие. Воры – опора государства! У нас нет национальности. У нас масть! Это как номенклатура. А дай людям демократию – сразу заваруха.

РЕХТ (мрачно). Интересно, здесь хоть иногда над чем-нибудь смеются?

КОЛЯН. Здесь обязательно над кем-нибудь смеются... (Смеется). Но актёр! Он в театре ли, в тюрьме ли обязан играть. А публика моргалы свои раскинет и кайфует! Можем ли мы, братва, перед ней устоять?

ЛЁХА. Нет, бля буду, не можем! Нас к этому тысячу лет приучали. У нас не как в Америке: белые и чёрные. У нас и рабы, и рабовладельцы всегда одного цвета. Потому и обман у нас интересней. На сотню лет вперед все обмануты! И воровство у нас не против бедности, а против скуки и глупости.

КОЛЯН. Точно! Не будь этого, не было бы и русского умельца Левши. А какие тут персонажи! Мы со следаком сошлись. Ему - процент раскрываемости, а мне - охуеваемости. Беру на себя и своё, и не своё. Ты, Борисыч, человек умный. Но как фраер в говне. И на свободе худо, и в тюрьме беда. Правда сама не возникает. Её назначают. Моя правда - это то, что мне надо! Я попал по пьянке. А буду заливать про свои подвиги. Всем, и государству особо, нужны подвиги. Нам надо вскормить себе Гитлера, чтобы победить его в кровавой борьбе, чтобы, иметь воспитательное, бля, значение! Киев надо брать к седьмому ноября. А Берлин к первому мая. И чем больше людей положим, тем значительней наш вклад в победу! Про свои подвиги ты молчишь. Ты герой. Но героем ты отсюда не выйдешь!

РЕХТ. Да мне это и следователь говорил. А быть героем я никогда не хотел.

КОЛЯН. Нет. Я тебе так скажу. Может, ты и выйдешь героем. А я выйду раньше тебя и c хрустами, и твоё геройство куплю! Или так возьму. Лет через пять всё разворуют. Воровать станет трудно, и партийные и беспартийные разделятся на тех, кто умеет воровать, и тех, кто не умеет. А политические сидят теперь только по собственному желанию. Не хочешь сидеть? Покаялся - и топай к жене.

РЕХТ. Так ведь нельзя. Меня посадили за клевету на государство.

КОЛЯН. Агитация? Ну, а мы тоже агитируем свои же деньги отворовывать?

РЕХТ. Я и говорю следователю: неужели даже через сто лет будут сажать за клевету на государство? Это же всё равно, что клевета на Млечный путь или на Каспийское море. А он говорит, что пока есть капиталистическое окружение, социальная опасность моего преступления чрезвычайно велика.

ВАСЯ. Ну и что? Мой дед сидел с академиком. Умнейший человек! Сто языков знал! На зоне хлеборезом был! Пятнадцать лет отсидел! А когда освободился, ему в три зарплаты компенсацию дали. Сиди, Борисыч, тебе за каждый день тюряги по десять копеек зачтут. А не хочешь - признавай вину и топай домой.

РЕХТ. А я признаю… Если посадили, значит - виновен. Без вины же не сажают?

ЛЁХА. Очень даже правильно!

РЕХТ. Но, если я не знаю, в чём конкретно моя вина? Что тогда?

ВАСЯ. Тогда следак тебе обязательно скажет, в чём твоя вина. Он-то знает...

РЕХТ. А если я её не знаю, то это не значит, что её нет? Она вполне может быть?

Но то, что я её не знаю - это же отягчает мою вину?

КОЛЯН. Хитрожопый ты дядя. Что признал - не знаешь? Зачем тогда признал?

РЕХТ. Зачем? Зачем? А мне любопытно, что скажут мои друзья. На допросе они будут говорить, что я честный человек. А когда следователь сунет им под нос моё признание вины, загораживая жирными своими пальцами весь остальной текст... Неужто они не догадаются, что тут происходит?

ЛЁХА. Что тебя прессуют, не догадаются. Не захотят! Ты им нужен как герой!

РЕХТ. И что же в итоге? Эти, желая упрятать в тюрьму, возводят на меня всякую напраслину, а те, желая меня отсюда вытащить, возводят до небес мои заслуги и героизм. А я обычный человек!

КОЛЯН. Ты лучше ломись отсюда, обычный человек. Здесь у тебя нет права быть умным и добрым. Мы в тюрьме! А тюрьма - это вроде загробной жизни. Только смерть происходит с другими, а в тюрьме сидишь ты сам (смеётся). Тюрьма - не ад. Ад внутри нас! У нас пресс-хата! Скажут тебя прессовать - будем прессовать. А не скажут – не будем. Но ты же верующий, ты же нас всё равно простишь, верно?

РЕЖИССЁР. Погодите! С тех пор тюрьма встала на путь исправления...

АВТОР. Откуда?! Чтобы починить крышу, один начальник лагеря одалживает у другого вора в законе. Сеть тайных осведомителей создается из якобы “вставших на путь исправления”. У оперативника своя сеть, у отрядника - своя. И всем им дай сытную должность и право на мелкую шалость. А эти, “вставшие на путь”, наглеют. И начальство попадает в зависимость от них. Зная это, власти шлют туда гэбешника. Он сооружает свою сеть, и результат тот же! Лагерь – это особое рабовладельческое кастовое, государство, служащее цели уничтожения человеческого достоинства! Причём у каждой касты, кроме неприкасаемых, имеются свои привилегии. Страна создала лагерь, и лагерь отплатил ей тем же: создал страну. В быту, в армии, в суде, в политике – везде мы видим черты лагерной культуры. Люди идут в лагерь, чтобы забыть свою культуру и язык, а выходят, чтобы ненавидеть! Их так много, что и стране нашей трудно жить в окружающем мире! (Пауза.)! Анатолий Владимирович, а где же тот журналист который хотел сделать телеочерк про наш спектакль?

РЕЖИССЁР. Журналист приходил. Но наши сюжеты ему не понравились. Ему нужны погони, драки... Ну, я и раздобыл разрешение на уличную съёмку. Благо племянник в угрозыске работает экстрасенсом. Эпизод простой: Рехта провоцируют на уличную драку. А менты узнали, что разрешение у нас фальшивое, и всех именно за эту самую драку арестовали. Еле откупились! Но нам в антипьесе как раз и нужна драка.

АВТОР. Нет ничего проще. За пол-литра два бомжа, одетые “братками” тех, в кого там, внизу стреляют, придут сюда по ошибке и положат вас лицом на пол. Вы их, победите. Они уйдут И придут опять по ошибке, но милиционерами, и сделают тоже самое…

РЕЖИССЁР (пугается). О ужас! Так ведь такое возможно на самом деле…

АВТОР. Конечно. Вы поинтересуйтесь об этом у вашего племянника экcтрасенса. А к стати, как же он устроился в уголовный розыск экстрасенсом?

РЕЖИССЁР. Так это ещё до дефолта. У него тогда деньги были. Вот он и устроился. Ладно. Дальше у нас: следователь Юрьев допрашивает Рехта. Начали!

ЮРЬЕВ (показывая Рехту бумагу). А вот это что?

РЕХТ (читает). Лето.

ЮРЬЕВ. Нет, я спрашиваю: что здесь написано?

РЕХТ (читает). Здесь – зима.

ЮРЬЕВ. Нет. Я хочу, чтобы вы объяснили смысл этого стихотворения.

РЕХТ. “Прошла зима. Настало лето. Спасибо партии за это”. Это заведомая ложь?

ЮРЬЕВ. По-вашему, её нет?

РЕХТ. А, по-вашему, за смену времён года никакую партию нельзя поблагодарить?

ЮРЬЕВ. Вы умышленно создаёте негативный образ позитивного объекта – партии!

РЕХТ. Какой партии? Здесь же написано: перевод с китайского.

ЮРЬЕВ. Какой партии - понятно. А кто перевёл с китайского?

РЕХТ. Вы подозреваете меня в качестве переводчика с китайского?

ЮРЬЕВ. Нет. Я исхожу из того, что вы автор этого стихотворения.

РЕХТ. Вы исходите из того, что требуется доказать.

ЮРЬЕВ. А вы занимаете ложную позицию. Вам бы не мешало это понять.

РЕЖИССЁР. Стоп! Теперь сцена Шепчука и Косынкиной. Эта сцена существенна для нас. Она… (стучит по столу) Ну, вы понимаете? Её надо бы углубить.

АВТОР. Я же сделал её не такой, какой она была, а именно такой, как вы просили. (Режиссёр шепчет что-то ему на ухо). А доказательства у вас есть?

РЕЖИССЁР. Сколько угодно. Пожалуйста (Снова шепчет что-то на ухо Автору).

АВТОР. Да разве это доказательства? Мне нужно одно, но убедительное.

РЕЖИССЁР. Пожалуйста. Сколько угодно! (Опять шепчет на ухо Автору. Пауза).

АВТОР. Разве это доказательство? Доказательство требуется одно! Но убедительное!

РЕЖИССЁР. Пожалуйста! (Опять что-то шепчет). Да я головой вам ручаюсь!

АВТОР. Вот! Именно эту фразу однажды в суде произнёс прокурор. И что адвокат…? Он сказал: прошу отрезать прокурору голову и приложить её к материалам дела.

РЕЖИССЁР. Это всё теория. Ну, для чего, по-вашему, существуют стукачи?

АВТОР. Для того,чтобы нас поссорить. Один учёный решил остаться на Западе. К нему там приставили стукача. Тогда он вернулся. Но здесь к нему тоже приставили стукача. А когда на общем собрании рабочий котельной сказал, чтобы он «не наукой, а честным трудом возвратил доверие коллектива», он ощутил себя диссидентом. Я ему помог, нашёл частные уроки. Бывая у него, я заметил дырку в потолке. «Там живет Иван Иваныч, он за мной наблюдает», - объяснил хозяин. Надо было бы прекратить с ним общение, а мы, наоборот, - сдружились. И вскоре он решил, что я к нему приставлен! Когда же все его “доказательства” не произвели на меня ни малейшего эффекта, он сказал: «Ну, если вы не стукач, значит - дурак». И он был прав. Прежде государство в своем подполье искореняло врагов народа. А мы с той же логикой у себя в подполье выявляли стукачей. Жертва копирует своего палача! “Врагов народа” уже нет. А мы всё там же, в подполье, с той же логикой ищем стукачей. Поймите! Всякого, кто кого-нибудь называет стукачом, я презираю! Вину надо доказывать, как теорему в школе!

РЕЖИССЁР. Но бывает, что это вполне очевидно?

АВТОР. Бывает. Члены одного религиозного братства стали замечать, что в КГБ узнают о их делах прежде, чем они что-либо сделают. Они решили, что каждый должен поклясться на Библии… Один не смог... Для него организовали тюрьму.

РЕЖИССЁР. Но, если двое беседуют, и никого вокруг, а содержание беседы становится причиной осуждения одного из них? Вывод очевиден! Чудес не бывает!

АВТОР. Нет. И “чудеса” бывают, когда надо! Когда кому-то заранее известно место и время события. (С иронией) Ах! Стукачи! Эти жалкие существа! Их подлое ремесло написано на их лицах. Не так ли? Но это же тюрьма в голове! В жизни всё сложнее! Один композитор любил принимать гостей. И некоторые из них несли крамолу, вменяя другим в обязанность трусливо потом лгать, что они ничего не слышали...

РЕЖИССЁР. Знаю эту историю. Говорят, композитор был гениальным. Почти Шостакович. Говорят, что, якобы, он даже пытался творчески обосновать своё предательство, считая, что Иуда не предал, наоборот - возвеличил Христа...

АВТОР. Однако и следователь был гениальным. Одна дама посчитала разумным объяснить композитору, что можно говорить в КГБ, а чего нельзя. Её наказали лагерем, а его подозрением в стукачестве, чтобы никто к нему в гости не ходил. Но как быть с глашатаями всем известных, но крамольных истин, о которых прочим полагалось трусливо врать в КГБ, что они ничего не слышали? Допустим, композитор не проявил самопожертвования, уступил шантажу. Но, может, тот, кто по его, якобы, доносу попал в лагерь, содействовал этому шантажу? Люди опозорили и осудили композитора вместе с его семьёй, по образу и подобию советского суда. А ведь многие годы, наверное, он мучился и умер в своей одиночке? А мы так и не узнали истины. Зато, в отличие от своих судей, он наверняка понимал, что его трагедия – это трагедия наша. Он написал об этом прекрасную музыку. Только никто не захотел её слушать!

РЕЖИССЁР. Вы вот всё объяснили. А то бывает: надо посоветоваться, и не с кем.

АВТОР (смеётся). Один умный человек говорил так: если я чего задумал, обязательно посоветуюсь. Если все говорят: «хорошо! правильно!», значит, я чего-то не додумал. А вот, если говорят «это никуда не годится», значит, всё правильно.

РЕЖИССЁР. Скажите, почему вы не хотите обсудить с нами наше положение?

АВТОР. Поймите! Вы ищете помощи у человека, который вашу ситуацию абсолютно не приемлет. Я просто по-другому живу. И моя цель: найти ту художественную форму, которая, побудит каждого самостоятельно решать свои проблемы. А вокруг хитрецы. Я устал вникать в их неоспоримое творчество! Не знаю… возможно, моя помощь в том, чтобы ничего не понимать? Вот на днях в метро вижу на полу деньги. Все глядят и не шевелятся. Говорю: «Люди! Поднимите деньги! Это символы государства, топтать их ногами нельзя!» На меня смотрят как на идиота. А деньги мгновенно исчезают.

РЕЖИССЁР. Но, меня же могут посадить за взятки! А я не имею к этому отношения...?!

АВТОР. Да ведь в таком же положении практически все, потому как фактически нет правосудия. Одни Сталина порицают, другие превозносят. А что делать президенту страны, если ему требуется поддержка и тех и других? Он приглашает “учёных”, они советуют дискуссировать, а тем, кто недоволен, раздавать деньги. Но президента даже за это, строго говоря, могут отправить в тюрьму. В Индии – беднейшее, неграмотное население. Но там есть мораль, общественное мнение, суд, демократия… У нас - ни того, ни другого, ни третьего, ни четвёртого! (Раздается выстрел. Никто не обращает внимания). Вот и получается: одни не хотят видеть - другие не хотят слышать. Раньше строили одну утопию, теперь строят какую-то другую. А что дальше?

РЕЖИССЁР. Дальше у нас Юрьев опять допрашивает Рехта. Ну, начали!

ЮРЬЕВ. Вот прочтите… Что побудило вас к этому всплеску циничной иронии?

РЕХТ. Ирония при любом её всплеске вроде бы не обязательно заведомая ложь? ЮРЬЕВ. А как вы сами оцениваете свой текст?

РЕХТ. Я уже ничего не способен оценить. И пресс-хата Бутырской тюрьмы выше моих сил. Пишите. Я признаю себя виновным. Длительное время я пропагандировал свою веру в закон и правосудие, в справедливость и милосердие, не предполагая, что обвинение назовет эту мою веру заведомой ложью. Теперь вижу, что утверждал иллюзии, думая, что утверждаю правду.

ЮРЬЕВ. Вопрос. Кто печатал вашу рукопись? В соответствии с принципами гуманности советского уголовного процесса, я разъясняю вам статью тридцать восемь уголовного кодекса РСФСР. Вот посмотрите: всё ли понятно?

РЕХТ. Статья тридцать восемь, в соответствии с гуманностью советского уголовного процесса, позволяет избежать наказания. Но в моём положении постыдно всякое стремление избежать наказания. Ведь я признал себя виновным. Мою рукопись печатал всякий, кто хотел. Он был вправе вносить в неё поправки и добавления. Фактически это коллективный труд. И я, как автор основных идей этой книги, хотя и не буквально каждой строчки, считаю себя обязанным нести ответственность за весь текст. Я не хочу свою ответственность перекладывать на других. Это противоречило бы высоким принципам нашей гуманности.

ЮРЬЕВ. Александр Борисович, за свою жизнь я дважды пережил ужас, и это случилось, когда по делам службы я посещал спецпсихбольницу. Ваша позиция определённо ведет вас туда. (Долгая пауза).

АВТОР. А далее… Я записал его слова в протокол, он его тут же порвал, с этого дня в камере мне не давали спать, и вскоре я понял, что схожу с ума. Тогда я написал ему, что готов сделать всё, что “надо”. Но я уже не мог ни писать, ни говорить. Но мне удалось перебраться в другую камеру, я отоспался, и всё пошло по-старому.

РЕЖИССЁР. И вы не боялись, что вас упрячут в психушку?

АВТОР. Нет, даже если бы я сошел с ума, меня туда бы не упрятали! Поскольку именно тогда советскую ассоциацию психиатров со скандалом исключили из всемирной ассоциации. В институте Сербского условия лучше, чем в Бутырке, поэтому был прямой смысл там слегка задержаться. И когда “врачи” спросили: чем отличается пруд от реки, я им бесстрашно заявил, что у пруда один берег, а у реки – два.

РЕЖИССЁР. И вы решили терпеть мучения? Зачем? Чтобы писать антипьесы?

АВТОР. Нет. Я буду рад, если кто-нибудь их сопрёт. А мучения, они полагаются нам за грехи. Я не священник, не мудрец. Выбрал несвойственную мне роль проповедника и был за это наказан. Я уважаю и люблю своего отца. Но он работал в ЧК. Не знаю, видел ли мой отец в свой смертный час лица тех, кого он прежде погубил. Я в какой-то момент их, кажется, видел! А, может, я и ненормальный? Разбираться в ненормальных проблемах нашего ненормального общества кому же ещё, как не ненормальному?

РЕЖИССЁР. Но вы же не могли не понимать, что добром всё это не кончится. Галич ведь уже уехал. Почему вы не уехали? У вас что, не было времени подумать?

АВТОР. Нет. Я думал. У меня, тоже “от прощальных рукопожатий похудела рука”. Галич прав: “кто-то должен, презрев усталость, наших мёртвых стеречь покой”. Но он же и сам не знал кто живой, а кто мёртвый – “одни уходили в никуда, а другие в князья”. Галич по сути был русским человеком. Вне русской культуры существовать он не мог. Россия для него - отчий дом. И для меня – отчий дом. (Появляется Шивилёва).

РЕЖИССЁР. Ну, вот, давайте сейчас сцену Косынкиной и Шепчука! (Пауза). Начали!

ШЕПЧУК. Так что у вас говорят по поводу Рехта?

КОСЫНКИНА. Что говорили, то и говорят. Уж больно хитрожопый был.

ШЕПЧУК. А почему такое мнение?

КОСЫНКИНА. Да по всему. Вот, к примеру. Стоим мы за огурцами. И прямо перед нами они кончились. Он к продавщице: вон у вас, говорит, ящик ещё. Она объясняет, дескать, неужто не имею права взять себе огурцов? Её тоже нужно понять. Она же работает? А он говорит, что про такое её право - себе оставлять огурцы - нигде не написано. И берёт книгу жалоб. Вот и пришлось ей этот весь ящик продать.

ШЕПЧУК. Чем же ты недовольна? Он же тебе помог огурцы купить?

КОСЫНКИНА. А чем он помог? Продавщица озлилась, и огурцы плохие дала. Потому как по нахалке, хитрожопостью взято! Я ему тогда же прямо в глаза сказала: «Вы, Александр Борисович, хоть и умный человек, но дурак».

ШЕПЧУК. Правильно... А что у него там с соседом, не знаешь?

КОСЫНКИНА. С Лемуровым? Конечно, знаю. Он мне свояк. Это из-за агитатора. Который открытки на выборах носит. Ну, Рехт взял её и говорит: "Здесь меня призывают отдать свой голос за Блока"...

ШЕПЧУК. За какого Блока?

КОСЫНКИНА. Да он, значит, этот агитатор, тоже спрашивает: "За какого Блока"? Рехт показывает ему - на открытке написано: «отдать голос за кандидатов нерушимого блока». И если, значит, заранее известно, что этот блок нерушим, то зачем тогда ходить голосовать, если он всё равно нерушим? И Лемурова, значит, спрашивает...

ШЕПЧУК. А он что?

КОСЫНКИНА. Конечно, нерушим. Куда ему деться?

ШЕПЧУК. Кому?

КОСЫНКИНА. Блоку!

ШЕПЧУК. Это кто говорит?

КОСЫНКИНА. Лемуров ему говорит. А Рехт тогда объясняет: «Вот коли были бы в том какие сомнения, тогда я бы пошел голосовать». Они чего-то заспорили. А Рехт говорит, что, значит, не предусмотрено в законах.

ШЕПЧУК. Ты толком говори: что не предусмотрено?

КОСЫНКИНА. Не предусмотрено, что делать, ежели на выборах не победит КПСС. А Лемуров и говорит: «Если вам, мудакам, чего не предусмотрено, то катись со своими жидами туда, где вам всё предусмотрено!»

ШЕПЧУК. Правильно сказал. Хоть и грубо. А где он сейчас?

КОСЫНКИНА. Как где? У вас сидит.

ШЕПЧУК. Да я не про Рехта. Я о Лемурове спрашиваю.

КОСЫНКИНА. А-а... Он от пьянки лечится…

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, браво! Косынкина – это вполне реальная фигура!

АВТОР. Нет, реальная фигура – это продавщица, имевшая право оставлять себе ящик огурцов. Она стала женой мэра города и оказалась очень богатой женщиной. Она была бы самой богатой в мире, но мэра сняли. (Появляется запыхавшийся Дрефт).

ДРЕФТ. Анатолий Владимирович! Налоговики пришли! Требуют ключи от сейфа!

РЕЖИССЁР (всхлипывает). Форменный грабёж! Дедовщина! Дайте им всё, что они хотят, а меня нет! Александр Борисович, скажите же что-нибудь! Вдохновите нас!

АВТОР. Но как? Вот однажды пришёл я в гости. А там обыск. Хозяин в отчаянии! Понимаю и хочу вдохновить. Пишу ему в записке: «Коли мы ещё существуем, то одно это означает, что есть и на земле нашей Бог». Представить не можете, каким прыжком овладел этой бумажкой следователь. Они уверены, что мы жулики! Так давайте их разочаруем. Дальше как раз сцена страшного нашего суда. Кто изображает судью?

СИВЧУК. Я. Тут в обвинительном заключении неясно. (Читает). «В окружении Рехта считалось необходимым уклоняться от ответов на вопросы следователей. Эти обстоятельства, а также определённый склад его ума и психики предопределили написание им книги на эту тему. Но отрицательное значение её не исчерпывается значением учебника для преступников...» Я не знаю, как это произносить?

АВТОР. С недоверием, чтобы обнадежить обвиняемого, чтобы он поверил в чудо судейской справедливости. А то, чего доброго, он испортит спектакль. Вы читайте.

СИВЧУК. А я читаю: «Своеобразным доказательством тлетворного влияния Рехта на окружающих явилось поведение его жены, заявившей, что её муж честный человек, и показаний она давать не будет, поскольку освобождение жены от обязанности давать показания против мужа - завтрашний день нашей демократии». Что, так в оригинале?

АВТОР. Да, так в оригинале. А в приговоре, в показаниях тех, кто отрицает обвинение, судья непременно “усмотрит” его доказательство.

РЕЖИССЁР. Но судья даже не спросил вас признаёте ли вы свою вину?

АВТОР. Не спросил! Потому как моё признание вины всего лишь форма её отрицания, проще говоря, антипризнание. И в лагере я объяснял: Вину признаю и сужу себя строже любого суда, но согласен со своим адвокатом. Он считает, что обвинение недоказано. Взгляды свои я пересмотрел, должные выводы сделал. Но положенное надо вначале отсидеть, а потом уж об этом говорить. Иначе выйдет нечестно. А вот наказание, не смотря на “серьёзность содеянного”, мне назначено не на строгом, а на общем режиме, где и народ проще и проще “навесить” новый срок.

РЕЖИССЁР. Но ведь вас считали врагом государства?

АВТОР. Да. Поэтому незадолго до конца срока пришёл некто Чермининов и объяснил: “Если я не напишу то, что им надо, меня поставят в такие условия, что я обязательно совершу новое преступление”. А прежде я не был врагом Советской власти. Теперь я её ненавидел. Взгляды свои, разумеется, я пересмотрел; сужу сам себя строже любого суда. Но вначале, говорю, надо отсидеть положенное, и потом об этом писать; иначе будет нечестно. Я обещал, что выйдя на свободу, уеду в глушь и не стану досаждать властям. Как мне казалось, я склонил Черменинова к честному решению проблемы. Он сказал: “Думаю, этого вполне достаточно”. Но в Москве сказали: “Нет”. И вскоре почти насильно отрядник выдал мне новые сапоги, старые уничтожил, а сам запил. Сапоги были ворованными. Возник скандал. Теперь каждую ночь мне не давали спать. Работать я не мог. Cтало ясно: меня собираются избить те, кто потом “докажет”, что я сам на них напал. Пришлось идти в оперчасть и требовать, чтобы посадили в Штрафной изолятор за отказ от работы. А когда я понял, что отправят в барак, разбил оконное стекло. Таким образом свидетелями “своего” хулиганства я выбрал не зеков, а сотрудников лагеря. Это было удобнее, поскольку отношения мои с оперчастью сложились вполне уважительные. В суде “кум” врал весьма неохотно. Получалось, что я ударил его, якобы, ногой ненамеренно. А хулиганство – преступление намеренное. Свидетели слышали, что я не ругался матом, а кричал караул. Всё выглядело вполне приемлимо. В зале суда вместо публики сидел один Чермининов. Судья был вполне разумный. Только раз я смутил его своим отказом отвечать признаю ли я вину. Он не знал, что писать в протоколе. Всё бы ничего, да накануне у меня отобрали буквально все бумаги. То же самое было на суде в Москве, но там, хотя бы, кое-что вернули. А в этот раз я не имел ни бумаги ни карандаша, ни Обвинительного заключения...

РЕЖИССЁР. А как же адвокат? У вас что, не было адвоката?

АВТОР. По сути не было. Я просил следователя сообщить жене, чтобы она взяла мне адвоката. Но следователь этого сделать не смог. Тогда я обратился в суд. Бесполезно. Только на суде мне представили моего защитника, заведующего некой юридической консультацией – весь рот его был золотой. Но никаких планов в отношении моего дела он не имел и вскоре пришлось от его услуг отказаться. Судья возражал. Тогда я предложил записать в протокол моё ходатайство об отказе от адвоката, чтобы суд его отклонил. И судья тут же разрешил от него избавиться. Впрочем ситуация получалась нелепая. Когда предоставили последнее слово, я объяснил, что его текст в моей жопе. И судья Костанайского городского суда Осокин позволил мне в перерыве его оттуда извлечь и приобщить к делу, чтобы в Москве, знали, в какой жопе наше правосудие...

РЕЖИССЁР. А если бы судья не позволил его оттуда извлечь?

АВТОР. О! Тогда я бы заявил своё весьма мотивированное ходатайство и его текст оказался бы в деле. Это был бы определённо серьёзный скандал. Его бы мне ни за что не простили. Да поймите же, во время следствия мне, хулигану надлежало сидеть в камере, где ещё сорок человек. А я жил в камере, где помимо меня имелось только двое. Считались, что они серьёзные преступники. А я, как считали они, посажен, чтобы за ними шпионить. Поэтому я имел слабую возможность досаждать администрации своими жалобами. Но я нашёл способ обратиться к тюремному “куму”. Он вызвал к себе сразу всех троих. И тут выяснилось, что я и эти двое составляем некую конструкцию, “куму” никак неподведомственную. Она называлась “оперативным сопровождением”. И, как видно, оперативное сопровождение будет оперативно сопровождать меня всю жизнь. Но, на этот раз я всё-таки, добился одиночной камеры.. А приговор мой был неимоверно глуп.. Кoстанайский адвокат, которого взяла для меня жена, добился того, что Председатель Верховного суда Казахстана его опротестовал. Лагерный «кум» предупредил, что по настоянию КГБ протест будет отклонён. В точности так и вышло.

СИВЧУК. Что теперь делать? Правда, сама себя утверждающая, не найдена. Линию, отделяющую дозволенное от недозволенного продвигать с намереньем расширить область дозволенного не приходится. Отношение к себе и к людям тоже не проблема. Так каков же ваш четвёртый принцип? У нас пока три буквы П, Л, О. А последняя – Д?

АВТОР. Верно. Последний принцип – Допустимость. В итоге получается ПЛОД. Это мой лично Выращенный ПЛОД, а ДОПУСТИМАСТЬ – нравственный императив.

РЕЖИССЁР. На сегодня всё. Завтра продолжим

КОНЕЦ Антипьесы №4

Антипьеса №5 – ДЕНЬ ПЯТЫЙ.

Действующие лица и персонажи антипьесы те же

(На сцене режиссёр и автор).

РЕЖИССЁР. Сегодня я хотел бы распросить вас о лагере.

АВТОР. А вам зачем? Туда у вас что, предполагается гастрольная поездка?

РЕЖИССЁР. Да, предполагается. Но, скажите, почему у Галича Колыма - милый край?

АВТОР. А потому, что лагерь – это такое большое, спортивное многоборье во всех видах садизма и лицемерия. Для того, кто его успешно прошёл, лагерь – это милый край! И хотя “до сих пор в ушах шмона гам”, но ведь “и зубы есть у меня”. Галич нашёл удачный образ лагеря в песне “Королева”. Королева зека – белая вошь. Помните? “Когда-нибудь все, кто придёт назад и кто не придёт назад, мы в честь Её устроим парад - и это будет ПАРАД! … Её Величества Белой Вши подданные пройдут! Подданные всех времён! А это может любой дурак по заду хлестнуть ремнём или палить в безоружных всласть!” Поэзия Галича исключительно точна. В ней нет тайны. И наша антижизнь требует именно такую поэзию, где зэковская луна светит как лагерный номер. Но я сам люблю стихи Булата Окуджавы. Потому как в настоящей поэзии, как и в настоящей жизни, должна обязательно существовать какая-то тайна.

РЕЖИССЁР. Ну а как с едой в лагере? Вас, по крайней мере, не морили голодом?

АВТОР. Как вам сказать… Однажды, уже на строгом режиме, где условия лучше, вызывает опер. “В Рейкьявике, - говорит он, - встречаются Горбачёв с Рейганом. И получен запрос: нет ли у вас каких жалоб? Довольны ли вы питанием? А мы оба знаем “ассортимент” нашей столовой. Поэтому происходит то, что у нас называют “обменом мнениями”: вы приходите к начальству со своим мнением, а уходите с его мнением. Итак, учитывая ситуацию здесь и в Рейкьявике, я говорю: “Три раза в день одна и та же каша с каким-то лиловым маслом. Изжоги нет. Значит, и жалоб нет”.

РЕЖИССЁР. Да. Ваша жена говорила, что, увидев на свидании как вы похудели, она решила выяснить причину в бухгалтерии. Там ей назвали какую-то мизерную сумму, которая идёт на кормление каждого зека. Но вы сказали, что это чушь? Почему?

АВТОР. У вашего вопроса - сразу два ответа. Как в лагерной столовой: поскольку вы скотина - первое и второе в одной тарелке. Итак: почти всё, что предусмотрено бухгалтерией, давно разворовали, но я питался на сумму гораздо большую, чем та бухгалтерская. Спрашивается: почему? Потому что вокруг живут люди и множество предприятий. А в лагере дешёвая, голодная рабочая сила. И вот в то время, каковое официально зовётся “свободным от работы”, зеки без устали шьют шубы, рисуют чужих передовиков в чужих стенгазетах, делают слесарные и любые иные работы, и за еду сбывают через сотрудников лагеря. Я, например, с пресвитером баптистской церкви, Штефаном, сооружаю огромное надгробье для отца начальника лагеря. До того я делал контрольную по интегрированию, писал курсовую про бытиё и сознание и т. д. В результате - многие не ходят в столовую, и их каша с лиловым маслом достаётся мне. Есть ещё ларёк, где можно кое-что купить. Нелегальная валюта в лагере - чай. Им расплачиваются. Но сотрудники лагеря изымают чай на обысках у одних, чтобы расплатиться с другими. Какая еда – такая и “справедливость”. И, кстати сказать, туалеты у нас, хотя и представляли всегда ужасное зрелище, но совсем не издавали неприятных запахов. Разве что иногда одна – две злые мухи. А так как последующее мытьё рук вовсе не предусматривалось, то, надо полагать, что не только из всей выпадавшей на нашу долю пищи зековские желудки выгребали подчистую всё полезное, но даже и после нас никаким микробам и мухам ничего не оставалось.

РЕЖИССЁР. А как же администрация, она же за всё в лагере несёт ответственность?

АВТОР. Она её несёт, но как? Здесь всё -,система отношений, язык, традиции, даже все правила – формируются по вкусу большинства. Лагерь – это самый массовый криминальный орган в теле умирающего столь же криминального режима. Многое я видел сам. А кое-что рассказывали. Говорили, что когда-то расконвоированные зеки крали в городе автомашины, завозили в лагерь, где их нельзя найти, перекрашивали и продавали в бывшие наши виноградные республики. Вот однажды одного такого вора поймали. И начальству пришлось снять с лагеря всю охрану и отправить отбивать силой своего неудачливого зека. И, если бы не удалось этого сделать, десяток очень важных лиц поплатились бы высшей мерой.

РЕЖИССЁР. Вы говорили, что замполит и ещё двое пытались вам помочь?

АВТОР. Да. Но в лагере всем не хватает ума. Он там почти не используется. Например. Отряднику поручено обсудить с нами статью в газете про Штефана, который осуждён за печатанье Библии. “Штефан работает хорошо, - говорю я. - По нашим правилам это означает, что он встал на путь исправления. И тут оказывается, что наши правила ни к Штефану, ни ко мне не относятся. Выходит, мы оба встать на путь исправления не можем, то есть можем не работать хорошо?! И я не молчу! Но, если буду ставить отрядника в глупое положение, он вспомнит, что меня посадили за то, что я ставил власть в глупое положение”.

РЕЖИССЁР. Если вы не молчали, значит, и у отрядника нашлось, что ответить?

АВТОР. То, что он ответил – чистейшая демагогия. В переводе на нынешний язык это звучало бы так: “Если есть на Руси место не для дискуссии, то это лагерь общего режима, а вовсе не Государственная дума”. Другое дело если прессуют. А делается это руками членов СВП, так называемой секции внутреннего порядка. Фактически я подчиняюсь их приказам. Жаловаться на них - себе дороже. Демагогия здесь всегда проста и цинична: им верят, а тебе нет. Не случайно же всех вновь прибывших в лагерь на две недели помещают в “карантин”, где ежедневно их лупят сэвепешники, заставляя вступить в СВП, чтобы те становились злее и охотно потом лупили других.

РЕЖИССЁР. А в чём необходимость лупить и тех, и других?

АВТОР. А вы не догадываетесь? Моя жена, наверное, более догадлива. Из лагеря я шлю ей открытку, обещаю написать подробное письмо, как только будет выходной. Затем посылаю такую же открытку ещё и ещё раз. И она догадывается, что выходных в моём лагере не существует вообще. Я знал одного зека, который нашёл способ постоянно пребывать на работе. Он на работе что-то ломал, затем чинил, там же трудился, ел и спал. А в бараке, где была у него чистая постель, предпочитал не появляться. Спрашивается почему? Потому, что начальник лагеря был эффективным менеджером: своим рабам он создал условия работы более привлекательными, чем условия для их отдыха. В итоге производственный план всегда перевыполнялся. Хотя производственной необходимости в этом не было. В “карантине” меня не били. Но очень скоро возникла другая беда. Теперь я должен был всю ночь чистить картошку. А утром – работа. И когда я не выдержу, в наказание меня лишат очередного свидания. Но против их демагогии должна быть моя антидемагогия. Поэтому я требую не того, чего нельзя получить, а того, в чём нельзя отказать. Если меня считают преступником, таким же, как и все остальные, то почему мне не дают “встать на путь исправления”? Образование высшее - могу делать что-нибудь полезное. Начальство думает, а меня на некоторое время оставляют в покое. Но поскольку за границей мною интересуются, из Москвы просят лишить меня свидания с женой. Всё повторяется. И вдруг у меня возникает заступник - Вася Перкин, глава СВП. Он берет меня в свой отряд, и сразу - полное спокойствие. Неоспоримое могущество Васи изображено здесь в виде узора на огромном потолке - инкрустация из осколков битого зеркала и бутылок разного цвета – безвкусица чрезвычайно кропотливой и тончайшей работы. Всё это означает, что могущественному Васе поручено залезть ко мне в душу. Он циничный уголовник с повадками “товарища” Сталина. Впрочем вскоре ему поручат стать моим врагом.

РЕЖИССЁР. А как же те, кто собирался вам помочь?

АВТОР. Никак. Вот я в лагере общего режима. Проблема в том, что мне не дают спать, а перевестись в другой отряд не разрешают. Мастер Горелка говорил с начальником лагеря, и тот ответил вполне откровенно: “Если Альбрехта выпустить, он обязательно будет клеветать на нас”. Возмущённый Горелка считал, что меня могут убить и надо срочно обратиться в КГБ. Он воспринимал КГБ как оазис благочестия. И ни я, ни в самом КГБ не решались развеивать его заблуждения. Замполит Сафронов понимал ситуацию лучше. Он обещал поместить в лагерную тюрьму – ПКТ, но не успел. Между тем мне вдруг разрешили встать на путь исправления; и я договорился рассказать о Москве и московских театрах, хотя, вместо этого, в последний момент “предложили” сделать политинформацию, с чем я успешно справился. Тогда главным событием было избрание Горбачёва генеральным секретарём ЦК КПСС, и про него у меня было, что рассказать. Другое важное событие состояло в том, что Прокуратура переслала в лагерь жалобу моей жены о том, наша переписка конфискуются без всяких на то оснований. Это следовало из моего письма, фрагмент которого замазал цензор, и химическим путём проявила моя жена. И, наконец – третье событие. Радио “Свобода” сообщила о выдвижении меня на Нобелевскую премию, в лагере об этом узнали.

РЕЖИССЁР. Далее ясно. Вас осудят. И теперь вы в лагере строгого режима.

АВТОР. Здесь зеки с большими сроками. Работа для них - средство досрочного освобождения. Но не только работа. Хайрулин, неоднократно “встававший на путь исправления”, сказал так: “Велят тебя прессовать – будем прессовать, а не велят – не будем”. Он “прессовал” меня в лагере общего режима и за “хорошее поведение” был отпущен на волю. Но его “хорошее поведение” привело опять в лагерь. И мы снова вместе. И я тоже желаю “встать на путь исправления”. А начальник лагеря, возмущенный такой моей наглостью, отправляет меня в ШИЗО. Я жалуюсь прокурору. И тогда начальник вызывает меня к себе и сразу диктует обязательство для тайных доносчиков. Он так понимает “путь исправления”. А я пишу, что не вижу смысла что-либо делать тайно. Псевдоним мне не нужен, к делам таким я непригоден, а местный язык мне непонятен и чужд. Я – вроде как за границей. Вижу: он меня не воспринимает. Тогда, чтобы заинтересовать его, я рассказываю, как топтуны отвезли меня к моей матери, а я обещал никому про это не говорить, и потом об этом пожалел.

РЕЖИССЁР. Как же так? Вы же обещали об этом никому не говорить?

АВТОР. Представьте, он задал тот же вопрос! Разумеется, по отношению к тем, кто нас обманывает, мы должны быть честными. Но всему есть предел?! Люди следят за мной, докладывают начальству и при этом не хотят, чтобы я делал то же самое? Хранить в тайне столь уникальный идеотизм просто глупо. А ему я сказал так: не хочу, чтобы меня лишали свободы более того, что определил для меня суд.

 РЕЖИССЁР. Ну и как он это воспринял?

АВТОР. Никак. Хотя здравый смысл иногда торжествует даже здесь. Например, один зек пытался украсть мои вещи. От меня требовалось заявление. Я объясняю, что вор, в отличие от меня, может встать на путь исправления. И тогда он – мой начальник, а я – его раб. Поэтому я вынужден его простить. И такое объяснение нашло понимание.

РЕЖИССЁР. Нет, на вашем месте я бы повесился.

АВТОР. Не выйдет. Здесь за каждым моим шагом следит сто человек.

РЕЖИССЁР. Но ведь вас дома ждёт любящая, молодая жена!... Вы же её любите…?!

АВТОР. Да. Только в лагере я любил её самозабвенно. На воле мы могли бы иногда ссориться. А в лагере, когда зэки меня уверяли, что она мне изменяет, я показывал её письма и они понимали, что таких писем им никто не напишет никогда в жизни!

РЕЖИССЁР. Так какое же будущее ожидает ЛАГЕРЬ в нашей стране?

АВТОР. Если у ЛАГЕРЯ есть будущее, то его нет у нас. Представьте камеру – человек сто – не продохнёшь; их уже осудили, скоро направят в лагерь. Большенство в печали. Им нужена «стабильность», «порядок», фактически они мечтают быть обманутыми, а меньшинство уже «делает этот порядок». Bсё как на воле. А ЛАГЕРЬ у нас внутри.

РЕЖИССЁР. Почему давно? Мы же никогда не ходили в столовую строем?

АВТОР. Но к празднику мы получали в “заказах” гречку и полжизни стояли в очереди. Значит, в известном смысле, мы “немножко” ходили строем…

РЕЖИССЁР. И всё-таки прежде народ жил лучше. Я много ездил, был на Урале…

АВТОР (перебивает).

«Значит, так… На Урале в предрассветную темь

Нас ещё на вокзале оглушила метель.

И стояли пришельцы, барахлишко сгрузив,

Кулаки да лишенцы – самый первый призыв…

Значит, так… На Урале холода – не пустяк.

Города вымирали как один – под иссяк!

Нежно пальцы на горле им сводила зима…

А деревни не мёрли, но сходили с ума…»

РЕЖИССЁР. Ну и какой же вывод?

АВТОР. А он таков: при Сталине были наказаны - невиновные. Но их так много, что виновными приходится считать тех, кто не был наказан. Этот упрёк Галич адресовал и сам себе. И, когда его станут исключать из Союза писателей, Арбузов назовёт его мародером, присвоившим чужую биографию. Галич в ЛАГЕРЕ не был. Но, в песнях своих он выразил своё презрение к своему официально разрешённому творчеству, весь смысл которого, по сути заключался в том, чтобы в ЛАГЕРЕ не оказаться. Вот как он пишет: “Идут мимо нас поколения, Проходят и машут рукой. Презренье, презренье, ПРЕЗРЕНЬЕ дано нам, как НОВОЕ ЗРЕНЬЕ и ПРОПУСК В ГРЯДУЩИЙ ПОКОЙ!!!”

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, Фартович, играющий Фруктовича, просит добавить его персонажу хоть капельку героизма? Понимаете, он же прежде Ленина играл…

АВТОР. Ну, и как играл, вдохновенно? Лучше самого Ленина? Так что же он хочет?

РЕЖИССЁР. Он хочет быть талантливым учёным. Теперь многие отказники пишут воспоминания. Вот, подходящий отказник - профессор. Читайте (даёт журнал)

АВТОР. Уже читал. Но этот профессор был «выездным»! Он ездил в капстраны в командировки, и сообщал, куда следует, о своих контактах с зарубежными коллегами. Чтобы достичь такого положения требовалось пройти ряд унижений. После Сталина многое изменилось. Но не для «выездных». В итоге ему всё это опротивело, и «борьба его за репатриацию, приобрела особую прелесть». Однако жизнь в отказе требовала решения ряда проблем. И одна из них, по его мнению, сохранить здоровую психику.

РЕЖИССЁР. Сохранить психику в изоляции от общества лжи и лицемерия - проблема?

АВТОР. Да. У “выездных” это проблема. Профессор верил, что сталинские времена могут вернуться – такой у него мавзолей в голове. Нет, я и сам не герой, я не могу порицать чужую трусость. Мне только не нравится , когда она в одеждах смелости.

РЕЖИССЁР. Но наш профессор реально сыграл важную роль в еврейском движении. К нему приезжали сенаторы и конгрессмены США. От него многое зависело.

АВТОР. Да, сыграл важную роль, которую теперь сыграет Фартович. Но когда в КГБ профессору предложили не играть этой роли в обмен на обещание отпустить через год, он согласился её не играть. Хотя, если имелась причина запрещать ему отъезд, то почему она должна была исчезнуть через год? Вместо того, чтобы ему удивляться столь странному предложению КГБ, нам приходится удивляться его просьбе, чтобы это предложение оформили в письменном виде. Это как, на бланке КГБ и с печатью?

РЕЖИССЁР. Так он же боялся упустить свой шанс.

АВТОР. Но ведь никакого шанса не было? Шантаж, с которым началась эта история – яркое тому доказательство. Понятно, что, когда КГБ шантажирует, нам приходится тоже “немножко их шантажировать”. Мы “шантажируем” их своей принципиальностью, благородством и ничем больше. А ему ещё почему-то требовалась поддержка близких. Вот как он пишет: “Меня не покидало чувство, что я капитулировал перед врагом. Я старался утешить себя тем, что ничего страшного не произошло». И, действительно, ничего и не произошло: его просто обманули! А кто обманул? Неизвестно. Полагаете, Фартович его охотно сыграет этого очень умного человека?

РЕЖИССЁР. А, по мнению Фартовича, трусость вполне уважаема – она и есть проявление ума. Но если его персонажу нужна смелость он легко перевоплотиться. Он же Ленина играл… А как бы поступили на его месте профессора вы?

АВТОР. Я бы удивился: зачем мне предлагают то, что мне не выгодно? Сейчас трудно оспаривать причину отказа в выезде, поскольку она неизвестна. А через год она, вполне идиотская, будет уже известна, её легче станет оспаривать. И, наконец, весьма желательно, чтобы решение о моём отъезде было принято не как исключение, а в рамках справедливого решения, которое должно касается всех отказников. В таких делах самое лучшее - это не слишком деловой подход. Шансов уехать, как показала практика, всегда больше у тех, кого не заботит возможность их утратить. Тем более, если не держать всё это в тайне, а толково изложить на бумаге, сделать достоянием общественности. Но профессору мешал его советский опыт. И он, и сотрудник КГБ друг другу “давали понять” в то время, как требовалось “антипонимание”. Всё просто: если с вами говорят, а вы не понимаете - вас выпускают.

РЕЖИССЁР. И тогда вы были принципиально против любых контактов с КГБ?

АВТОР. Да, я в принципе против неформальных контактов с КГБ. И вовсе не потому, что тем, кого учили обману, нельзя верить. Разрешение на выезд формально в компетенции МВД. Практика, когда фактически КГБ управлял страной, формально ушла в прошлое. Она была осуждена, и нам нет смысла возрождать её в своей голове. В этом вопросе не надо быть реалистом. Но желающих уехать год от года становилось всё больше. Значит, стоит подумать, какое решение этой проблемы изобретут в КГБ? На этот раз, быть может, им потребуются не отказники, которые, “хулиганят, дерутся или безудержно хранят наркотики”, а те, кто “окажется” шпионом, государственным преступником! Я же призывал не к бдительности, а к элементарной осторожности…

РЕЖИССЁР. И вас интересовало, что ответит женщина, печатавшая вашу рукопись, человеку, которому она всецело доверяет, в ответ на его вопрос, где она взяла эту рукопись? Вы даже предлагали избегать владельцев личных автомобилей?

АВТОР. А вы находите это странным? Но в СССР владельцы автомобилей вынуждены были покупать для них ворованные запчасти. Тоже странность! И всё же “странные мои суждения” встречали понимание среди тех, кто, добиваясь выезда для себя лично, добивался также возрождения еврейской культуры в России, что может показаться тоже странным? А вот, что пишет наш профессор про своего близкого знакомого. (Читает.) "Это был обаятельный молодой мужчина, умный. Он помогал тем, кому нужна была справка для получения водительских прав. Мы пользовались его услугами, тем более, что предоставлялись они с открытой душой. Он ухитрялся устраивать нам разговоры с Израилем со своего служебного телефона или из квартир проституток, обслуживающих иностранцев». Однако потом выяснилось, что этот человек имел агентурную кличку Эрвин, и за работу с “открытой душой” он получил в итоге Орден Трудового Красного Знамени и квартиру в Москве. А честный человек благодаря ему оказался в тюрьме. На “раскаянии” “подсадного” Эрвина строилось обвинение. Впрочем этого Эрвина я знал только как владельца автомобиля.

АВТОР. Верно. Одного срочно простили, а другого сразу обвинили. Наш профессор знал и того, и другого. Он мог бы на следствии разоблачить провокацию. Но он не явился на допрос. Если бы КГБ это не устраивала, его бы доставили на допрос силой. Однако КГБ всё равно не повезло: тот, кого они арестовали, оказался человеком мужественным! А наш профессор тогда же обратился к «глубокоуважаемому» Леониду Ильичу с открытым письмом. Выдержки - в «Хронике текущих событий». Посмотрите. Он пишет, что “все жестокости, творимые злыми, тупыми исполнителями и всё это ляжет чёрными пятнами на Красное знамя и мрачными страницами в биографию Леонида Ильича”. Далее он пишет «глубокоуважаемому» Леониду Ильичу, что он тоже глубокоуважаемый. Но в трогательной своей заботе о Красном знамени он не заметил, что глубокоуважаемым был тогда другой человек, и от него многое зависело.

РЕЖИССЁР (иронично). А это лучше всех, конечно, понимали те, кто добивался возрождения еврейской культуры здесь, в России?

АВТОР. Да. Во всяком случае, один из таких людей в замечаниях к протоколу своего свидетельского допроса написал примерно так: «Я полагаю, что при закрытии дела обвиняемый прочтёт эти мои показания, и надеюсь, что они станут для него доброй вестью с воли. Я хочу, чтобы он, обвинённый в измене родины, знал, что его Родина не забыла о нём, что она молится о том, чтобы Всевышний укрепил его волю и совесть». А во время суда стоявшие на улице отказники пели «Атикву» - еврейский национальный гимн. Вокруг них рассредоточились топтуны и молча на это взирали. (Короткая пауза). Итак. Пусть Фартович придумает сам себе текст и сыграет, как хочет! А чтобы ему было при этом комфортно, загримируйте его под Ленина!

РЕЖИССЁР. Ой! Да ведь то, что накoлбасит Фартович, зритель наверняка не поймёт?!

АВТОР. А вы пошлите зрителя куда подальше! Чем дальше пошлёте – тем он больше поймёт! Когда жизнь – антижизнь, то театр – это антитеатр и зритель – антизритель… Однажды судьба свела меня с одним отказником – это был весьма преуспевающий скульптор. Официально пропагандируемый в CCCР социалистический реализм, он активно ненавидел. И именно поэтому у него всегда были заказы. Однажды ему пришлось оформлять в Министерстве обороны зал для приёма иностранных делегаций. Сидя под потолком, он вдохновенно приваривал там какие-то свои железяки. А какие-то генералы то и дело отвлекали его вопросом: “Скажите, что здесь происходит?” В результате (с позволения начальства) получался такой диалог:

- Вы Андрея Антоновича знаете? – робко спрашивал скульптор.

- Как же, конечно, знаю - отвечал генерал.

- Так вот: он просил послать вас на хуй.

И мгновенно получалось, что все всё знают и понимают. Вот так у нас на Руси.

РЕЖИССЁР. Но Cкульптор уехал - а мы здесь! Да, у нас проблемы, но всегда аншлаг!

АВТОР. У вас кружок самодеятельности в сумасшедшем доме. И аншлаг потому, что в буфете под видом чая продают самогон. У вас в основе – массажный кабинет, который держит кандидат искусствоведения – он же лётчик-испытатель нашего терпения. Вы с ним в творческом сотрудничестве. Однако скажите прежде – почему весь дальнейший текст вы выбросили? (Показывает в тексте).

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, вы же главный герой спектакля, и вдруг, ни с того ни с сего, впадаете в уныние, совершаете какие-то ошибки. Куда это годится? Общественный вкус требует, чтобы вы были остроумным, мужественным, смелым!

АВТОР. Да плевать мне на этот общественный вкус! Я не был ни тем, ни другим. И в реальности подобные требования глупы и безнравственны! Моя история – это особый жанр. Я знал: пока не стану благодарить своих судей, меня на “свободу” не выпустят. Но именно это циничное обстоятельство, а также полное разложение всей советской системы, каковое я наблюдал везде, позволяло верить в счастливый конец! К тому же ещё и повезло – научился избегать издевательств. В социалистическом соревновании - кто раньше сдохнет: я или Андроповская Советская власть – я, хоть и немножко сошёл с ума, но - победил?!! Во французском Сопротивлении, говорят, существовало правило: если попал в гестапо, надо продержаться сутки. Потом – говори, что хочешь. Диссиденты на этот счёт ничего не придумали. Может, и зря?

РЕЖИССЁР. И всё-таки объективно вы были героем.

АВТОР. Нет, я вовсе не герой и не хочу им быть. Меня держали в “пресс-хате”, и я терпел покуда мог. Следователь требовал, назвать тех, кто печатал мою рукопись, а я не хотел этого делать. Но одного человека пришлось назвать. Он вёл с КГБ двойную игру. И, как я предполагал, этот протокол мы оба не подписали. Но в нормальных обстоятельствах я никогда бы этого не сделал. Я поступил так только потому, что не спал будто целую вечность. Я не мог ни говорить, ни писать. Я уже сходил с ума. Но, повезло. Добился перевода в другую камеру, отоспался и всё пошло по-старому.

РЕЖИССЁР. Скажите, а зачем вы всё это написали?! На кого вы рассчитываете?!

АВТОР. Я рассчитывал на тех, кого, похоже, ещё нет. Все мы, в прошлом без вины виноватые, пишем мемуары про свои мучения. Для чего? Для того чтобы придать какой-то смысл бессмысленно прожитым годам.

РЕЖИССЁР. Позвольте…Вы же стали всё это писать до того, как вас посадили?

АВТОР. Да. Но годы, прожитые до того, были столь же бессмысленны. Я считал, что осуждение невиновного человека - самое страшное преступление. Но самое страшное преступление, как выяснилось, совершают тот, кто “честно работает, пользуется уважением в коллективе” и не желает знать ни про Гулаг, ни про Освенцим, кто прячет правду от себя, от своих детей… И сейчас, когда какого-то Человека осуждают безо всякой вины, кричать об этом бесполезно. Чтобы у нас на это обратили внимание, нужно что? Юмор! Нужно, чтобы получилось смешно + голая баба для привлечения внимания. Понимаю: мой текст мало высокохудожественный! Да я же и не хотел ничего придумывать! (Из люка высовывается голая баба).

ГОЛАЯ БАБА. Говорят, Путина послал нам не иначе как Бог. Значит, его теперь, что, замочат в сартире и будут ждать пока он воскреснет? (Неожиданно гаснет свет).

РЕЖИССЁР. В чём дело? (Сердито) Где свет? Дайте кто-нибудь свет!

ШИВИЛЁВА (появляется с фонариком). Нас предупреждали: если не заплатим...?

РЕЖИССЁР (перебивает). Так мы ведь за всё заплатили! Я сам отослал чек!

ШИВИЛЁВА. Я вчера звонила. Чек у них есть, но наш банковский счет арестован.

РЕЖИССЁР. Александр Борисович! Вы наш замполит и должны нас поддержать.

АВТОР (иронично). Как говорят в армии, рота без замполита - как деревня без дурака. А если свет отключили, то есть же ещё немеркнущий свет вашего искусства?

ДРЕФТ (Взволнованно). Я знаю: есть ещё свечи и лампы из чеховской "Чайки".

РЕЖИССЁР. Тащите эти лампы! И раздайте свечи!

(Актёры возбуждены, они зажигают свечи одну от другой. Общая суета).

АКТЁРЫ. Нужна демонстрация! Анатолий Владимирович! Вы нас возглавите. Прямо сейчас. Мы пойдём в одежде наших героев. (Актёры быстро переодеваются).

И Фартович пусть в гриме Ленина и пусть впереди с Красным знаменем!

АКТЁРЫ. Нет, Фартовича с Красным знаменем публика не воспримет. Нужна идея, овладевающая массами! Надо знамя и лозунг: “Пролетарии всех стран – извините!”

РЕЖИССЁР. Друзья, спасибо за поддержку! А вы, Александр Борисович, что скажете?!

АВТОР. Я вам скажу так: В Краснокаменске отбывал наказание Ходорковский. Зеки его уважали. А когда его этапировали в Москву, почему-то стали уважать день ото дня всё больше и больше. Все только о нём и говорили. Он превратился в символ Добра. В результате зеки сожгли лагерь. Вы говорите: нужен лозунг. Нет, нужен Человек…

РЕЖИССЁР. Ну так вы же и есть тот человек, который нам нужен! Чего же мы ждём?

АВТОР. Не знаю чего вы ждёте. Лично я жду, перерыва на рекламу? Реклама – это деньги, для нашего искусства - это решение всех проблем! (Актёры недоумевают).

РЕЖИССЁР (удивлён). И кого же, по-вашему, мы должны рекламировать?

АВТОР (показывает вниз). Тех, которые прежде стреляли, а теперь стучат. Конечно, закрытие вашего антитеатра вместе с моей антипьесой – наверняка полезный нам скандал, но давайте подождём, может, чего получше придумаем?

РЕЖИССЁР. Вы что, отказываетесь нас поддержать?! Мы же ваши единомышленники! Ведь государство приватизировалось! Те, кому мы даём взятки, абсолютно честные люди. Они вынуждены брать, чтобы делиться с теми, кто тоже с кем-то делится.

ДРЕФТ. А те, с которыми никто не делится, с которых нечего взять, что они заплатят?

АВТОР. О! Они–то, скорее всего, заплатят всем нам в тротиловом эквиваленте.

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, поймите же: без нас эту вашу антипьесу публика никогда не увидит! В ней даже нет интриги! (Снизу громко стучат.)

АВТОР. А вы узнайте: почему прежде стреляли, теперь стучат? Вот вам и интрига! А публика? Она вымирает в год по миллиону! Сотня тысяч пропадает неизвестно куда!

РЕЖИССЁР. Если, по-вашему, публика вымирает, для кого же вы всё это пишете?!

АВТОР. Для тех, кто намерен жить! Пока у нас ещё не каждого человека разрешается безо всяких оснований мучить в тюрьме, есть смысл поделиться жизненным опытом. Мой следователь, Юрий Андреевич Воробьёв, уверял: всё, что я напишу, обязательно принесут ему. Вот я пишу и для него... У всех, кто придумал мне вину, я хотел бы узнать, что им за это дали? Квартиру, должность? Пока не узнаю, у меня, у моих внуков здесь нет будущего! А если это не интересно вам, значит и у вас нет будущего! А ведь иногда я жил почти счастливо. Любил, был любимым. В антипьесе моей этого нет. Нет в ней чувств моих, нет тех, кто согревал мою душу теплом своего добра и сочувствия. Так уж получилось. Отнеситесь ко мне критически, но снисходительно.

ДРЕФТ. Александр Борисович, вот если бы вам параллельно раскрыть историю некоего мальчика Володи. Ну, вы понимаете? Он в это время делает карьеру в организации, которая вас преследует. Он усваивает ваши методы. Не вы с академиком Сахаровым - он становится главным правозащитником в стране. Ого! Тогда у вашей антипьесы будет бешеный успех... Мы могли бы с вами это сделать…

АВТОР. А зачем? Распад СССР для него - трагедия. Значит вместо старой утопии ему нужна какая-то новая. Ну и кто его сыграет, если в конце он отправится в лагерь вместо Лебедева и Ходорковского? Вы? (Пауза.) Вот именно… А ваше предложение уже реализовалось, частично. Мальчик придумал вертикаль. А люди, придумали каждого тридцать первого числа выходить и защищать Конституцию. Так и живём. Ему надо сгноить в тюрьме Ходорковского и Лебедева. А я – мечтатель! Я мечтаю, нет не о том, чтобы президент их помиловал, а о том, чтобы, скажем так, он отпустил их на три дня, всего лишь, в Норвегию для получения Нобелевской Премии Мира! (Пауза).

РЕЖИССЁР. А почему вы уверены, что мальчика Володю никто не сможет сыграть?

АВТОР. Потому, что мы ничего о нём не знаем, не знаем его планов, не знаем, чем занимается его жена, его дети? Ведь это первое семейство в стране. Да, он симпатичный, умный человек. Но его обучили вербовать людей, и, похоже, он не всех завербовал, он президент или резидент? Теперь он гарант наших прав, но прежде он работал в органах, которые их подавляли. И прежде он обязался хранить верность вовсе не тем идеалам, которые исповедует теперь. Он был атеистом, а ныне - православный. А кто и когда его крестил? А его жена? Он обвенчен? По телевиденью показывали, как он крестится. Но никто не знает, как он замаливает свои грехи? А есть ли у него, по его мнению, грехи? Да можно ли задавать ему вопросы, которые предварительно не были с ним согласованы!?

ЭПШТЕЙН. А если, он того? Шизофрения, вроде бы, профессиональное заболевание работников КГБ? А роль, которую он для себя выбрал, требует невероятных усилий! Он и летчик, и моряк, и подводник, и пожарник, и водитель, и спортсмен, и археолог и дипломат. Он понижает цены на продукты, следит за всем на свете и не ошибается никогда! Не слишком ли много ценных качеств для нормального человека?

РЕЖИССЁР. Ну и что? Сталин тоже был сумасшедший, а войну выиграли. Александр Борисович, вы человек смелый, и мы вами гордимся! Но нам-то сейчас что делать?!

АВТОР. А вы постарайтесь, чтобы я вами гордился.

РЕЖИССЁР. Но что я один могу сделать?!

АВТОР (Актёрам поочерёдно). Ну, а вы, что скажите…? А вы?

АКТЁРЫ (поочерёдно). А что я один могу сделать?

АВТОР. Но это определённо уже было в какой-то пьесе? Интересно (обращается к зрителям). А вы, зрители? Давайте тогда все мы скажем это дружно...? (Зрители очень неохотно повторяют: «А что я один могу сделать?»). Господа! Вы, как в лагере общего режима! Мавзолей в голове! Когда я сидел в тюрьме, вы фактически пребывали там же. Теперь я свободен! А вы? (Из люка высовывается голая баба).

АВТОР (Бабе). Ну, и как тебе наша антипьеса?

БАБА. Нам любая хороша, где деньги плотют!

РЕЖИССЁР. Александр Борисович, вы что, уйдёте, не оставив нам надежды?

АВТОР. Ах, вам нужна надежда?! Чудо! Если вы уверены, что чудо могу совершить только я, то извольте: вот оно! (Хлопает в ладоши и исчезает. Зажигается свет. На сцене Полицейский. Все испуганы).

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Господа, у меня в руках постановление прокуратуры. (Читает) «В связи с нарушением правил пожарной безопасности, выразившемся в использовании огнеопасных средств освещения, помещение это временно закрывается. Но, принимая во внимание исключительно полезную деятельность вашу в деле пропаганды лучших образцов русской и зарубежной классики, руководство предлагает вам новое здание. На месте старого будет построен трёхсотэтажный всемирный дворец всех искусств». Если только земля его выдержит… (Пауза) Где же ваши аплодисменты, господа? (Все зрители и актёры аплодируют. Звучит песня Окуджавы: «После дождичка небеса просторнее, Голубей вода, зеленее медь...»)

ЭПШТЕЙН. Так ведь мент фальшивый!?

РЕЖИССЁР. А для нас он настоящий! Прокуратура разберётся.…

ЭПШТЕЙН. Конечно! Они же вам орден Ленина продали...

ДРЕФТ. Да Рехт же стукач, неужели неясно?!

КОНЕЦ


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1382




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer1/Albrekht1.php - to PDF file

Комментарии:

Янкелевич
Натания, Израиль - at 2012-02-25 21:02:38 EDT
Блестящее произведение. спасибо автору. Как-то в Москве, в гостях у мрего брата, я увидел бумаги отказников, какие-то документы, протоколы, советы. Я не понимал, что это. За окном был год наверно 95-й, отказники становились как бы частью истории. Да и знал я тогда намного меньше, чем сейчас, иначе бы отнесся к бумагам внимательнее. Рассказ-пьеса напомнили это.
Успехов автору.

Aharon Moonblit
Tel Aviv, Israel - at 2012-02-25 17:49:24 EDT
Читал несколько раз и смеялся до слез.
А затем забросил эту пьесу в Facebook со следующим комментарием: «Этот человек научил десятки тысяч "советских" людей (демократов и отказников) разговаривать с представителями власти, основываясь не столько на советские и международные законы, сколько на этику в юриспруденции, здравый смысл и хорошее воспитание...»
К сожалению, народ не читает. Иные времена – иные приоритеты. Впрочем, и сам автор считает, что пьеса «про жизнь, которая не жизнь». Так что может оно и к лучшему…

Виктор Снитковский
Бостон, МА, США - at 2012-01-28 21:40:00 EDT
Пять пьес Владимира Альбрехта для меня, во-первых, ценнейший документ истории. Очень хорошо, что первоначальный вариант разбит на пять частей. Но все пьесы вместе - одно целое. Очень хорошо, что у Владимира Альбрехта сохранился порох в пороховницах. На мой взгляд, никаких правок не нужно. И для сценаристов, и для режиссеров материал вполне пригоден.
Sava
- at 2012-01-26 14:08:38 EDT
Сочинитель антипьесы должно быть облегчил душу и втиснул в ее сюжет скопившейся сарказм по теме о совковом реализме.
Получилось оригинально и занимательно.
Верно подмечено во фрагменте пьесы, что советский раб до определенного момента действительно ощущал себя свободным и счастливым. Советская идиологическая система в совершенстве владела средствами зомбирования сознания своих мало просвещенных сограждан. По этой пресловутой "свободе"многие пост советские совки до сих пор испытывают острую настольгию.

Ilya Goldovt
Boston, MA, USA - at 2012-01-16 05:34:05 EDT
Володя, замечательная пьеса. Для многих и многих людей, знакомых и воспитанных на "Как быть свидетелем", эта пьеса как продолжение. Продолжениe того театра... "для театра, который не театр, про жизнь, которая не жизнь". Спасибо Володя!
Виталий Х.
Бостон, США - at 2012-01-15 23:47:08 EDT
Дорогой Володя, поздравляю с Вашей первой публикацией в этом альманахе. Это хороший почин.