©"Заметки по еврейской истории"
январь 2015 года

Владимир Крастошевский

Владимир Крастошевский

Рассказ выжившего в Холокосте


Есть человек, о котором мне давно хотелось рассказать. Я с ним несколько раз в неделю встречаюсь в синагоге. Ему недавно исполнилось 90 лет, он прошел ад немецких концентрационных лагерей, и ему повезло выжить. На его кисти – вытатуирован номер, знак, которым нацисты метили узников как скот. Моррис Шенбергер – его имя, он, несмотря на возраст и болячки, полон доброй жизненной силы. Окружающие отвечают ему таким же теплом и относятся к нему с огромным уважение и, я бы сказал, нежностью. Расшифровывая магнитофонную запись разговора с Моррисом, я старался сохранить его живой рассказ, почти не вмешиваясь своей редакторской правкой.

Владимир Крастошевский

Я родился в Чехословакии, в селе Сухи Закарпатской области. Мой отец был фермером, он обрабатывал поля. У нас была большая семья, нас у отца было три сына и шесть дочек. Все мы помогали отцу в работе.

Мой старший брат Герман отслужил в чехословацкой армии. В 1940 году стало известно, что Германия начала агрессивную политику против соседних европейских стран. В 1939 году Германия оккупировала Польшу. В это же время союзник Германии - Венгрия отобрала у Чехословакии Закарпатье; так моя семья оказалась на территории, захваченной Венгрией. Германия начала преследовать евреев еще в 1939 году, но в тех местах, где я жил, это началось годом позже. Власти объявили, что все евреи должны зарегистрироваться в полиции. Чтобы выйти из дому и пойти куда-то, еврею нужно было брать пропуск-разрешение в местной полиции. Потом полицаи стали ходить по еврейским семьям и издеваться над людьми. Моего отца избили несколько раз, отрезали бороду ножницами.

Однажды, когда мы с младшим братом пришли, как обычно, в школу, нас встретил на пороге директор и сказал, что с этого дня нам запрещено посещать занятия, но мы должны приходить в школу, чтобы заниматься уборкой.

Мы продолжали пока работать вместе с отцом на ферме, готовили корм для скота на зиму. У отца были лошади, коровы, домашняя птица. Но в один прекрасный день приехали венгерские солдаты, забрали у отца лошадей и двух коров из трех. Это был уже 1942 год. Хозяйство наше было разрушено, уже стало тяжело прокормиться тем, что нам было оставлено.

В это время венгры стали рубить наш прекрасный буковый лес, который рос вокруг поселка, и отправлять его по железной дороге в Венгрию. Можно было немного заработать на перевозке леса, но для этого нужны были лошадь и телега, а у нас ведь все отобрали. Тогда отец купил старую лошадь, а подвода у него была. Мы с моим младшим братом рано утром отправлялись в лес, загружались дровами и везли на станцию, которая была в трех километрах от нашего дома. Так мы зарабатывали на пропитание для семьи.

Евреев стали все больше притеснять. Было приказано нашить желтую звезду на одежду. Магазины были в соседнем городке, где жили 45 еврейских семей, и была синагога. Отец иногда отправлял меня закупить продукты, например, на шаббат. Я становился в очередь – а у меня желтая звезда нашита на одежду - и меня выгоняли из очереди. «Вон отсюда, - говорили, - жид!» Я мог простоять целый день и ничего не купить. Но иногда все же удавалось купить пару буханок хлеба на семью – а уже ввели карточную систему, - и еще кое-что, что можно было купить на деньги.

В этом поселке, как я говорил, жили 45 семейств евреев, некоторые были богатые, они держали продуктовый магазин, обувный, магазин одежды. Были еще маленькие лавки и мастерские, в которых работали евреи-ремесленники, например, сапожники. Я видел, что магазины и лавки один за другим закрывались. Это значит, что полицаи забирали хозяина и его семью и расстреливали в лесу. Закрыли синагогу. Шел 43-й год.

Моя старшая сестра работала в Закарпатье, недалеко от польской границы, шеф-поваром в ресторане отеля. Она случайно услышала разговор венгерских полицейских о том, что через две недели заберут всех евреев Закарпатья. С ней работала одна женщина из Будапешта, христианка, тоже шеф-повар. Она предложила моей сестре поехать с ней к ее родителям в Будапешт, и сказала, что семья ее спрячет. И сестра уехала, даже с нами не попрощалась, потому что не было времени. Сестру спрятали в подвале, замаскировав вход. Они ее два года там держали и спасли. Сестра потом так и осталась в Венгрии.

В начале 44-го года в наш дом пришли венгерские нацисты. Они сказали, что дают нам полчаса, чтобы собрать одежду и еду на пять дней, и велели оставить дом. Нас в семье в это время было семь человек: отец, два сына и четыре дочери. Наш старший брат успел сбежать раньше, ему помог один его знакомый. Он через Италию добрался до Америки. А нас посадили на грузовик под брезентом и под конвоем привезли на железнодорожную станцию. Потом нас запихнули в специальный поезд, в котором уже было полно еврейских семей, по дороге подбирали и других евреев – и привезли в Ужгород. Там всех выгрузили и загнали на голую площадку, окруженную высоким каменным забором. Не было никакого укрытия, лишь земля и небо. Было начало марта, укрыться от холода было негде.

Старшая сестра жила в Ужгороде. Она вышла замуж за вдовца с двумя детьми. Всего в ее семье было четверо детей – два мальчика мужа от первого брака и две общих девочки. Их тоже привезли на эту же площадку, и мы сидели вместе. На территории, где мы находились, был когда-то кирпичный завод, а теперь там сделали гетто. Муж моей сестры работал когда-то на этом заводе, он был там механиком, электриком и водопроводчиком.

Продукты, которые мы смогли взять с собой, были уже на исходе. Венгерские полицаи привозили иногда грузовик картошки и высыпали на землю. Мы с братом, как и другие люди, набирали, сколько могли – семья наша была большая. Отец с собой взял керосинку – такую печку, которая работала на керосине – и мы могли картошку варить. А мужа моей сестры украинцы и венгры, которые жили в округе, знали - он многим помогал, – и они ему тайком приносили хлеб, подсолнечное масло. Мы от голода не умирали, но от холода, снега и дождя укрыться было негде. Маленьких детей сестры мы укутывали в то, что у нас было с собой.

На территории был кран с водой, а отец догадался захватить с собой ведерко. Мы набирали воду, и из ведерка умывались. Вместо туалета вырыли ров на краю, и все ходили туда – и мужчины, и женщины. Но были старики, которые не могли сами ходить, или женщины с детьми. Мы с братом помогали таким людям, приносили воду, помогали детям и немощным дойти до этого «туалета». Так мы промучились там три месяца.

Как-то в конце мая объявили, что будут нас отправлять дальше. Однажды утром открыли ворота и велели всем выходить. Мы шли пешком около часа, детей маленьких несли на руках. Привели нас к поезду с товарными вагонами и стали в эти вагоны заталкивать. Каждый вагон заполняли очень плотно, повернуться было невозможно. Нас везли около полутора суток, поезд шел через Польшу. Когда состав, наконец, остановился, и открылись двери, мы увидели человек сорок немецких солдат. Они стали хватать всех и грубо выбрасывать из вагонов. Отец, сестры, вся наша семья оказались в разных концах шеренги, в которую нас заставили построиться. Нас завели в помещение, где заключенные-парикмахеры обстригали все волосы, не только на голове, но и в других местах. Потом все проходили через бассейн с теплой, но сильно хлорированной водой, и мы кое-как обмывались – ведь не мылись три месяца.

Когда мы вышли из бассейна, нас уже ждала униформа – полосатые робы, а также нижнее белье, обувь и специальные шапки. Потом выходили на улицу, строились пятерками, и нас отправляли в бараки. В бараках стояли рядами трехъярусные голые нары, без матрацев, без подушек, без ничего. Я сел на нижние нары, сидел так всю ночь и плакал: где мои родные? Меня, наверное, утром тоже поведут на расстрел… Ночью зашли двое из заключенных и стали требовать у меня и у других людей золото: вдруг кто-то сумел припрятать. Я говорю: «Где я мог запрятать, если я голый». Я спрашиваю одного: «Куда они дели мою семью?» Он отвечает: «Посмотри вот на то большое здание, видишь, там выходит черный дым? Вот это твоя семья». Я опять заплакал.

Утром стали бить по чему-то железному, это был сигнал «строиться». Когда мы построились, конвой повел нас на большую площадь. Это был лагерь Аушвиц (Освенцим). Я забыл сказать, что, когда нас привезли поездом и выбросили из вагонов, мы увидели название лагеря и надпись: Arbeit Macht Frei («Работа делает свободным»). На площади нас построили «десятками» в группы по двести человек. Когда построили, подъехала машина, из нее вышли немецкие офицеры и стали обходить шеренги. Они осматривали каждого заключенного и, если находили людей с какими-либо пороками или инвалидов, то выгоняли из строя. На каждые 200 человек находилось таких человек 20-30. Это были первые кандидаты в крематорий.

Когда немцы уже прошли дальше, осматривать следующие группы, парень, который стоял рядом, заметил своего отца в другой группе заключенных. Этот парень стал меняться местами с рядом стоящими, пока не дошел до самого края. А я стал смотреть, может, найду кого-то из своих, и вдруг увидел своего младшего брата в той же группе, где был отец парня. Брат тоже меня увидел, и мы оба стали двигаться к краю шеренги. Улучив момент, когда немцы были далеко, парень перешел к своему отцу, а мой брат перебежал ко мне. И мы с моим братом уже не расставались.

С площади нас отправили в другой барак. Это были бывшие польские казармы. Там уже были матрацы и подушки из соломы, одеяла. Потом объявили, что привезли еду. Мы ведь не ели несколько дней. Еда была такая: кусочек хлеба, а на нем маленький квадратик маргарина. Из канистр можно было набрать горячей воды для питья.

Потом опять поступил приказ: всем выйти на улицу и построиться в одну шеренгу. Там уже стоял большой стол, и сидели четыре эсэсовца. Мы подходили по одному, и нам на левую руку наносили татуировку-номер. Потом нас опять построили и повели куда-то пешком - конвой с двух сторон. Мы шли долго, около трех часов, и вдруг видим бараки какие-то. Это был лагерь. Нашу группу в 200 человек отправляли в этот лагерь, а другие группы – в другие лагеря. Этот лагерь находился в польском городе Яворня, филиал Аушвица. Нас туда завели, а после приехали немецкие офицеры и стали спрашивать: кто ювелир? кто электрик? кто слесарь? кто сапожник? Тех, кто отозвался, отдельно построили. Потом стали спрашивать, кому меньше 20 лет? Мы с братом оказались в этой группе, молодежи набралось на целый барак. По стенкам стояли кровати, а посредине длинный стол с табуретками. Нам объявили: «С завтрашнего дня будете работать. Работа посменная. Через неделю смены будут меняться». Принесли поесть – суп и кусочек хлеба. Ложек не было, хлебали прямо из мисок.    

Утром подъем в 6 часов. Нам с братом досталась первая смена. За 5 минут нужно было встать, собраться и построиться перед бараком.

После поверки, которую провел немец, нам выдали по кусочку хлеба и кружку горячей воды, и повели на работу. Работа оказалась в угольной шахте. Нашу бригаду – человек 30 – поставили у транспортера, по которому уголь подавался на загрузку вагонов. Наша задача была убирать камни с транспортера, чтобы шел чистый уголь. Так мы работали 9 месяцев, до января 45 года.

В середине января русские войска подошли близко к Аушвиц. Немцы начали эвакуацию лагеря. В Яворне тоже был приказ приготовиться к эвакуации. 18 января нас забрали с работы и вернули в лагерь.

Был страшный холод, мороз. Нам дали по буханке хлеба и что-то типа сосиски. Но как держать это на морозе? Руки замерзают мгновенно. Брат нашел какую-то грязную куртку, оторвал рукава, и мы туда вложили наш хлеб.

Всю ночь мы шли пешком, потом целый день, еще одну ночь – без остановки, и еще один день. В третью ночь мы подошли к железнодорожной станции. Три ночи и два дня. Была одна остановка, когда случилась воздушная тревога. Мы пришли на станцию Глейвиц. Там уже стоял, ждал нас товарный поезд, и нас стали заталкивать в его вагоны. Нам с братом не повезло – попался вагон без крыши. Вагон был наполовину заполнен снегом. Нас усадили прямо на этот снег. Три немца охраны с одной стороны, три – с другой. Они приказали никому не двигаться. За малейшее передвижение – расстрел на месте. Так двух человек и убили, когда они попытались поменять позицию или встать.

Мы с братом тоже сидели на этом снегу. Был сильный мороз. Брат говорит: «Я не чувствую своих ног». Я говорю: «Я тоже. Давай что-то делать». Я сказал брату: «Щипай свои ноги везде, где только можешь достать. Все время щипай». Мы так делали 12 часов, пока поезд ехал. Когда поезд остановился – это уже была Германия, станция Веймар – из нашего вагоны выгрузили 45 умерших от холода людей. Потом мы опять шли пешком, и пришли в лагерь, где над воротами было написано: Бухенвальд и та же надпись – «Работа делает свободным». Нас заставили пробежать между двумя рядами немецких солдат. Наверное, проверяли, остались ли еще силы у узников после 3-дневной холодной и голодной поездки. Затем нас загнали в барак, на выходе поставили охрану, и три дня держали в карантине.

Потом опять загрузили в поезд и везли всю ночь. Утром мы прибыли в другой лагерь, там нас поместили в подземные бункеры, где на бетонном полу просто была набросана солома. Там мы находились целый месяц. Оттуда нас грузовиками возили на работу. Мы строили железную дорогу, таскали камни, шпалы, даже рельсы. Охраняли нас украинские полицейские, злые, обращались с нами очень плохо. Подгоняли ударами прикладов по спине.

Через месяц нас перевезли в другой лагерь, назывался Ордруф. Там мы тоже строили железную дорогу. Было еще тяжелее, чем в предыдущем лагере, шпалы приходилось носить на большое расстояние. Работали до конца апреля, и уже слышали артиллерийскую стрельбу, взрывы бомб. Американцы приближались. Немцы опять объявили эвакуацию. Когда американцы вошли в лагерь, где мы раньше были, они обнаружили, что немцы расстреляли всех, кого не успели вывезти. Несколько сотен человек.

Нас опять посадили в закрытый вагон и везли шесть дней. Два раза останавливался поезд в открытом поле, разрешали выйти на полчаса, убирали умерших. Ведь мы ехали без воды и без еды, и люди не выдерживали. Когда нас выпускали из вагонов, люди начинали есть зеленые побеги, что росли рядом с рельсами, но многие не разбирались, что можно есть, а что нельзя. Мы с братом выбирали щавель и другим показывали. Ведь мы росли в деревне и знали травы.

На седьмой день, когда поезд остановился, услышали какую-то суету снаружи, громкие разговоры. Оказалось, что международный Красный Крест перехватил наш поезд. Нас высадили, отправили в бараки. Там мы опять прошли санобработку, нас накормили, дали чистую одежду. Но я заболел брюшным тифом и был без сознания. Красный Крест имел там свой лазарет, куда меня поместили.

Это уже был конец войны. Появилась международная еврейская организация, которая составляла списки всех еврейских мальчиков и организовывала их отправку в Америку, Англию, еще куда-то. Мой брат пришел ко мне в больницу – я был в это время уже в русском госпитале - узнать, выпустят ли меня, потому что он сам записался и меня записал в транспорт на отправку. Но врач не разрешил мне выписку. Брат не знал, как ему поступить: остаться со мной или уехать. Я сказал ему: «Ты сам решай, это твоя жизнь. Если я буду жив, мы найдемся». И мы нашлись через тридцать лет, встретились в Америке.

В больнице я провел все лето, сначала лечили от тифа, потом оперировали грыжу (я надорвался, таская шпалы и рельсы) – неудачно, долго заживала. Несколько раз меня вызывали на допросы в НКВД, спрашивали, почему не сопротивлялся, когда нашу семью забирали. Как можно было сопротивляться, отвечал я, если дом окружен вооруженными солдатами?

Когда меня, наконец, выписали из больницы, то с сопровождающим отправили в Ужгород, на мою родину. Туда я приехал поездом ночью. Все деньги и одежду, что я получил от международной организации, украли в госпитале. И вот смотрю, стоит мужик с лошадью и с бричкой, ну, вроде такси. Я подошел к нему, спрашиваю: «Есть в городе организация, которая занимается людьми, вернувшимися из лагерей»? Он отвечает, что есть много таких вернувшихся, им выделили целый дом. Я попросил его подвезти меня туда, но предупредил, что у меня денег нет. Он согласился отвезти меня без денег. Когда я появился в том доме, целая толпа бросилась ко мне: надеялись, что кто-то из родных вернулся. И я действительно нашел там двух своих старших сестер. Три другие сестры погибли в концлагере.

Там в Ужгороде для молодежи, которым повезло выжить и вернуться из концлагерей, организовали профессиональное обучение. Я записался на курсы портных, а позже в Киеве окончил курсы закройщиков верхней женской одежды. Потом я переехал в Одессу и проработал там по специальности 22 года, пока с семьей не эмигрировал в Америку.

Рассказ Морриса Шенбергера записал Владимир Крастошевский

 

 

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:10
Всего посещений: 2705




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer1/Krastoshevsky1.php - to PDF file

Комментарии:

Vladimir
Philadelphia, USA, - at 2015-03-04 22:35:23 EDT
25 февраля Морриса Шенбергера на стало. Ему было 90 лет.
Акива
Кармиэл&, Израиль - at 2015-03-03 16:12:16 EDT
Эти воспоминания должны быть систематизированы и собраны в одно хранилище. Придет время и по каждому рассказу будет создан фильм.