©"Заметки по еврейской истории"
январь  2012 года

Инна Иохвидович

Невозможность идентификации

Рассказы

Содержание
История семьи
Невозможность идентификации
Дважды на «Остеррайхишер-платц»

 

История семьи

И был вечер...

Новый год. Сидевшая одна за «праздничным» столом Мария Яковлевна всё вспоминала да вспоминала... Немецкие соседи по «дому для пожилых» уже спали, у них главным праздником 25 декабря было Рождество тогда и было немного шумно. 31 декабря был только большой фейерверк, да и то не в их, «пенсионерском», районе. И становилось ей то грустно, а то, будто теплело внутри, и хотелось плакать, но уже не от горести или отчаянья, а какими-то облегчающими слезами... «Вот уж, и вправду «печаль моя светла», - вытирала она глаза не уголочком носового платка, как прежде, а бумажной салфеткой, „Tempo“, (по-здешнему). Слёзы бежали неудержимо, и вот она уже сморкалась в салфетку, издавая трубные звуки и посмеивалась сама над собою. Ведь в её жизни, раздумывала она, много всякого уместилось. Да, наверное как и у многих, но тут же и подкорректировала себя, нет, не как у многих. Ведь она Маша, Мария Яковлевна Цадкина, родилась полукровкой...

Малолетней, ничего не понимавшей крохой очутилась Маша, с матерью, тоже Марией, на оккупированной гитлеровцами территории. Отец –Яков Ефимович Цадкин был в Красной Армии. Маша-маленькая сама ничего не помнила о том времени, это потом она узнала обо всём из рассказов матери. Может быть и не довелось выжить девочке – еврейке по отцу, кабы не мать – Мария Ивановна Миронова. Та была гинекологом, а помощь женщинам была нужна всегда. Война не отменила ни родов, ни абортов, ни воспалений придатков, ни бесплодия, ни... Потому видно и спаслись мать с дочерью.

Потом Маша-маленькая только содрогалась, когда мать заводила разговоры об оккупации. Да, как-то ей, уже взрослой, подвернулось в книге И.Эренбурга «Люди, годы, жизнь» одно повествование о женщине-еврейке, тоже с дочерью, и тоже гинекологе, на Украине, немцами захваченной. Эту женщину с дочерью, как и когда-то и их с матерью, прятали женщины. И как ту врача-гинеколога эти женщины уговорили принять роды у жены старосты, смерть угрожала и роженице, и ребёнку. Врач, хоть и колебалась, но согласилась. Спасла и мать, и дитя. Староста же и выдал её эсесовцам. Местные женщины, которой были обязаны ей своим здоровьем, а многие и жизнью решили спасти хотя бы её малолетнюю дочку. Женщина- врач поначалу было согласилась на это, но после отказалась, сказав, что «лучше пусть погибнет со мною, чем жить с вами!» Маша-маленькая была потрясена схожестью и, одновременно, несхожестью их судеб. Матери она не рассказала ничего, только в том, как прижималась к ней, было столько благодарной нежности, что Маша-большая удивлённо приподнимала брови, словно спрашивала: «Что случилось?»

Отец – Яков Ефимович Цадкин – артиллерист на фронте, на гражданке был, как позже и его дочь – учителем русского языка и литературы. Семья представлялась типичной, как для разночинной интеллигенции царской России, так и для новой советской интеллигенции – врач и учитель.

Для Якова Ефимовича русский язык, а тем паче – русская литература были самой наиглавнейшей жизненной ценностью. Бывало говорил он своей жене: «Ты ж мне поначалу понравилась тем, что была полной тёзкой Машеньке Мироновой - «Капитанской дочке». Она - моя любимая героиня, а ты моя – Машенька!» О себе он говорил: «Я состою  п р и  русской литературе!» Был он добродушен и никогда не обижался на школьные, подчас и не невинные, шалости. «Не ведают, что творят», - махал он рукой. У него, как и у многих советских интеллигентов, были, и не единожды, неприятности с менявшей время от времени своё название, организацией, которую по-народному называли: Органы.

Всё началось с 1948 года во время компании по «разгрому» группы театральных критиков.

Его вызвали в кабинет директора школы, где сидел, не запомнившийся, Некто (по выражению директора). Якова Ефимовича спрашивали, а ему, хоть и не хотелось, но пришлось отвечать. Его поразила длительность и дотошность беседы, что больше походила на допрос! Некто вопросил, словно они находились в зале суда.

- Назовите вашу фамилию, имя, отчество, дату и место рождения!

- Разве вы не знаете?

- Отвечайте, когда вас спрашивают!

- Цадкин Яков Ефимович, уроженец Витебска, 1910 года рождения

- Вот вас характеризуют, как человека преданного русскому языку и литературе. Но ваша фамилия – Цадкин, странная, надо сказать, фамилия?!

- Почему же, в Витебске были ещё Цадкины. Скульптор- Осип Цадкин, мой земляк.

- Но вы же, - перебил его Некто, - простите за выражение - е в р е й!

- Конечно, - я русский еврей! И ещё, в этом словосочетании неизвестно, что более важно – существительное е в р е й, или прилагательное - р у с с к и й! Тому нечем было возразить.

После войны семья Цадкиных-Мироновых продолжала проживать в Белгороде, сначала городе областного подчинения Харьковской области, а с 1954 года –областного центра Российской Федерации. На эти перемены мало кто тогда обратил внимание, ведь жили-то в Советском Союзе.

Правда неувязка вышла с паспортом у Маши-маленькой. Мать решительно настояла, чтобы в графе «национальность» стояло: «русская». Она была неумолима: «Яша, ты не знаешь, чего я в оккупацию натерпелась! Как нам пришлось! Чудом выжили!» После этого муж виновато притих. Но когда речь зашла и о перемене фамилии тут уж воспротивилась Маша-маленькая. Она заявила: «Это моя фамилия, я к ней и привыкла, и не хочу другой!» Она говорила это искренне, потому что хотела поддержать отца, который казался ей «без вины виноватым».

В 1957 году пришла пора Маше-маленькой в институт поступать. И Маша решила ехать в Харьков, поступать на филфак университета, по отцовской стезе пойти.

Харьков – большой студенческий, а в то лето Московского Международного фестиваля молодёжи и студентов особенно праздничный город, поразил Машу, особенно после провинциального Белгорода.

В приёмной комиссии университета седая женщина, сначала посмотрела её заявление и аттестат зрелости. Потом взяла паспорт, и тихо, склонив голову и не глядя в глаза, произнесла: «Деточка! Не каждый в твой паспорт смотреть будет! Кто ты, да что ты! Неси-ка ты документы в пединститут». Маша почему-то сразу поверила ей, но всё равно попыталась что-то объяснить. Женщина молча, показала ей ручкой на фамилию. Маша с горечью пошутила: «Моя фамилия, наверное, зашифрованная!» Она посмотрела в лицо этой странной женщины, а та, словно зная о чём-то, известном им двоим, прикрыла веки.

Документы Маша подала в пединститут. Но и там с нею тоже история, почти удивительная, приключилась.

Экзамены Маша сдала один на «хорошо», и два на «отлично», оценки по последнему, по сочинению, не объявлялись, вывешивался только список написавших на «неуд». Среди двоечников не обнаружив своей фамилии, Маша успокоилась. Ведь, если бы даже у неё была «тройка», а такого быть просто не могло, то у неё уже был проходной балл. Она и родителям в Белгород позвонила, мол всё хорошо, должна быть зачислена. Счастливая, почувствовала себя студенткой!

Но в списке студентов-первокурсников её не оказалось?! Она снова и снова перечитывала список, авось не соблюли алфавит, или где-то пропустили... В который уже раз пробегала она глазами лист. И вдруг заметила какое-то знакомое имя - Виктория Попова. Где она уже видела его? Чтобы отвлечься от собственной беды Машенька зачем-то пыталась припомнить что-то про неизвестную ей Вику Попову. И вспомнила?! Точно, эта фамилия и имя стояли в списке написавших сочинение на «двойку»?! Как это? Почему это? Ответа не было...

Дома несколько дней она не могла разговаривать ни с отцом, ни с матерью, как приступала к рассказу , так начинал предательски дрожать подбородок и она заливалась слезами. Но пришлось всё-таки рассказать обескураженным родителям про всё, и про Викторию Попову, невесть как попавшую в списки, тоже. Отец рвался ехать в Харьков, скандалить с приёмной комиссией. Но решено было, что поедет мать вместе с Машей.

Маша-старшая, Марья Ивановна Миронова, как и её полная тёзка – «Капитанская дочка», обратившаяся к самой императрице, пошла прямиком к ректору. И, к радости Маши-маленькой, дело было улажено. Так Мария Яковлевна Цадкина стала студенткой-филологичкой.

Вскорости и Машины родители, обменяв белгородскую квартиру, переехали на жительство в Харьков.

На третьем курсе Маша вышла замуж за Мишу, тоже студента пединститута, только учился он на физмате. Миша был родом из соседней Полтавы, и родители его говорили на украинском языке, «на мовi».

«Вот сейчас у нас совершенно интернациональная семья», - говорил Яков Ефимович, радуясь счастью дочери.

Получив дипломы пошли и Маша с Мишей в школу работать, она – словесницей, он – физиком. Жили обе семьи, и пожилых, и молодых в одной квартире, да и не просто в ладу между собою, а даже как-то и весело. Всё им было хорошо, а то, что у молодых детей не было, так Яков Ефимович утешал дочку с зятем, «Мишмаша», как он их прозвал: «Видно в школу вы для того и посланы, чтобы других детей учить».

Но вот и «перестройке» конец пришёл, и в один, совсем и не прекрасный день все они, и «МишМаш», и Мария Миронова и старый Цадкин вдруг стали гражданами независимой Украины. Они этого как-то бы и не заметили, если бы не началась тотальная «украинизация», а школа это ощутила первой. К счастью, старый Цадкин был уже на пенсии, он бы первый этого не смог бы перенести.

Даже в школах с преподаванием на русском языке резко сократили количество часов преподавания русского и литературы, что тут же сказалось на Машиной нагрузке, и естественно, на зарплате. Мишину же школу сделали с преподаванием на украинском языке, и ему пришлось физику преподавать на «мовi». Он, прекрасно знающий свою рiдну мову, возмущался. «Ты понимаешь, - говорил он жене,- это прекрасный певучий язык. Я люблю говорить на нём, петь песни, думать наконец. Но не выработано было на нём специальной лексики, достойной предмета терминологии, чтобы преподавать физику. Надо всё сначала выработать, а потом уже преподавать». Маша отмалчивалась. Ей самой было всё сложней на любимой работе, а кроме того, переживала она за внезапно притихшего отца.

Со старым же Цалкиным произошёл случай (наверное несчастный случай!?)

Как-то он увидел на стене дома, неподалёку, призыв, написанный печатными буквами: «Любiть Рiдну мову!» И остановился, словно о чём-то раздумывал. Рядом с ним, неведомо откуда очутился мужчина, тоже пожилой, с «опереточными» (на взгляд Якова Ефимовича) вислыми усами. Он-то и завёл разговор. Речь его Яков Ефимович охарактеризовал для себя, как суржик.

- Чого ж вы дивытесь, що досi прочитати не можете?

- Почему, - ответил Яков Ефимович, - просто раздумываю.

- Чо-о-го? – недоумённо протянул тот.

- Странный призыв - любить родной язык. Это ведь как бы само собой разумеется. Ты говоришь на нём, значит любишь.

- Эге ж! Вы оце як були провiдниками русифiкацii, такими i залишилися.

- Что вы имеете в виду, - осторожно, предчувствуя подвох, спросил Цадкин.

- Нiчого незвичайного, вы ж iмперськi лакеi, тому ж росiйську, москальську лайку розповсюджуете.

Цадкин чуть не задохнулся, когда услышал, как его любимый, почти священный, язык обозвали «бранным», «языком оскорблений»...

- Да как у вас только язык поворачивается такое говорить, - только и смог вымолвить он.

- А шо такого, вы евреi, хоча треба мовити жиды, вы усi за москальську лайку, за мову мата. Та ваша хвалена русская литература - дура, - сплюнул тот, - гидко казати, ця литература створена iнородцями, вiд арапа Пушкина та шотландця Лерма, Лермонтова, до нiмця Блока та нiмкенi Цветаевой, та жидiв Пастернака з Мандельштамом, вот вам це все...

Он говорил что-то ещё, но Цадкин уже физически не смог услышать его...

Домой его привели какие-то люди, тщетно пытавшиеся вызвать по телефону-автомату «Скорую» (стариков в «незалежнiй» уже не приезжали спасать).

На следующий день обнаружил Цадкин в нагрудном кармане своего пиджака листовку. На ней был изброжен осклабившийся, с наполовину выбитыми зубами, пьяный мужик в кепке. Над его изображением было написано: «Пам’ятай! В Рассеi матом не ругаются... На ньом там разгАваривают. Матюки перетворюють Тебе в Москаля». В ужасе он показал листовку только дочери.

Боже! - пробормотала Маша-маленькая, - в третьем рейхе так рисовали евреев!

После того случая Яков Ефимович из дому больше не выходил. Только уговорил жену на отъезд. Она стала хлопотать о переезде на постоянное место жительства в Россию, в Белгороде ещё жили её родственники.

Целыми днями старый Цадкин был погружён в горестные раздумья о неправильности когда-то сделанного им шага – переезда из Белгорода в Харьков.

- Но кто ж мог знать, - иногда о шептал он себе.

Угас он тихо.

- Преставился, - говорила его вдова. Она также незаметно-тихо сошла в могилу вслед за ним. Сердечники, не смогли они к новой жизни приспособиться.

Остались Миша с Машей, «МишМаш», по-отцовски, одни. Миша преподавал на мовi да часто в объяснениях сбивался на русский. Ежедневно нервничал, доказывая начальству, что украинский, дескать не язык науки. И, конечно же, ему начальство ставило «на вид», что он хоть и украинец, но не «щирый», т.е. «не нацiонально свiдомый» да и жена у него, мало того, что «украинка еврейсько-росiйського походження (происхождения)» так ещё и преподаёт русский язык и литературу. Хоть к тому времени, из-за почти полного «изгнания» русского из программы, Маша работала педагогом в «группе продлённого дня».

«Оранжевая революция» ужесточила гонения на русский язык.

- Какое счастье, что папа до этого не дожил, - подумала Маша, когда услыхала о запрете для учителей говорить и на перемене на русском.

Правда, для Миши это оказалось роковым. У него случился, (он тоже оказался сердечником), обширный инфаркт. В какой-то момент он даже потерял сознание. Но, когда очнулся, то первые его слова были: «Уезжать нужно, необходимо». Маше припомнился старый анекдот и она невесело пошутила: «Двое евреев разговаривают, подходит третий и говорит: «Не знаю, о чем тут у вас разговор, но ехать надо».

И начались Машины мытарства, из одной чиновничьей двери да в другую, подношения, подарки, взятки во всех присутственных местах...

За полгода до отъезда у Миши случился второй, доконавший его, инфаркт. Из «МишМаша» осталась одна Маша.

Уехавшая Маша, одинокой жила и здесь. Этот переезд, наверняка, был последней в её жизни нелепостью, считала она. Это ж надо было только додуматься, укоряла она себя: уроженка России, отец - еврей, мать – русская, гражданка Украины, проживает в Федеративной республике Германия...» Что, неприкаянная, делает она здесь? И что осталось ей, кроме воспоминаний? Да ещё русского языка, на котором она и думала и говорила сама с собой...

Вот и сегодня в, канун Нового года, она сказала:

- До следующего Нового года скорей всего и не доживу...

И ей припомнилась та листовка, что оказалась в отцовских руках в тот страшный день, про «Матюки, якi перетворюють Тебе на Москаля» и внезапно, она, совсем и не пуристка, но нетерпящая матерщины, (она воспринимала это, как собственное оскорбление), она, даже на сленге, ни слова за жизнь не сказавшая, неожиданно громко произнесла:

- А хули нам!

***

Невозможность идентификации

Надо жить - не надо вспоминать

Чтобы больно не было опять

Раиса Блох

Катя снова всю ночь проворочалась с боку на бок, но уснуть так и не смогла. С подушкой, без подушки ли – голова продолжала кружиться, да к тому ж ещё и болела. Вспоминалась покойная мать и фраза, которую та часто повторяла в рифму: «Самое сладкое в этой жизни – сон, что есть лучше и слаще, чем он».

Смысл этих слов Катя по-настоящему поняла, переехав на житьё в Германию. И в самом деле, трясина сна освобождала от одиночества и чужести, от мыслей о бессмысленности жизни в этом неправдоподобно красивом немецком городе, от муки произносить незнакомые, пугающие слова на подчас зловеще звучащем языке, от невозможности искренне улыбнуться в ответ на улыбку какой-нибудь пожилой немки, без того, чтобы в голове не возникло: «Кем она была она т о г д а?»

Может быть ей и не думалось бы об этом, да как-то раз в трамвае, давно, ещё по приезде... Ехала куда-то с соотечественницей, тоже из бывшего Союза. Вместе с ними в вагоне оказалась большая группа улыбающихся и смеющихся, с виду совсем ещё бравых, немецких пенсионеров. И вдруг Катина знакомая, тоже пожилая, наверное, ровесница этих немцев, произнесла: «Нет, Катя, вы только поглядите, как они заразительно смеются!» Катя кивнула головой, а женщина продолжала: «Это постаревшие гитлерюгендовцы едут на экскурсию». Кате показалось, что ей влепили оглушающую, до звона в ушах, затрещину. «Ну, и что, что члены гитлерюгенда, у нас тоже все прошли через Страну Пионерию», - утешала она тогда себя.

И вот сегодня ей, потерявшей из-за своих головокружений последнее своё прибежище - ночное бегство от этой жизни в страну снов - должны были с утра сделать магниторезонансную томографию. Этого обследования, как говорили, тяжёлого и сверхдорогого, Катя дожидалась уже три недели.

В амбулатории радиологической клиники Катя подошла к барьеру, за которым сидели девушки-регистраторши и протянула им направление на обследование и карточку медицинской страховки. Карточка была новенькой, а Катина фотография на ней была старой, сделанной ещё во времена Советского Союза. На снимке Катя вышла хорошо, взгляд задумчивых глаз не был ещё болезненным, не было в нём нынешнего, жертвенного оттенка.

Девушка в белом халате долго переводила взгляд своих водянисто-светлых глаз с Катиной фотографии на карточке больничной кассы на саму Катю.

- Это кто? – наконец спросила, показывая на фото.

- Как кто? Я!

- Нет! Это другая, совершенно другая женщина, - утверждающе проговорила регистраторша.

- Как это другая, - оторопела Катя, - я ко всем врачам хожу с этой карточкой, и у меня никогда не возникало проблем.

- Да, я согласна, что женщина на фото напоминает вас, вполне возможно, что это ваша близкая родственница, дочь или племянница, но никак не вы!

- Нет, это я, - как-то упавшим голосом доказывала смущённая - Катя, словно и в самом деле была виновата, что из-за всех напавших на неё на чужбине болезней и от тоски, стала на себя непохожей.

- А как вы можете это доказать?

- Не знаю, - тихо ответила Катя, чувствуя, что напичканная лекарствами голова вот-вот снова сильно закружится.

Как бы закончив разговор с нею, молодая фрау бросила на деревянный барьер пластиковую карточку больничной кассы.

Катя машинально взяла свой документ, и тут её осенило.

- Послушайте, у меня же при себе заграничный паспорт! Вот, - и достала из сумки свой украинский документ.

С некоторой осторожностью, словно брала она в руки нечто опасное или грязное, фрау развернула паспорт, сверила его с карточкой больничной кассы, изучила шенгенскую визу с печатью «бессрочная», переводила взгляд с документа на документ, с фото на фото, и вновь стала рассматривать Катино бледное и измождённое лицо. Затем посоветовалась о чём-то с сидевшей там же за барьером коллегой. И наконец, возвратив Кате её документы, предложила пройти в комнату ожидания.

...Скрежет, звон, стук, все звуки преисподней напрочь заглушали симфоническую музыку, гремевшую в наушниках. Кате казалось, что ее голова болтается из стороны в сторону и сейчас не выдержит - отвалится. Теперь она поняла, что имели в виду, говоря о непереносимости этого обследования. Хотя, достаточно нажать кнопку - и пытка прекратится. Многие так и делали, и не доводили обследование до конца. Хотя внутренне Катя паниковала и даже металась, но лежала неподвижно, не шелохнувшись, а из глаз её катились и катились слёзы, которые невозможно было даже отереть. Нажать на кнопку, прекратить? Но знала, что не нажмёт, что пройдёт это очередное испытание до конца, даже если бы оно оказалось самим к о н ц о м. Вдруг что-то неуловимо изменилось, и она увидела, вернее, почувствовала себя стоящей с паспортом в руках...

...Она протягивала паспорт пограничникам. Они говорили по-французски. И паспорт её был с визой, разрешающей ей въезд в эту страну. В эту волшебную среди всего окружающего мрака страну, будто вышедшую из сказки, что совсем недавно она читала дочке. «Швейцария, Швейцария, прекрасная страна», - вспомнилась придуманная ею для нее, для Дорочки, песенка. Девочка, бедная, она так любила и песенку, и страну Швейцарию в которую они уедут, и в которой им, наконец-то, будет спокойно. Она прикрыла платком сухие глаза, слёзы были выплаканы ещё тогда, когда Доры не стало, просто она хотела, чтобы эти бравые, молодые пограничники не видели её глаз.

- Мадам! - обратился к ней тот, что выглядел постарше, - видите ли, мы не можем разрешить вам въезд в Швейцарию.

- Почему?

- Потому мадам Раиса Блох-Горлина, что фотография, вклеенная в ваш паспорт, не соответствует вашей внешности.

- Что? – не поняла она, но нутром уже сознавала, что конец.

- А то, - размеренно продолжал старший пограничник, а младший кивал, словно поддакивал, - что женщина на фотографии не вы, а какая-то другая женщина. – И он близко к её исхудалому лицу и подчас ничего не видящим глазам поднёс паспортную фотографию, её фотографию, снятую еще до гибели Миши в силезском лагере, куда он был интернирован как е в р е й и до смерти шестилетней Доры, дочери... Пограничник поднёс и зеркало, отразившее страдающе-старое лицо с тоскливыми тёмными глазами.

- Мадам, вы сами убедились, что фото не ваше. Мы вынуждены... - дальше она не слушала и не слышала, ей стало безразлично, всё. Передадут ли её нацистам, отправят ли в концлагерь сразу или отошлют назад, во Францию, в Дранси, где все евреи дожидаются отправки на смерть, только никто не знает, куда именно. «Наверно, это хорошо, что не узнали меня на моей же фотографии и не пустили в Швейцарию. Вскорости встречусь и с Дорочкой, и с Мишей, что мне здесь без них делать, особенно без моей девочки...»

Её, смирившуюся со всем, передали нацистам, и весь путь в закрытом кузове грузовика ей слышались строки из собственного стихотворения:

Это было, было и прошло.

Что прошло, то вьюгой замело.

Оттого так пусто и светло.

Потрясённой покинула Катя эту врачебную «практику», которая ей уже не казалась, а совершенно точно была преддверием ада - может быть одним из входов в него.

Она возвращалась домой в полупустом в этот позднеутренний час трамвае, и всё думала-думала, но понять не могла - что же это было?

Откуда пришло к ней это до оторопи реальное видение? Из другого мира, в котором она была ещё не погибшей в концлагере поэтессой Раисой Блох? А то, что её сегодня в этой немецкой амбулатории не узнали на фото, как некогда на швейцарской границе не узнали Раису Блох, и тем обрекли на смерть?

Было ли это совпадением или случайностью?

Но в точности знала она только одно: ответов ей на вопросы не дождаться во всю оставшуюся жизнь...

- Вот уж в чём Карл Маркс точно был прав, - сказала Катя вслух сама себе, - так это в том, что история повторяется дважды – сначала как трагедия, потом - как фарс.

- Was? (Что?) – спросил пожилой немец, сидевший напротив.

- Nix, nix (Ничего, ничего), - только и ответила Катя.

Дважды на «Остеррайхишер-платц»

О чём он так громко кричал? Отчего было перекошено его орущее лицо? Почему он так резко, на бегу, взмахивал руками? Для чего подбежал к ней? И изо всей силы толкнул в грудь, да так, что она упала на спину. Правда, удар об асфальт приняли на себя, ещё долго после этого болевшие, локти... Что жуткое он выкрикивал при этом?

Поднявшись, она долго смотрела вслед убегавшей долговязой фигуре, обтянутой затёртой джинсой.

- Почему? За что? – хотелось крикнуть, но она могла лишь что-то нечленораздельное прохрипеть.

Так, впервые в своей пятидесятидвухлетней жизни, она подверглась нападению, как написали бы раньше в милицейских протоколах, «неустановленного лица», причинившего ей «легкие телесные повреждения».

Произошло это на шестой месяц её иммиграции в Германию, среди бела дня на глазах у десятков людей, сидевших в своих машинах, послушно замерших на светофоре.

Она смотрела на их лица в машинах, а они отводили глаза.

Тут светофор «зазеленел», и машины, как ей показалось, с облегчением тронулись с места.

Ни с кем делиться происшедшим она не стала, ни к чему было. Она просто легла на койку, и, прислушиваясь к своему болящему, ноющему телу, стала думать об этом, неожиданно напавшем на неё парне. Почему? За что? Может быть он был обколовшимся или обкурившимся, или вовсе сумасшедшим? Глаза его с огромными зрачками, будто «съевшими» радужку, казались чёрными провалами, из которых хлестала ненависть. Ненависть к кому? Неужели к ней? Ещё издалека, на бегу он что-то кричал. Но сейчас она поняла это наверняка: когда взгляд его сфокусировался на ней, он устремил свой бег именно к ней, и фонтанирующая злоба была обращена именно на нее. Конечно, откуда было ей знать, каким было в то мгновение выражение её, с резкими чертами, лица?

Прошло чуть больше двух часов после случившегося, а она уже не помнила лица его, только абрис, что-то размытое... светлые пышные волосы. Она теперь с уверенностью не смогла бы сказать, узнает его или нет?

Недаром она невзлюбила станцию У-бана* «Остеррайхишер-платц». Она должна была каждый день приезжать туда, потому что в минутах семи ходьбы располагались ее языковые курсы. К выходу на улицу приходилось пробираться через ряды расположившихся там пьяных и наркоманов, бездомных и сумасшедших, панков с собаками без намордников, и других опустившихся молодых, подчас, даже юных, а иногда и пожилых людей. А всё потому, что неподалеку располагалась евангелическая миссия со своими социальными службами, помогавшими этим людям перетерпеть жизнь. Там происходила и выдача небольших средств, и устройство на проживание или ночлег.

Сама станция и подходы к ней были загажены нечистотами, кровью, разлитым повсюду воняюще-высыхающим дешёвым пивом.

Полиция старалась обходить это «нехорошее место», и если прибывала, то только по «вызову», чтоб тут же вызвать «скорую» (на немецкий манер - «спасателей»), когда кому-то становилось плохо от алкогольного отравления или передозировки, либо, когда случались драки и лилась кровь...

Как теперь понимала она, случилось то, чего давно боялась, о чём втайне, ужасаясь, думала... Она чувствовала себя ж е р т в о й , и, следовательно, рано или поздно э т о должно было случиться!!! Если есть жертва, то быть и палачу.

Это там, в СССР, она была среди других, в коллективном жертвоприношении Государству, а здесь оказалась и з б р а н н о й, ц е л ь ю для этого типа. Ведь навстречу ему прошли впереди неё две женщины, а он даже не обратил на них внимания. Она, и только она была нужна ему!

Но что толку было обо всём об этом до бесконечности думать и перемусоливать существенные и несущественные детали происшедшего, поделать-то ничего уже нельзя было, э т о произошло...

На курсы она больше не пошла, да и неделя всего оставалась до их окончания, и никогда больше не выходила из вагона, проезжая мимо «Остеррайхишер-платц».

А позже произошёл целый ряд событий, внесших ещё больше нескладухи в её и без того какое-то нелепое существование. Она, по обыкновению, только констатировала: «лепится нелепица»; «нелепица лепится»...

Во-первых, горжилотдел, формально придравшись, снял её сроком на два года с очереди на получение недорогого социального жилья. А во-вторых, через какое-то время после нападения, у неё, в правой груди обнаружили опухоль, злокачественную. Она даже и не удивилась, ведь он толкнул её именно в грудь, и на месте этого удара и возникло новообразование, злое новообразование. Как сказочному мальчишке Каю осколки магически-искажающего зеркала попали в сердце и глаза, так и ей зло, пройдя вовнутрь, сотворило опухоль.

Без страха пошла она под нож. От Зла, угнездившегося в ней, было необходимо избавиться.

Через год в жилотделе ей дали справку, что она не из «остронуждающихся» в жилье. Уже не удивляясь абсурду немецкой бюрократии, во многом превзошедшую как советскую, так и постсоветскую, она всё же была поражена. А на приёме в одном из жилищных кооперативов, чиновник вроде бы и внимательно прочёл её врачебный аттест (справку о приобретённых ею в Германии болезнях), начертал у себя в документе резолюцию: «Время ждать!» Она только горько усмехнулась: «Ждать чего? Конца!»

Стала она считать, что все испытания, выпавшие на её долю в немецкой облюбованной земле, посланы ей за то, что польстилась она на социальную защищённость в Германии да на мягкий климат. Нельзя было ей, видно, ехать сюда с э т а к и м лицом.

И размышляла она, как же ей отсюда уехать, как сбежать, всё равно уж куда... Да знала, что никуда уже не денется, что останется здесь, не жить-не умирать, потому что нету у неё уже сил ни для чего. Последние ушли на единственный, но такой огромный и ответственный шаг – эмиграцию в Германию. И отсюда ей рвануть уже было невозможно...

Наконец через два года и два месяца получила она из жилотдела приглашение на просмотр предлагаемой квартиры.

Смотреть её вместе с нею пришли и уроженцы Турции, Индии, Пакистана и Шри Ланки - остальные претенденты.

В пространстве крохотной квартирки её вдруг объял ужас. Огромные газовые трубы, тянущиеся вдоль белых стен, вызвали у неё несуществующие воспоминания – крематория, газовых камер, машин-душегубок, концлагерей...

- Боже, - простонала она, - это ж всё советская власть сказывается со своими фильмами, песнями, спектаклями, «Зарницами», дворовыми играми в «наших» и «немцев»...

Она понимала, что пытается вот так рационализировать причины своего ужаса в этой квартире, и знала, знала, что если придёт сюда жить, то точно сойдёт с ума!

Почти все пришедшие на просмотр иностранцы отказались от квартиры тотчас же, и присутствующий представитель жилкооператива ту же заносил их отказы в свой листок. Все они мотивировали свой отказ крошечными службами, практическим отсутствием кухни, а некоторые отказывались без объяснения причин.

И даже сквозь свой ужас она удивилась тому, что никто из них не боялся репрессивных мер со стороны жилотдела, вроде двухгодичного снятия с очереди.

Через неделю бессонницы, тревожных раздумий и невозможности как-то окончательно определиться, притащилась она в жилотдел, в самую «грозную» двести четвёртую комнату, к фрау Фах.

Глядя в пол, бормотала она о своих страхах, о том, что не сможет жить в этой квартире, что за себя в этой квартире «не ручается»... И ненавидела себя в эти мгновения, потому что хорошо представляла своё жалкое, типично ж е р т в е н н о е выражение лица и ничего не могла с собою поделать...

Со своей невозмутимо-ровной интонацией фрау Фах ответствовала, что если «кто за себя не ручается, либо собирается, к примеру, покончить жизнь самоубийством», то это её/его личное дело, к жилотделу не имеющее никакого отношения.

- Фрау Шерешевская, - как и остальные чиновники, она тоже произнесла фамилию с возмущением, граничившим с осуждением, все они были недовольны кажущейся сложностью фамилии.

Да она и не слушала фрау Фах, припомнилась вдруг недавно прочитанная старая, и совсем уж не странная история. Там, тоже многое упиралось в фамилию, «тяжёлую» фамилию. Это была история балерины Большого театра – Лидии Сфаэлло-Эванс. Случилось то в сталинские времена, балерину арестовали за то, что она вышла замуж за американца. Следователь же не мог выговорить ни одной из её фамилий, и потому настаивал на том, что у советского человека «такой» фамилии быть не может.

«По сути это стало, кроме американца-мужа, еще одним обвинением!» - подумалось ей.

Она заставила себя вновь вслушаться во всё, сбегавшее с губ-полосочек фрау Фах. Сотрудница жилотдела с какой-то брезгливостью повторив фамилию сказала, что «сотрёт» эту фамилию из списка очередников, что она её «растворит». Она переводила для себя речь фрау Фах дословно, не думая о фигуральности выражений и не особо вдумываясь в смысл...

В вагоне У-бана рухнула на первое же пустовавшее сиденье. Опустошённой бессмысленно сидела она, пока чей-то взгляд не заставил её поднять глаза.

Он, этот молодой парень смотрел немигающе-тускло, неотрывно и пугающе .И она почувствовала как от страха меняется её лицо, приобретая ненавистное выражение покорности. Она попыталась что-то сделать с ним, со своим лицом, как-то переиначить, но оно стало непослушным, будто и не ей принадлежащим . А на сидении напротив толкались двое подростков, чему-то веселясь, и то и дело взрываясь смехом...

- Нужно бежать, бежать пока не поздно!- беззвучно прохрипела она себе. И тут же механический «голос» объявил остановку: «Остеррахйшер-платц». Она метнулась к двери, как услыхала за спиной тонкий, почти ещё детский голосок одного из подростков: «Хенде хох!»

Она знала, что не к ней обращён этот приказ, что это их игра, но ничего не смогла с собой поделать, зная, что уже не справляется не только со своим лицом, но потеряла власть и над телом, подняла руки вверх...



* У-бан (U-Bahn) - метро по-немецки.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1236




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer1/Iochvidovich1.php - to PDF file

Комментарии:

Evrey Razumniy
USA - at 2012-03-20 20:33:27 EDT
Извините зa прямoту, нo нaдo быть не в свoём уме, чтoбы евреям переселиться в Гермaнию? Винить некoгo... вaш выбoр сделaн!
Aleksandr
Atlanta, GA, USA - at 2012-03-20 20:19:49 EDT
Blestatelno!
Sava
- at 2012-01-23 19:48:02 EDT
Сюжеты рассказов вполне могут соответствовать реальным событиям. Одна из подобных историй была рассказана мне родственницей из Германии
Националистические настроения на Украине, как и в прочих бывших Советских республиках,обретших независимость, явление естественное. Жители не коренной нации, в разной мере, подвергаются там дискриминации.Их стремление переселиться в среду обитания своих соплеменников понятно
Но психологически очень трудно понять устремление многих евреев поселиться в Германии.Особенно пожилых и старых евреев, переживших большевистский и нацистский геноцид, не говоря о переживших Холокост и многих других, случайно уцелевших в войне. Следуя за своими детьми, не обремененными психологическими комплексами своих отцов, многие из них НЕ СМОГУТ ПОЛНОСТЬЮ ОСВОБОДИТЬСЯ ОТ ОЩУЩЕНИЙ НАСТОРОЖЕННОСТИ И ПОТЕНЦИАЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ РЕЦИДИВОВ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО.

Michael
NYC, NY, usa - at 2012-01-23 06:03:44 EDT
Belgorod ne byl Ukrainoy.
Pahan@bratva.ru
- at 2012-01-20 13:28:03 EDT
Хотелось бы пожелать героине этой истории поскорее пройти "зону нижних облаков" в эмиграции, под которой подразумеваются ведомства и процедуры по приёму и интеграции, шпрахкурсы и "помощники в поиске жилья" итп. Героине советуется обзавестись знакомыми вне ведомств и социально-апщинных кружков, уйти от волн и волнорезов эмиграции, излучающим массу непонимания, реваншизма, негатива и мотивации самореализоватъся за счёт слабых. Если позволит язык, быть может героиня найдёт хороших людей не только среди русскоязычных, но немцев, либо испанцев, турков, итальянцев или еще кого- там где героиня рассказа не ждёт- может встретить понимание. Не сосредотачивается на заезженных сегментах и шлюзах.
Инстанцию под вывеской еврейских организаций - же не рекомендую. Слишком заезжено, слишком много склочности , слишком велик риск встретить там образ швейцарских пограничников, описанных секретуток кранкенкасс, фрау Фах или юденратников, а такие впечатления могут быть еще более болезнены после всего. Собственно говоря именно эти структуранты и пригревшиеся прямо или чуть коственно оставили нарицательную героиню годами ходить по квартирам с трубами и наедине со своими трагедиями. Лучше минимизировать контакт с конторками и тусовками, греющими ручёнки на понаехавших и не ходите к тем врачам и вообще в те сервисы, которые они советуют, а так же не имейте по возможности дело с теми, кто с этими инстанциями завязан и пригрет.
Есть масса интересных мероприятий, лекций в том числе на еврейскую тему не от социально-интегрейских конторок, а от города. Например - там на лекциях можно встретить людей интересующихся и понимающих.
Бывать по-возможности в бассейне с кем-то, парках, зоопарке, зайти в турецкий ресторан...
Понятно что пожилым людям сложнее даётся язык. Но со временем героиня освоится - и избавится от гравитации "Остеррахйшер-платца".

Инна Иохвидович
Штутгарт, ФРГ - at 2012-01-20 11:10:12 EDT
Спасибо читателям!Для меня очень важна обратная связь.А то, что Вы не только прочли, но и оставили свой отзыв,так для меня это просто праздник.Прочитав отзыв г-на Бориса Альтшулера, захотелось сказать ему,что я "автор трагический"(как это подметил редактор одного литературного журнала), таково моё мироощущение.Да ещё, Катастрофой "пришибленная".Да и вообще всею нерадостной историей еврейства, духовной трагедией русского еврейства...Так что мне не помогут рекомендации типа, "идти к людям, в общину, на природу" и т.д. Однако я благодарна за Вашу заботу о моём душевном здоровье, но советы уважаемого мною В.Е.Кагана мне тоже помочь не могут. Если человек бодр, счастлив, самодостаточен и т.д. он же писать не будет дорогой мой г-н Б.Альтшулер!
Старый одессит
Одесса, Украина - at 2012-01-17 16:32:22 EDT
Хорошая русская проза.
Борис Э.Альтшулер
Берлин, - at 2012-01-17 14:00:41 EDT
Прекрасные рассказы, крик травматизированой души.
Хочется надеятся, что со временем Вы избавитесь от своих демонов и появится что-то иное, более мажорное.
Тут уж по части ВЕКа дать Вам хороший совет. Не затворяйтесь дома, идите в общину, в синагогу и старйтесь чаще быть среди людей.