©"Заметки по еврейской истории"
октябрь 2015 года

Владимир Тальми

Полный круг Нью-Йорк – Москва и обратно
История моей жизни

(окончание. Начало в №5-6/2015 и сл.)

Глава 6. Свобода

1955-1979

 

15 июня 1955 года я вышел из лагеря свободным человеком. Но меня не помиловали и судимости с меня не сняли, так что по советским законам того времени я не имел права селиться в пределах 101 км от больших городов. Список городов был длинным, и на первом месте, конечно, Москва.  Заполняя мои документы, лагерный чиновник спросил:

Куда вы поедете? Где будете жить?

Я вспомнил, как задолго до войны мы с папой ехали в отпуск к Черному морю, поезд сделал первую остановку в Серпухове, а на платформе был указатель “101 км”. И я сказал:

Как насчет Серпухова?

Чиновник проверил по списку и сказал:

Да, Серпухов в порядке.

Он выдал мне документы и объяснил, куда направляться. Выбор был сделан. Первым делом я сел на поезд и поехал, но не в Москву, а в Темиртау, где после лагеря поселился мой добрый друг Дмитрий Вышегородский. Его выпустили не потому, что отменили или смягчили приговор, а потому, что срок его был всего десять лет. Его арестовали за пару лет до меня, а в лагере он заработал дополнительное время через вышеупомянутую систему поощрений. После освобождения он поехал домой в Ленинград, но остаться там ему не разрешили, и он в конце концов вернулся в Темиртау, куда тюремный поезд привез нас в 1948 году. Там он повстречал девушку, на которой женился. Научился управлять экскаватором и работал на железном руднике. Мы ухитрялись поддерживать связь, и я первым делом поехал к нему.

В Темиртау, кроме Димы, поселились и другие освободившиеся ребята из нашего лагеря. Не имея возможности жить в больших городах, они осели в Темиртау, женились на местных женщинах, устроились на работу. Там были Гоша Лоскутников, которого я хорошо знал по лагерю, и Коля Мудренко, тоже лагерный приятель. Он женился на Наде Рагун, недавно вышедшей из Тельмесского женского лагеря. Мы, конечно, хорошо выпили за мое освобождение. Я остался там на пару дней, познакомился с Диминой женой Ириной, которая была беременна, и начал привыкать к жизни на свободе.

Через два дня я сел на электричку до Сталинска (ныне Новокузнецк). В поезде я натолкнулся на одного охранника из нашего лагеря. Мы узнали друг друга, и он сказал:

Отпустили? Ну, не поминай лихом.

 Я и не поминал.  Ведь парень отбывал свой срок обязательной службы в армии.

По вагону прошел кондуктор, спрашивая, не нужны ли кому билеты от Сталинска и далее. У меня были деньги, заработанные за годы лагерного труда, и я сказал: “Да, один до Москвы.”

Вскоре приехали в Сталинск, и я пересел на поезд до Москвы. Путешествие заняло около четырех дней. Я купил самый дешевый билет - в общий вагон, с жесткими полками, без дверей между отсеками, без пронумерованных мест. Полки были трехъярусные, и хотя верхний ярус предназначался для багажа, люди спали и там. Хотя мне было уже тридцать, многие мои попутчики приняли меня за студента, возвращающегося с практики. В Москве меня встречала большая толпа - мама, тетки, дядя, двоюродные братья и сестры - вся семья, с цветами и бурными приветствиями. Мои попутчики, уверен, страшно удивились масштабам встречи практиканта.

Первым, если не считать членов семьи, меня навестил друг юности Миша Зив. На следующий день он повел меня в Кремль, который совсем недавно открыли для публики. На фотографии мы стоим перед Царь-пушкой.

 

 

 

Я провел в Москве несколько дней: надо было зарегистрироваться в милиции по месту жительства.  Мое  место  жительства  было  в  Серпухове,  туда  я  и  поехал.  Мой  дядя,  Миша

Годованный, муж маминой сестры тети Маруси, занимал довольно высокое положение в министерстве сельскохозяйственного машиностроения и имел много знакомых в автомобильной и машиностроительной промышленности. Один из них был директором Серпуховского мотоциклетного завода, другой работал там же главным инженером. В прошлом они оба занимали высокие посты на Московском шарикоподшипниковом заводе, но, будучи евреями, лишились должностей в вихре антисемитской кампании конца 40-х начала 50-х годов и нашли работу в удаленном от центра Серпухове. В результате я получил работу на мотоциклетном заводе рабочим на конвейере по сборке трехколесных инвалидных автомобилей с мотоциклетным мотором.

Я снял комнату в небольшом частном доме недалеко от завода. Поначалу я на конвейере прикреплял к машинам брезентовую откидную крышу. Попутно учился водить мотоцикл и, получив водительские права, перевелся в отдел тестирования готовой продукции, что было гораздо приятнее работы на конвейере.

Как только я устроился, первым делом написал еще одно прошение о пересмотре приговора. В первом ответе, который я получил 21 декабря 1955 года, мне сообщили, что дело пересмотрено, срок заключения сокращен до семи лет, и для второго пересмотра нет оснований. Тогда я написал еще раз, подчеркнув, что я отправил 15 прошений из лагеря и каждый раз получал отказы, а на 16-й раз мой срок был сокращен. Поэтому, написал я, “ваш ответ меня не удовлетворяет, и я пишу снова”.

На выходные дни я ездил в Москву к маме. Она со дня на день ждала полной реабилитации отца, о чем ее предупредили. Наконец, в декабре 1955 года ее и других членов семей расстрелянных участников ЕАК вызвали в Верховный Суд СССР (или в Генеральную прокуратуру - точно не помню), где вручили свидетельства о реабилитации. Вскоре маму поставили на очередь на получение жилплощади. На одного жильца отдельная квартира не полагалась, только комната в коммуналке. А тем временем она жила у сестер - Маруси, Веры и Ани, или у брата Миши.

Обосновавшись в Серпухове, я начал разыскивать старых знакомых и встречаться с ними во время воскресных наездов в Москву. Я уже говорил, что первым был мой друг детства Миша Зив. Я так же нашел сокурсника по ВИИЯКА Юрия Черневского и его жену Майю Круть, мою берлинскую коллегу Лизу Стенину, лагерного товарища Жору Семенова, берлинского коллегу Альберта  Григорьянца.  Это  совпало  по  времени  с  ХХ  съездом  КПСС,  на  котором  Никита Хрущев разоблачил злодеяния Сталина. Григорьянц уже был в чине полковника. Придя к нему домой, я остолбенел, увидев на стене большой портрет Сталина, только что разоблаченного Хрущевым. Григорянц, судя по всему, испытывал к вождю прежнее почтение. Больше я с ним не встречался. Нашел я и старых одноклассников по Англо-американской школе - Марка Лурье, Джоржа Янковского и Святослава Прокофьева.

Однажды летом или осенью 56-го года в продуктовом магазине я наткнулся на Клару Стоклижскую, переводчицу с французского в Берлине. Мы, конечно, обнялись, и она пригласила меня к себе на день рождения. Там я встретился с берлинскими коллегами и друзьями Ларисой Простаковой и Валей Ершовой, а также с однокурсником по ВИИЯКА и школе армейских инженеров Александром Нолле, тоже переводчиком с французского. В гостях у Клары были капитан ВВС Борис Прозоров с женой Стеллой. Борис был славным малым и хорошим рассказчиком. Он немного говорил по-английски и по этой причине был за несколько месяцев до нашей встречи назначен штурманом в самолет, который переправлялся в Индонезию в дар от Никиты Хрущева президенту Сукарно.  Эту историю Борис рассказывал бесподобно.

В мои наезды в Москву Миша Зив брал надо мной шефство и вводил меня в кино- театральные круги. Миша познакомил меня с Аркадием Райкиным, Зиновием (Зямой) Гердтом и его женой Катей Семерджиевой, кинорежиссером Владимиром Басовым и знаменитым поэтом Михаилом Светловым, с несколькими известными композиторами, в первую очередь, с Арно Бабаджаняном, и другими.

Иногда после воскресных поездок в Москву я выходил на работу в Серпухове в вечернюю смену, с 4 часов до полуночи, так что я мог провести в Москве и часть понедельника. Это давало мне возможность наведываться в приемную Главного военного прокурора на Кировской (ныне Мясницкой)  и следить за продвижением моего последнего прошения. В один такой приход летом 1956 года меня принял полковник юридической службы со словами:

Ах,  как хорошо, что вы пришли - ваше дело как раз сейчас на контроле в нашем отделе.

Вам надо пойти туда немедленно и поговорить с офицером, который им занимается.

Я немедленно пошел в этот отдел, под названием Секция особо важных дел, к подполковнику Педусу. Пройдя все проверочные посты, обычные в таких учреждениях, я,  наконец, добрался до его кабинета, постучал и вошел.

Меня зовут Владимир Тальми, - сказал я. - Меня послали к вам из приемной Главного военного прокурора.

Не успел я закончить, как он вышел из-за стола и пожал мне руку. Я понял, что все в порядке. На столе перед ним была большая папка, которую я видел в 1948 году, за день до Военного трибунала. Он листал ее и тихо ругался:

Все дело высосано из пальца... А эта сволочь, полковник Хиценко, ушел себе на приличную пенсию.Он сказал, что я буду полностью реабилитирован.

Через несколько месяцев я получил по почте короткую справку:

 

 

Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР

 

26 октября 1956 года No. 1н-01033/56

ул. Воровского д. 13 Москва

 

СПРАВКА

 

Дело Тальми, Владимира Леоновича, было рассмотрено Военной коллегией Верховного Суда СССР 20 сентября 1956 года.

Приговор Военного трибунала Советской Военной Администрации в Германии от 28 апреля 1948 года, в свете вновь обнаруженных обстоятельств, аннулирован, и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

 

Председатель

Военной Коллегии Верховного Суда СССР

Полковник юридической службы       КОСТРОМИН

  

Со справкой в руке, не теряя ни минуты, я занялся переездом в Москву. Не обошлось без осложнений с главным инженером мотоциклетного завода Клио, который помог мне на эту работу устроиться. Справку о реабилитации я получил в конце октября или начале ноября, и когда подал заявление об уходе, завод, по советской традиции, лихорадило - надо было, хоть убей, выполнить производственный план к 7 ноября. Мой главный инженер считал, что я сильно подведу коллектив, если уйду в такое горячее время, но я ответил, что ждал этого дня слишком долго.

В Москве я первым делом занялся всякими формальностями. Начал с визита в отдел кадров министерства обороны, где начальником отдела, куда я был направлен, оказался не кто иной, как полковник Яхно, мой бывший начальник факультета в Военном институте иностранных языков. С его помощью я получил официальную справку об  увольнении из армии, где время, проведенное в лагере, было записано как время пребывания на военной службе, так что я теперь был ветераном с 13-летним стажем, воевавшим на переднем крае; мне полагалась почетная отставка с выплатой двухмесячной зарплаты и пенсией в 500 руб. в месяц сроком на один год, чтобы не торопиться с поисками работы. Мой следующий визит был к московским властям с просьбой о жилплощади, положенной мне как жителю Москвы до ареста и отобранной государством. Потом я посетил ЦК КПСС с целью восстановления членства в партии. Это мне было нужно отнюдь не из идеологических соображений, а как помощь в поисках работы и продвижении по службе. И, наконец, я подал прошение в Президиум Верховного Совета СССР о возвращении военных наград. Мне еще надо было как жителю Москвы срочно зарегистрироваться в милиции. Так что восстановил я свою московскую прописку по адресу Миши Зива - ул. Огарева д. 13, кв. 41.

Тем временем, вскоре после моего переезда из Серпухова в Москву маме,  наконец, дали комнату. Была она площадью 12 кв м в трехкомнатной квартире; в остальных двух комнатах жила татарская семья из пятерых человек с шестым на подходе. Находилось квартира в новом девятиэтажном доме в новостройках Юго-Запада, на Ломоносовском проспекте. Так мы с мамой стали жить нормальной семьей из мамы с сыном (сыну, правда, было уже 32 года). Переехали мы туда в декабре 1956 или январе 1957 года. У меня, наконец,  появилось свое жильё, куда я мог приводить друзей, и я решил устроить новоселье (пока мама гостила, по своему обыкновению, у родных и друзей). Я назначил сбор на 23 февраля, День Красной Армии. Среди гостей были Борис Прозоров с женой Стеллой и ее двоюродной сестрой Инной Галкиной. Инну они привели с собой, чтобы развлечь после ссоры с возлюбленным. Инне тогда было 22 года, она училась на последнем курсе Химико-технологического института им. Менделеева. Пришли также мои сокурсники по ВИИЯКА Юра Черневский с новой женой и Валентина Ершова. Главным событием этой вечеринки стало то, что я пригласил Инну пойти со мной назавтра на новоселье пополам с помолвкой к моему лагерному другу Жоре Семенову, и она согласилась.

На следующий день, 24 февраля, я заехал за Инной, и мы поехали троллейбусом на Волоколамское шоссе на северо-западную окраину Москвы. Мы познакомились с Жориной будущей женой Людой, Жориным другом Юрием Котлером (которого я, правда, уже встречал незадолго до этого) и его девушкой Наташей Евсеевой. Было очень весело. Потом я проводил Инну домой. Она жила с матерью Саррой, отчимом Иосифом Бродским и сводной сестрой

Ириной в двух смежных комнатах в  обычной советской коммуналке на первом этаже старого двухэтажного дома на 1-ой Брестской, недалеко от центра города. С того дня я начал за Инной ухаживать и через две недели сделал ей предложение.

16 марта 1957 года мы поженились. Регистрация брака в районном ЗАГСе была весьма скромной, в присутствии только двух наших свидетелей - Ларисы Простаковой и Инниной подруги Галины Дегтяревой.

 

 В тот же вечер Иннина мать Сарра устроила дома свадебный обед, на котором, кроме Инниной семьи, были моя мама и две институтские подруги Инны. А в следующее воскресенье мы праздновали свадьбу в большой компании на квартире моего дяди Миши Россовского, в доме напротив Американского посольства на Садовом кольце. Пришли все наши московские двоюродные сестры и братья, много друзей с обеих сторон. Все хлопоты по проведению свадьбы, к счастью, взяла на себя Иннина двоюродная сестра Стелла, жена капитана Бориса Прозорова.

 

 

После свадьбы Инна переехала к нам с мамой в комнату на Ломоносовском проспекте. Юго-Запад быстро застраивался и становился оживленным жилым районом. Чтобы оставить нас вдвоем, мама проводила большую часть времени у сестры Веры на подмосковной станции Лосиноостровская (Вера жила одна, ее муж погиб на войне). Как-то в апреле Борис и Стелла предложили нам пожить у них, пока они с дочкой Мариной уедут на месяц в отпуск. У Прозоровых комната была гораздо больше маминой, тоже в коммунальной квартире, с еще двумя семьями. Одной из них была семья журналиста Вили Самохина, который работал в журнале

«Вокруг света», и с которым мы подружились. Квартира находилась на углу улицы Горького и Васильевской, в двух шагах от дома Инниной семьи.

Пребывание у Прозоровых быстро подошло к концу, и мы вернулись в мамину комнатушку. Я,  как реабилитированный,  уже стоял в очереди на получение жилплощади, теперь уже с женой. Через год я получил ордер на крошечную комнатенку в крошечной квартирке далеко на окраине. Мы с Инной поехали ее посмотреть и тотчас же отказались. Наконец в 1959 году мне предложили комнату на шестом этаже в доме на углу Пушкинской площади, в самом центре. Мы согласились, не раздумывая. Комната была в двухкомнатной коммунальной квартире с простыми, но славными соседями, у которых было два взрослых сына, одного из которых призвали в армию вскоре после нашего переезда, так что, опять же по советским нормам, все было не так уж плохо, особенно учитывая расположение нашего нового жилища. В нашей комнате даже был балкончик с видом на площадь.

Как я уже говорил, когда я кончил школу, я решил учиться на инженера, и за один год, 1941– 42-й, между окончанием школы и призывом в армию, проучился в трех разных технических ВУЗах. Осенью 1955 года, через пару месяцев после того, как я осел в Серпухове, я записался во Всесоюзный заочный политехнический институт. Я получал задания, учил материал, и даже сдал несколько экзаменов в конце семестра. Но переехав в Москву, я стал искать работу в области переводов, которая была мне ближе. Я связался с несколькими переводчиками, работавшими с английским языком.   Инна поддержала мое желание бросить

технику и заняться переводами. Вернувшись в Москву, я навестил Пегги Ветлин, мою бывшую учительницу из Горького, с которой мама иногда общалась. Кажется, именно она предложила попробовать Совинформбюро, где когда-то работал мой отец. Моя фамилия, конечно, была там известна. Мне дали пробный перевод с русского на английский, который я принес Пегги на проверку. Вскоре Совинформбюро предложило мне работу, для начала в качестве редактора, с чего началась моя карьера после заключения. Теперь я работал с полной нагрузкой в престижном учреждении. Инна окончила Менделеевский институт и осталась там работать, а вскоре поступила там же в аспирантуру. Однако у меня возникла проблема с отделом кадров: как это человек занимает такой серьезный пост и не имеет диплома о высшем образовании? Чтобы закрыть этот вопрос, я пошел в Московский институт иностранных языков (Иняз), где моя мать преподавала много лет до и после войны, и записался на вечернее отделение, закончил четырехлетнюю программу за три года, сдал все экзамены и в 1960 году получил диплом.

В Совинформбюро я встретил кое-кого из старых знакомых - Рема Грозного, а также людей, которые работали с моим отцом, - Льва Лемперта, Олега Трояновского и Сюзанну Розенберг, которая впоследствии тоже проделала “полный круг” и возвратилась в Канаду. Она написала книгу об опыте жизни в Советском Союзе 1.

Центральное расположение нашей комнаты на площади Пушкина быстро сделало ее местом встречи друзей. Люди заходили почти каждый день, и уж конечно каждое воскресенье. У нас бывали Галина Волчек и Женя Евстигнеев, семья популярных актеров, которые вскоре станут знаменитыми. Они вселились в комнату Вили Самохина в квартире, где жили Борис и Стелла Прозоровы. Мы быстро подружились с актерами театра “Современник”. Женя бренчал на гитаре, а Галя пела блатные песни, ставшие популярными в исполнении Владимира Высоцкого, а также песни бардов. Во время оттепели, пришедшей на смену тяготам сталинского режима, люди, в особенности молодые, были полны надежд на перемены к лучшему. Молодежь часто собиралась неподалеку от нас, на площади Маяковского около памятника нашему былому “другу семьи”. Барды пели свои песни. Поэты читали стихи. Один раз мы видели, как толпа пронесла на руках популярного поэта Евгения Евтушенко. Потом мы узнали, что там же на площади КГБ производил аресты «нежелательных элементов».

В гости к нам на площадь Пушкина приехал мой дядя Сэм из Чикаго. Отец с ним переписывался до войны (кажется, Сэм приезжал к нам в 30-е годы). Переписка прервалась с

началом войны. Нашей семье было не до писем. Но вскоре после моего выхода из лагеря мы получили от Сэма открытку, адресованную на наш старый адрес в Капельском переулке. Каким- то образом кто-то из бывших соседей ее передал, и переписка с Сэмом возобновилась. В 1959 году Сэм приехал к нам в гости с женой.

В 1960 году мы приобрели первую машину, маленький двухдверныйЗапорожец", большое событие по тем временам. Работая в Совинформбюро, я однажды зашел в Издательство иностранной литературы, где мой отец проработал много лет и когда-то возглавлял секцию английского языка. Этой секцией теперь руководил Георгий Стеценко, знавший отца. С отцом работали многие переводчики и редакторы, которых я тоже знал. Были там и мои бывшие соученики по Англо-американской школе. Меня тепло встретили и предложили штатную должность переводчика, которую я принял, уйдя из Совинформбюро (которое к тому времени стало называться Агентство печати "Новости"). Мне дали на перевод первую книгу –  короткий научно-популярный опус Константина Циолковского “За пределами Земли”.

Среди моих старых и новых знакомых и коллег по издательству были переводчики Пегги Ветлин, Джордж Янковский, Фаина Соласко - дочь Беллы Соласко, подруги моей матери еще по Нью-Йорку; Роберт Даглиш, который прославился тем, что перебежал из Великобритании в СССР; Ленни Стоклицкий, Виктор Шнеерсон и Давид Сквирский, которые родились в Китае, где их родители оказались после революции 1917 года и приехали в Россию на волне послевоенных возвращений; мои бывшие соученики по Англо-американской школе Роуз Фактор-Варшавская и Овидий Горчаков; а также Рая Червякова и Рая Боброва, редакторы английской секции, которые, наряду с Роуз Варшавской, редактировали мои переводы.

Где-то в середине 60-х годов Издательство иностранной литературы разделилось на издательство “Прогресс” для выпуска политической и художественной литературы и издательство “Мир” с научной специализацией. Я выбрал издательство “Мир”, так как в то время чувствовал себя уютнее с книгами по науке и научной фантастике, чем с беллетристикой.

Году в 1962 или 1963 мой дядя Миша Россовский, который тогда был замом главного редактора газеты “Труд”, предложил нам обменять нашу комнату на Пушкинской и мамину комнату на Ломоносовском на отдельную двухкомнатную квартиру, которую Моссовет выделил газете для двух ее сотрудников. В результате мы будем жить одной семьей в отдельной квартире, а не в коммуналке с соседями. Мы согласились и вскоре переехали в квартиру   в Хорошево-

Мневниках. Квартира была на втором этаже одного из множества жилых домов, которые быстро возводились на окраинах Москвы и стали известны как “хрущобы”. Это были пятиэтажки без лифта. И все же это было новое, более просторное, а главное, отдельное жилье. В нашей квартире было две комнаты с балконом, а между ними кухня и ванная. Мама по-прежнему жила с сестрой Верой, поэтому мы с Инной были практически хозяевами отдельной квартиры. По московским понятиям это был важный шаг вверх по социальной лестнице. К сожалению, когда мы стали записываться на установку телефона, оказалось, что ждать придется несколько лет,что тоже было нормой для тогдашней Москвы. Мы установили для друзей один “приемный” вечер в неделю, четверг, когда можно было приходить без звонка, так что гости у нас бывали практически каждый четверг, не говоря о воскресеньях. Инна к тому времени училась в аспирантуре, и частыми гостями были ее соученики Евгений Лукин и Валерий Бокунов, с которыми я быстро подружился.

Одним из больших преимуществ должности штатного переводчика в издательстве “Мир” была возможность работать над переводами дома. Только во время подготовки рукописи  к печати я приезжал обсуждать с редакторами их замечания и предложения, читать гранки и т.п. Другим преимуществом, если это можно так называть, были приглашения для письменных переводов в здание ЦК КПСС на Старой площади. Это было не только престижно, но и давало возможность покупать дефицитные продукты в буфете для партийной элиты внутри этого глухо охраняемого здания.

Работая в “Мире”, я также делал внештатные переводы и для  “Прогресса”,  включая статьи для иллюстрированного литературного журнала “Советская литература”, где печатались новые работы советских писателей и литературная критика. Постепенно я стал делать для них все больше работы, и однажды Валентина Жак, редактор английского отдела, спросила, не хочу ли я перейти в журнал в качестве переводчика и редактора. Я согласился, но продолжал время от времени делать переводы и для “Мира”, и для “Прогресса”.

На фоне всех этих положительных перемен в нашей жизни мы с Инной стали задумываться об увеличении семьи. Иннина беременность совпала с подготовкой к защите кандидатской диссертации. В это же время мы подружились с семьей соседей по дому, жившей под нами, на первом этаже. Это была семья Владимира Нахабцева, который, как мы вскоре узнали, был кинооператором в группе Эльдара Рязанова, начинающего кинорежиссера, которому суждено было вскоре прославиться. Жена Нахабцева Нонна Тен была актрисой и позже ушла преподавать в Институт кинематографии. Познакомились мы случайно: однажды в феврале 1965 года на улице Нонна на минуту отвернулась от коляски с новорожденным сыном Вовой, и коляска покатилась к краю тротуара. На счастье рядом оказалась Инна, сама на четвертом месяце беременности, которая коляску поймала и остановила. Так они с Нонной подружились, а когда у нас родилась дочь, мы сблизились еще больше. Наша дружба длится по сей день (Владимир Нахабцев, увы, скончался в 2002 году).

Через несколько месяцев, 9 августа 1965 года, родилась наша дочь Даша, и Инна разделила с Нонной будни материнства. Кстати, в момент Дашиного появления на свет я забирал у машинистки окончательный вариант Инниной кандидатской диссертации. Появление ребенка в семье, естественно, вызвало перемены в нашей жизни. В частности, к нам переехала моя теща Сарра помогать с уходом за Дашей (ее муж, Иосиф Бродский, умер в 1961 году). У Инны все силы и время уходили на подготовку к защите, а моя мама по-прежнему жила с сестрой Верой в Лосиноостровской.

Среди многих перемен в советской жизни после смерти Сталина было строительство жилищных кооперативов, что давало людям выход из тупика коммунального быта. К середине 60-х годов мы с Инной вступили в кооператив, который строился в Химках, и через год въехали в нашу новую трехкомнатную квартиру. Нам удалось также купить Инниной матери Сарре однокомнатную квартиру в нашем же доме, так что она оставалась поблизости для присмотра за Дашей.

Все время после приезда к нам в гости дяди Сэма я с ним переписывался, а в 1965 году получил письмо от дяди Эйба, с сообщением, что дядя Сэм умер, и переписываться со мной теперь будет он. Через пару лет дядя Эйб предложил мне приехать в гости в Штаты и прислал официальное приглашение. Я начал собирать необходимые документы, включая характеристику от парткома с заключением о том, что мне можно доверить поездку за границу. Как положено, я подал документы в ОВИР, но мне отказали в выдаче разрешения. Как раз в это время советские танки вторглись в Чехословакию для удушения «Пражской весны». Тогда Эйб решил, что, раз я не могу приехать в Штаты, он приедет в Россию, что он и сделал в 1969 году, вместе с женой Марион и дочерьми Джери и Сьюзен.

В том же году произошло крупное событие в нашей жизни. Как-то раз мы с Инной пошли в кино, и я наткнулся на моего сокурсника по ВИИЯКА Андрея Сачкова. Несмотря на годы, прошедшие с нашей последней встречи в Берлине перед моим арестом, мы узнали друг друга,

поболтали, обменялись номерами телефонов и разошлись. Андрей сказал, что работает в ЦК КПСС. Он позвонил через несколько месяцев и рассказал, что отвечает за кадры международного коммунистического журнала “Проблемы мира и социализма”, который издавался на нескольких языках, включая английский, в Праге. Под впечатлением нашей случайной встречи Андрей предложить мне работу в журнале. Я тут же согласился, и мы начали готовиться к переезду в Прагу. Стояла осень 1970 года. Я уволился со своей работы в журнале, а Инна, которая преподавала материаловедение в Московском авиационном институте, со своей.

Мы приехали в Прагу поездом в ноябре. Нас встретило прекрасное бабье лето. Журнал выделил нам двухкомнатную квартиру на другом конце города, так что каждое утро я ездил на редакционном автобусе нашем доме жило много работников журнала). Вскоре, однако, я начал ездить на машине. Дело в том, что еще за год до переезда в Прагу я записался в очередь на покупку автомобиля. И вот, в конце 1970 года мне сообщили, что моя очередь подошла, и я должен явиться на единственную в Москве станцию по продаже автомобилей, чтобы оформить покупку.

Я немедленно вылетел в Москву и оттуда направился в Прагу на новеньких “Жигулях”, копии итальянского “фиата”, тогда еще с некоторыми узлами из Италии.

Хотя Чехословакия и была коммунистической страной, жизнь там во многом отличалась от жизни в Советском Союзе. Это была Европа. Чехи и словаки, правда, не выказывали дружеского расположения к нам, но мы быстро научились адаптироваться к ситуации, прилежно учась говорить по-чешски, что давало возможность заводить чешских друзей. Нашими самыми первыми чешскими друзьями были Коны - Джулия и ее сын Павел, с которыми моя семья жила до войны в одной коммунальной квартире в Капельском переулке в Москве, пока они не вернулись в Прагу в 1945 году. Павел женился и жил с женой Боженой, дочкой Дашиного возраста, и матерью Джулией в одной квартире в центре Праги. Туда мы к ним и приходили в гости.

К концу нашего первого года в Праге Даше исполнилось шесть лет. В этом возрасте в Чехословакии дети начинают ходить в школу, а в русской школе в Праге для детей работников Советского посольства, моего журнала и прочих советских граждан, живших в Праге, школа начиналась на год позже. Мы решили записать Дашу в местную начальную школу, где она научится говорить по-чешски. Ее первый день в школе был ужасен, она ничего не понимала из того, что происходит в классе, и пришла домой в слезах. Мы с Инной не паниковали, помятуя,

что научить щенка плавать можно только бросив его в воду, он наверняка выплывет. Действительно, очень скоро Даша уже свободно говорила на чешском и даже стала одной из лучших учениц в классе.

Инна провела первый год дома и ходила на курсы чешского языка. К концу 1972 года я получил квартиру на улице Лермонтова в пражском районе Девице, в нескольких шагах от редакции. По счастливой случайности напротив моей работы находился Пражский химико- технологический институт с кафедрой керамических материалов, и Инна решила узнать нет ли возможности устроиться там на работу. К тому времени она уже закончила курсы чешского, да к тому же вся кафедра, включая студентов, говорила по-русски. С помощью чешской секретарши “Проблем мира и социализма”, муж которой занимал высокий партийный пост, Инна была принята на работу в Институт.

Наша новая квартира на ул. Лермонтова находилась в комплексе жилых домов, арендованных журналом. Мы оказались соседями многих моих коллег и подружились с ними, в частности, со Львом и Норой Степановыми, Егором Яковлевым и Отто Лацисом, ставшими видными журналистами в горбачевскую перестройку, с Вадимом Печеневым, который сделал себе имя как помощник Черненко, в недолгое пребывание того на посту генсека; и управляющим делами редакции Евгением Качугиным. Именно он дал нам почитать “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицина, из чего можно сделать вывод о царивших в журнале либеральных нравах.

Из Праги я продолжал переписку с дядей Эйбом, и постепенно к нам стали наезжать гости из Америки. Не помню уже, в каком порядке приезжали Энди Дэвис, сын моей кузины Метты, который позже стал кинорежиссером в Голливуде; Стив Сомерман, сын кузины Джери, и Дэвид Кантер, мой дружок по Англо-американской школе и сосед по Капельскому переулку. Его семья вернулась в Штаты еще до войны, в 1939 году. Как выяснилось, Кантеры осели в Чикаго, где Дэвид каким-то образом познакомился с Меттой и, по его словам, был даже одно время в нее влюблен. Через Метту он и нашел меня в Праге.

Жизнь в Праге с машиной была – по нашим тогдашним ощущениям замечательной. Советский паспорт разрешал нам ездить без визы по всей Восточной Европе: из Чехословкии в Москву через Восточную Германию, Польшу, Венгрию, Румынию, Болгарию, и даже в Югославию. Мы побывали в Дрездене, Лейпциге, Берлине, Варшаве, Будапеште, Бухаресте, объехали практически всю Чехословакию. Мы даже как-то рассматривали возможность погрузиться вместе с  Дашей  в  машину,  проехать  через  Венгрию в  Югославию,  оттуда    -  в

Австрию или Италию, а там уж и в Америку. Но это означало бы, что наши матери навсегда остались бы в Москве с клеймом родителей “предателей Родины”. Именно в это время к нам в Прагу приехал Дэвид Кантер, и однажды мы сели с ним в машину, подальше от возможных

«жучков» в квартире, и завели разговор о нашем гипотетическом переселении в Америку. К нашему удивлению, ему эта идея не понравилась - мы не получим никакого социального обеспечения и вряд ли когда-нибудь найдем работу, отрезал он.

4 сентября 1974 года редколлегия “Проблем мира и социализма” пригласила меня на заседание Совета директоров и поздравила с пятидесятилетием. Мы с Инной организовали по случаю моего дня рождения большой прием, на который пригласили редколлегию и всех наших друзей из журнала. У нас в это время гостила моя мать. Все время, что мы жили в Праге, Соня и Иннина мать Сарра навещали нас по очереди каждый год. В свой последний приезд в 1972 году Сарра заболела, и мы срочно отвезли ее в Москву, где ее пришлось положить в больницу. Сарре был поставлен диагноз депрессивного состояния. Мы познакомились с ее лечащим врачом, Люсей Гальпериной, с которой подружились и пригласили ее с мужем, Сергеем Прохоровым, приехать к нам в Прагу. Мы хорошо провели время и расстались с заверениями, что Люся будет продолжать следить за Сарриным здоровьем. Однако вскоре стало ясно, что она больше не может жить одна. По этой причине в конце 1975 года я подал заявление об уходе из журнала, Инна уволилась из института, и мы вернулись в Москву.

Я вернулся на прежнюю работу в издательство “Мир”, а Инна устроилась в Институт информации по строительным материалам. Вскоре после возвращения в Москву у нас вновь возникла возможность улучшить жилищные условия, на сей раз через многоступенчатый обмен. В результате мы отдали нашу трехкомнатную квартиру и Саррину однокомнатную и въехали в 4- комнатную квартиру у Белорусского вокзала.

Очень скоро после возвращения в Москву мы узнали, в основном, через Наума и Галину Черепаховых, что многие люди нашего круга горячо обсуждают идею выезда из Советского Союза. Дело в том, что в начале семидесятых годов Советский Союз начал необычный для себя процесс: власти под давлением мировой общественности стали выдавать евреям разрешения на воссоединение с родными, живущими в Израиле. Мы своими глазами видели этот людской поток, когда ездили поездом в отпуск из Праги в Москву и обратно. В пограничном Бресте на железнодорожной  станции  толпы  людей, как  выяснилось,  евреев  из  самых  разных  мест

Советского Союза,  ожидали завершения визовых и прочих формальностей, необходимых для посадки на венский поезд.

Кое-кто из наших московских знакомых уже уехал и писал письма о трудностях и радостях эмиграции. Эти письма переписывались и распространялись среди друзей и знакомых. Нашим же основным источником информации был Наум Черепахов.

Я продолжал переписку с дядей Эйбом. Не удивительно, что мы тоже стали подумывать об этом новом повороте в нашей жизни. Я опять обсуждал с ним идею поездки в Штаты - хотелось осмотреться и самому оценить прогнозы Дэвида Кантера. В 1977 году я получил от него очередное приглашение и снова начал собирать документы для поездки за океан. Требовалось опять получить в парткоме и месткоме положительную характеристику. Дело тянулось, я раздражался все больше и в какой-то момент решил уйти с работы и делать переводы внештатно. Как это ни странно, возражений не было. Я подал документы в ОВИР и стал ждать ответа.

Весной 1978 года нас посетил очередной гость - Алекс Белл, муж моей кузины Сьюзен. Будучи профессором Калифорнийского университета в Беркли, Алекс был в Москве с деловой поездкой и нашел время повидаться с нами. Мы обсудили с ним идею эмиграции из Союза и наши шансы по приезде в Америку; он горячо нас поддержал. В отличие от Дэвида Кантера,  Алекс считал, что мы с Инной сможем легко адаптироваться и найти себе место в американской жизни.

Вскоре после этой беседы я, наконец, получил разрешение на поездку в Штаты, новый советский международный паспорт и визу в посольстве США. В агентстве единственной для простых советских граждан авиакомпании Аэрофлот я оплатил в рублях перелет от Москвы до Лос-Анджелеса, где я планировал остановиться.

И, наконец, 14 июля 1978 года мы отправились в Шереметьевский аэропорт к самолету до Нью-Йорка. Инна и мама проводили меня до стойки паспортного контроля. Я сел в автобус, который должен был подвести меня и других пассажиров к нашему самолету. Всю дорогу нас сопровождали бдительные пограничники. Сидя в кресле в ожидании взлета, я обратил внимание, что сидящий рядом пассажир пересчитывает франки. “Странно, подумал я, зачем человеку, летящему в Америку, французские франки?” Через несколько минут в самолет поднимается служащий и спрашивает, нет ли здесь пассажиров, летящих в Нью Йорк. Оказалось, есть целый автобус!  Бдительные  охранники  привезли  нас  не  к  тому  самолету! Нас  попросили  выйти  и отвезли к нашему самолету.

Через 12 часов после посадки в Гандере на Ньюфаундленде, где я купил блок сигарет Мальборо за 4 доллара, мы прибыли в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке. Я вернулся в Нью-Йорк 46 лет спустя после того, как покинул его пароходом в ноябре 1931 года. Я взял такси и поехал на 54-ю улицу в Манхэттене, где жили родители Алекса Белла, Владимир и Ольга, у которых я собирался остановиться. Первым делом по приезде в Нью-Йорк я пошел в городской отдел здравоохранения за копией моего свидетельства о рождении. Я провел в Нью-Йорке неделю, осмотрел все достопримечательности, включая экскурсию на пароходе вокруг Манхэттена. Сходил посмотреть на дом на 95-й улице, где я родился, и на Гранд-Конкорс в Бронксе, последнее место нашего проживания перед отъездом из Штатов. Район этот уже не был таким фешенебельным, как в наши времена. Я также навестил Либера Каца, адрес которого мне дала в Москве его сестра Мира. Не помню, когда я посетил старого сотрудника отца по “Морген- Фрайхайт” Поля Новика - в тот раз или после окончательного переезда в Америку через 2 года.

Из Нью-Йорка 20 июля я прилетел в Сан-Франциско. Там меня встретила Сьюзен и отвезла к себе в Окланд, где жила с Алексом Беллом, их пятилетней дочкой Алисой и дочерьми от первого брака, Карми и Нехамой. Во время моего визита у них жил еще и студент университета в Беркли, сын двоюродного брата Алекса Ильи Белзицмана из Израиля. По правилам ОВИРа, мотивом прошения о выезде из Советского Союза должно было быть воссоединение с родственниками, живущими в Израиле. Для этого следовало представить официальный вызов от родственника с перечислением всех приглашаемых членов семьи с адресами и датами рождения. Нетрудно было наладить производство вызовов и от фальшивых родственников, которым передавалась вся нужная информация. Мы посовещались и решили, что Илья, будучи реальным родственником, мог бы послать мне такое приглашение. Алекс соединил меня с Ильей по телефону, и я сообщил ему все необходимые данные. Илья, как и Алекс, говорил по-русски, так что с написанием имен и фамилий проблем не возникло. Илья заполнил все необходимые анкеты и послал их в Москву. К моему удивлению, Инна получила этот вызов еще до моего возвращения из Штатов.

Тем временем Сьюзен с Алексом показывали мне Сан-Франциско, возили в знаменитый лес гигантских деревьев и на озеро Тахо. По дороге проезжали Сакраменто, где жара достигала

сорока градусов. Сьюзен устроила мне встречу с Ричардом Тальми, сыном дяди Мирона, и со своим бывшим мужем Гарри Вейнингером.

Следующая остановка была в Лос-Анджелесе. Здесь я останавливался у Джосси, дочери Метты, и ее мужа Бэрта Фридмана. Летел я в Лос-Анджелес вместе с сыном Джосси Дэвидом. У Джосси я познакомился с ее старшей дочерью Джессикой и младшим сыном Джэйсоном. В Лос- Анджелесе я навестил младшую дочь дяди Сэма, Джэки, ее мужа Герша Шефера и дочку Корри в их доме в Риверсайде, тетю Лилиан и ее мужа Ричарда Берлина в Лагуна-Хиллз, Леонарда Тальми, сына покойного Исаака, близнеца дяди Эйба, и Эстер, мать Лэнни. Когда я гостил у Джэки в Риверсайде, Кори и ее новый муж Дэвид Икин возили меня в Диснейленд.

Из Лос-Анджелеса я полетел в Чикаго, где жил Эйб с тех самых пор, как семья переселилась из Сиу-Сити в начале 20-х годов. Он жил с женой Марион в квартире с видом на озеро Мичиган на Лэйк-Шор-Драйв. В Чикаго я жил в Скоки у Джэри, муж которой Натан умер за несколько месяцев до моего приезда. Я, конечно, встретился с кузиной Меттой и Натаном Дэвисом, тетей Саррой и ее дочерью Кэрол с семьей. Я обсуждал с Эйбом варианты нашего переезда в Штаты. Эйб повел меня в местное отделение ХИАСа, где Би Каплан предложила заполнить анкеты для прямого вызова на постоянное жительство в Штатах. Я обсудил этот вариант с друзьями в Москве, и мы решили, что лучше воспользоваться действующим сценарием, который Советское правительство пока принимает, и подать вызов в Израиль от Ильи Белзицмана.

Перед отъездом из Штатов я решил не брать с собой копию свидетельства о рождении, а оставить ее Сьюзен. Кто знает, что придет в голову контролерам в Московском аэропорту - могут ведь и конфисковать. Мы договорились, что, когда я, будем надеяться, получу разрешение на выезд, Сьюзен пошлет мое свидетельство о рождении в посольство США в Вене. Вена была первой остановкой после вылета из Москвы.

Через несколько дней, 6 сентября, я летел из Чикаго в Нью-Йорк. Там я встретился с Либером Кацем, и мы договорились, что я буду посылать ему из Москвы посылки со словарями и книгами, которые мне хотелось бы сохранить. Либер вызвался проводить меня в аэропорт Кеннеди на случай, если у меня будет перевес багажа, и мне придется что-то вынуть - Аэрофлот имел обыкновение не пропускать перевес. 13 сентября 1978 года перед посадкой в самолет я оглянулся на Либера, за которым маячил Нью-Йорк, и в голове мелькнуло: что, если остаться? Но я тут же отогнал сомнения и вошел в салон самолета.

Когда я приехал в Москву, Инна показала мне вызов от Ильи Белзицмана, который она уже получила, и мы немедленно начали приготовления к подаче документов на эмиграцию. Поскольку в Советском союзе подобные процедуры требовали, помимо прочего, сбора заверенных документов с места работы и из партийной организации, Инна уволилась с работы, а я подал заявление о выходе из партии (Инна в партии никогда не состояла). Для меня это означало, что меня вызовут на собрание местной парторганизации с обсуждением и голосованием. Так и вышло. Я предстал перед собранием, выступившие обвинили меня во всех смертных грехах перед Родиной. Позже я узнал от одного сочувствующего партийца забавнейшую вещь, что ходят слухи, будто на самом деле я отбываю за границу по спецзаданию, и собрание было  только для видимости!

Итак, все необходимые документы были собраны, и 16 ноября 1978 года я подал заявление на выезд от имени всей семьи, включая наших матерей. Мы знали, что ожидание может тянуться от нескольких месяцев до двух-трех и даже более лет. Через Наума и Галю Черепаховых мы познакомились с другими людьми, подавшими, как и мы, документы на выезд. Многие из них собирались в группы «погружения» в английский язык, готовясь к будущему приезду в Америку. Часто они «погружались» у нас. В таких случаях я заглядывал к ним и рассказывал, конечно по-английски, о своей жизни, о недавней поездке в Америку. Так мы встретились с Наной Рабен и Галей Письменной. Вскоре мы познакомились с Наниным мужем Марком Беленьким и начали погружаться с ними в милые застолья без английского языка. Забегая вперед, скажу, что Беленькие были несколько лет в «отказе» и приехали в Вашингтон только в августе 1987 года. Я с радостью встречал их с дочерью Машей в аэропорту. Наша дружба, теперь уже со всем их большим семейством, продолжается и, похоже, навсегда. Галя Письменная приехала почти одновременно с нами, вышла замуж за американца Брайна Бакстона и родила двух сыновей. Мы поддерживаем связь и изредка встречаемся.

В ожидании выездной визы я продолжал делать внештатные переводы. Что касается наших планов на эмиграцию, то я старался посвящать в них как можно меньше народу. Согласно старой советской поговорке, чем меньше ты будешь рассказывать о себе, там меньше люди будут о тебе знать. Этот совет нашел подтверждение в середине 1979 года, когда мне позвонили из ЦК КПСС с просьбой приехать сделать перевод. Я вежливо отказался, сказав, что очень занят срочной работой.

Ранней осенью 1979 года в Москве открылась Международная книжная ярмарка, первая в Советском Союзе. Я сразу же туда пошел и быстро нашел павильоны нескольких американских издательств, сосредоточенных в Нью-Йорке. В каждом из них я остановился поговорить, представился как русско-английский переводчик, планирующий переехать в ближайшее время в Штаты, и собрал их визитные карточки. Реакция была неизменно дружественной, с приглашениями связаться с ними по приезде в Штаты. Я ушел с книжной ярмарки полный радужных надежд на  скорую переводческую карьеру в Америке.

26 сентября 1979 года, через 10 месяцев и 10 дней ожидания, вскоре после моего 55-го дня рождения, по почте пришла открытка с приглашением придти в ОВИР для оформления документов на выезд из страны. Мы начали паковать и сортировать вещи, которые возьмем с собой в нескольких чемоданах на пять пассажиров самолета. Мы получили дорожные документы никаких паспортов, только листочки с выездными визами в один конец и уведомления о лишении гражданства СССР. За этот последний шаг, кстати, надлежало уплатить круглую сумму. С этими документами я пошел в билетные кассы Аэрофлота, забронировал билеты до Вены и позвонил Сьюзен с просьбой послать мое свидетельство о рождении в посольство США в Австрии.

Утром 19 октября друзья отвезли нас в Шереметьевский аэропорт. После задержки в таможне, где все наши чемоданы были тщательно досмотрены, мы оказались у выхода к будкам пограничного контроля. Тут мы помахали на прощание провожающим с твердой уверенностью, что никогда больше их не увидим. На душе было горько и радостно одновременно.

 

 Глава 7. Земля обетованная

1979-2005

  

Самолет приземлился в Венском аэропорту в тот же день к вечеру. Нас приветствовали представители oтдела иммиграции и абсорбции СОХНУТа (Еврейского агентства для  Израиля). В сопровождении вооруженной охраны нас привели в большой шатер, возведенный на территории аэропорта, где нас спрашивали о дальнейшем направлении - Израиль, США или другая страна? Ехавших в Израиль тут же повели на посадку на самолет до Тель-Авива. Остальных автобусом отвезли в гостиницу на окраине города, где нам дали одну комнату на всю семью из пяти человек. С этого момента мы поступали в полное распоряжение ХИАСа – Общества помощи еврейским иммигрантам.

Через пару дней после приезда в Вену мы с Инной пошли в консульство США справиться, получили ли они мое свидетельство о рождении, которое им должна была выслать Сьюзен. Консульский работник подтвердил, что да, оно было получено накануне, и передал мне его вместе с анкетой, которую мне надо было заполнить для восстановления моего американского гражданства. Анкета была на нескольких страницах и содержала такие вопросы как: “Состояли ли вы когда-нибудь в членах коммунистической партии, или любой другой партии, имеющей целью свержение правительства США?” или Служили ли вы когда-нибудь в иностранной армии?” или «Была ли у вас судимость?» Разумеется, мой ответ на эти и другие, не менее неудобные, вопросы  должен был быть “Да”.

Я долго думал над заполнением анкеты, и вернул ее 23 октября. Консульский работник сообщил, что ждать надо будет, наверное, несколько месяцев, так что мне следует продолжать иммиграционный процесс по линии еврейских беженцев из Советского Союза. Мы стали ждать следующего этапа нащего путешествия - переезда в Рим. Тем временем мы осматривали достопримечательности Вены Оперу, дворцы, Венский лес и другие. К сожалению, денег на такие вещи, как билеты в оперу, у нас не было. Мы выехали из Москвы, имея 200 долларов наличными. Эта сумма представляла собой все, что нам разрешалось обменять на рубли на пять человек, выезжающих на постоянное жительство за границу. По совету наших предшественников  на  этом маршруте  мы  запаслись  несколькими  биноклями,  фотокамерой, русскими шалями и прочими товарами, которые, как нам сказали, можно будет продать в Риме и кое-как покрыть расходы на жизнь до приезда в США. 

Через 12 дней после посадки в Вене нашу группу посадили в автобус и доставили на  вокзал. Оттуда нам предстояло ехать поездом в Рим. Нам выделили отдельное спальное купе на всю семью. Мы уложили наших мам и Дашу спать, а сами сидели и смотрели в окно на пролетающие мимо пейзажи. Ехали мы всю ночь, и по пути пересекли Альпы. Как мы узнали, это была Ночь поминовения всех святых, и на кладбищах в деревнях, которые мы проезжали, горели бесчисленные свечи.

Около полудня мы подъехали к Риму, и на маленькой пригородной станции нас пересадили в автобус под вооруженной охраной. Автобус привез нас в гостиницу, где мы должны были остановиться на первое время, пока ХИАС работает с нашими документами. Гостиница была в центре Рима, недалеко от главного вокзала, и мы опять получили одну комнату на 5 человек. На следующий день нас привезли в ХИАС, где нас разобрали ведущие. Нам попалась г-жа Сузи Хазан родом из Румынии. Она свободно владела четырьмя или пятью языками, включая английский и русский. В ходе беседы она узнала, что мы с мамой были членами КПСС, были арестованы МГБ, а после смерти Сталина и реабилитации восстановлены в компартии. Это, видимо, вызвало в ней чувство глубокой антипатии, которое еще более усилилось, когда она узнала, что в Вене я подал заявление на восстановление американского гражданства. Все это, сказала Хазан, осложнит процедуру признания нас в качестве беженцев и, как она выразилась,  наш “условный въезд” в США. А мне и моей матери  во въезде может быть и вовсе отказано из-за нашего членства в компартии. Поэтому, считала она, нам лучше всего будет поехать в Израиль, где нас примут без проблем, и связаться с иммиграционными службами США оттуда.

Я позвонил Сью, она проконсультировалась с адвокатом, который сказал, что по Конституции США я, родившись в Нью-Йорке, являюсь гражданином США – и точка. Гражданство моей матери через натурализацию тоже никто не отменял. Мы посовещались и отклонили предложение Хазан. Более того, мы решили, что моя мать тоже должна подать в консульство США заявление на подтверждение ее американского гражданства.

Как я уже упоминал, с момента приезда в Вену ХИАС обеспечивал нас жильем, едой и финансовой помощью. В Риме же, где нам предстояло прожить от двух-трех недель до двух-трех месяцев,      надо   было  самим  снимать   квартиру  или   комнату,   для   чего   ХИАС   выделял определенную сумму на оплату жилья. Большинство эмигрантов селились в соседних городках Остия и Ладисполи, на морском побережье, где плата за квартиру, во всяком случае, вне сезона, была намного ниже, чем в Риме. Мы предпочитали остаться в Риме - я надеялся, что с моим знанием английского я мог бы работать в ХИАСе с «трансмигрантами». Да и жизнь в Риме вблизи стольких исторических памятников была праздником.

Через пару дней после приезда нас навестила Фанни Сигал, которая когда-то работала с отцом в издательстве иностранной литературы; она сразу узнала фамилию Тальми. Фанни принесла коробку шоколадных конфет и, казалось, горела желанием нам помочь. По ее подсказке я справился о работе в ХИАС. Однако после размолвки с Сузи Хазан мне отказали. Тогда я пошел в СОХНУТ. У них тоже было много работы с русскоязычными эмигрантами. Я связался с Карми Швейцером, директором культурно-информационного проекта для еврейских “трансмигрантов” из России в Италии. Этим проектом руководил СОХНУТ под вывеской Американского еврейского объединенного распределительного комитета (“Джойнт”). Одной из его задач была пропаганда переезда евреев не в США, а в Израиль. СОХНУТ находился на Виале Реджина Маргерита, по соседству с ХИАСом. В мои обязанности входил выпуск ежедневного бюллетеня на русском языке. Я переводил на русский и форматировал для печати разные материалы на злобу дня, которыми меня снабжал Карми и его сотрудники. За это мне полагалось 200 тысяч итальянских лир в месяц, или приблизительно 200 долларов США по тогдашнему курсу. Стало совершенной необходимостью найти квартиру в Риме. Но это было не так просто, и сначала даже казалось, что невозможно. Но в один прекрасный день в нашей гостинице появился человек, сообщивший, что хочет сдать квартиру. Я тут же за него ухватился. Синьор Ди Гаспери оказался приятным вежливым человеком. Он пригласил нас с Инной домой для заключения договора. Так в середине ноября 1979 года мы переехали в двухкомнатную квартиру на Виа Маттиа Баттистини на окраине Рима к западу от Ватикана.

Вскоре после нашего приезда в Рим там же оказалась и моя старинная учительница Маргарет (Пегги) Ветлин с дочерью Дашей и внуком Федей. Пегги, которая, как я упоминал, родилась в Штатах, но прожила 50 лет в России, восстановила свое американское гражданство и ехала домой, но не через ХИАС. Немного позже в Рим приехал еще один друг - мой бывший одноклассник по Англо-американской школе Марк Лурье с женой Алей и сыном Борисом. Они смогли покинуть Советский Союз по еврейской линии.

Средняя продолжительность пребывания в Риме следующих в США “трансмигрантов” составляла от трех до пяти недель. Наше дело, как о том нас предупредила ведущая Сузи Хазан, осложнялось тем, что мы с мамой подали на восстановление американского гражданства. Но 6 января 1980 года меня вызвали в консульство США для получаения американского паспорта. Консул вручил мне паспорт со словами, что теперь я волен ехать в Нью-Йорк или куда угодно, хоть обратно в Москву, если захочу. Однако моя семья - другое дело. Для моей жены, дочери и матери оформление, пожалуй, займет не так уж много времени, но моя теща Сарра не такой мне близкий родственник и не может быть включена в дело. Последовали переговоры между ХИАСом , Иммиграционной службой США и Госдепом, и было решено, что нами продолжит заниматься ХИАС на обычных основаниях. Так что наше пребывание в Риме растянулось почти на четыре месяца. Мы получили документы на въезд в США только в конце февраля.

Между тем я продолжал работать у Карми Швейцера в СОХНУТе. Мы имели возможность как следует погулять по Риму. Мы были в Риме на Рождество, нам хотелось посмотреть Рождественскую службу в Ватикане. Когда мы с Инной и Дашей подошли к дверям Собора святого Петра, оказалось, что нужны входные билеты. Мы стояли в нерешительности на ступенях, как вдруг к нам подошел человек и спросил, не нужны ли нам билеты. Мы ответили

«Да! Конечно!» - и он нам их дал бесплатно. Мы вошли в собор. Службу вел Папа Иоанн-Павел II. Ближе к концу службы он прошествовал вдоль прохода меньше, чем в метре от нас - мы были под большим впечатлением от увиденного.

За время жизни в Италии мы съездили в Сиену, Пизу, Флоренцию и Венецию и, наконец, за три дня до отъезда, побывали в Неаполе и видели Помпеи - захватывающее зрелище.

Как я упоминал, чтобы возместить нехватку долларов, мы привезли с собой русские сувениры в надежде, что в Риме удастся что-то продать. Это была широко распространенная среди наших попутчиков практика. В Риме был рынок “Американо” (барахолка), мы несколько раз ходили туда с Дашей, которая с большим успехом находила покупателей для нашего добра. Выручка была очень кстати для оплаты экскурсий и прочих расходов.

Из Рима я писал письма и посылал их вместе с моим послужным списком американским издателям, стенды которых я посетил во время книжной ярмарки в сентябре 1979 года. Я надеялся найти работу к приезду в Штаты. Я получил несколько ответов еще в Риме и кое-что на адрес Либера Каца в Нью-Йорке. Однако, единственно дельным был ответ от корпорации "М. Е. Шарп", приславшей мне пробный текст на перевод.

Наконец, 26 февраля мы сели в самолет авиакомпании ПанАм, летевший в Нью-Йорк. В Консульстве США мне посоветовали на выезде из Рима показать советскую выездную визу, а в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке - мой американский паспорт. Я так и сделал, и меня с улыбкой пропустили через паспортный контроль. В результате мне пришлось два часа ждать, пока моя семья пройдет через обычные иммиграционные процедуры. В аэропорту нас встречали Галя и Наум Черепаховы и Марк Лурье, уехавший из Рима за два месяца до нас.

Уже наступила ночь, когда нас, наконец, погрузили в автобус и отвезли в многоквартирный дом в район Краун-Хайтс в Бруклине. Нас отвели в квартиру с одной спальней, но при наличии столовой и гостиной квартира была вполне просторной. К сожалению, она была довольно грязная и, как вскоре выяснилось, кишела тараканами. Мы с ужасом обнаружили, что в холодильнике было пусто - вопреки тому, что нам писали первопроходцы. К счастью, у нас осталось немного шоколада из самолета, и кое-какая кухонная утварь да ножи-вилки нашлись в багаже, хотя пользы от этого в данный момент не было никакой, разве что вскипятить воду и запивать ею шоколад. Оставалось дожить до утра.

Утро 27 февраля выдалось холодным и ветреным, когда мы с Дашей вышли на поиски продуктового магазина. Нам нужно было закупить продукты и хозяйственные товары, чтобы начать жизнь в Америке. Мы запаслись предметами первой необходимости, включая всевозможные моющие средства для кухни и уборки квартиры. Благодаря стараниям, в первую очередь, Сарры, квартира вскоре приобрела приличный вид. К концу дня к нам пришли первые гости - Либер и Элейн Кац с бутылкой виски.

На следующее утро мы отправились в Нью-Йоркскую ассоциацию новых американцев (НАЙАНА), расположенную на Юнион-сквер в Манхэттене. Теперь все формальности, в первую очередь, постоянный вид на жительство для Инны, Даши и наших матерей, были в руках ведущей НАЙАНы, хотя и при участии ХИАСа. Наши матери, Сарра и Соня, вскоре стали получать пособие через систему социального обеспечения, бесплатное медицинское обслуживание (Медикэйд) и талоны на продукты питания. Нам же с Инной и Дашей помогал ХИАС талонами на продукты и, насколько помню, карточкой на бесплатное медобслуживание. Нам также посоветовали самим найти подходяшую квартиру, которую ХИАС берется, в определенных пределах, оплачивать первые шесть месяцев. Мы скоро нашли такую квартиру на Юниверсити-авеню в Бронксе,  куда и переехали в середине марта.

По прибытии в Нью-Йорк я начал созваниваться со всеми нью-йоркскими знакомыми. Связался с сотрудником отца по “Морген-Фрайхайт” Полом Новиком и его женой Ширли; со старшей сестрой моего одноклассника по Англо-американской школе Джорджа Янковсого Наташей и ее новым американским мужем Леонардом Шиллером (Наташа, как и мы с Джорджем, родилась в Штатах и восстановила свое американское гражданство); с Галиной и Наумом Черепаховыми, которые прибыли в Нью-Йорк за год до нас, и Марком Лурье. Ленни Шиллер помог мне открыть мой первый счет в СитиБанке, а Марк помог купить мой первый американский автомобиль - «Понтиак Каталина» 1975 года за 1200 долларов.

Естественно, я начал обзванивать своих американских родственников дядю Эйба, тетю Лиллиан и тетю Сарру, двоюродных сестер Джери, Сьюзен и Метту. Летом по приглашению Эйба мама летала к нему и Марион в Калифорнию, куда они переехали после моего визита в Чикаго в 1978 году. Мама провела у них две недели.

Ведущая из НАЙАНЫ направила Инну в группу английского языка в Программе помощи советским ученым-эмигрантам при Национальной Академии наук, а я тем временем пытался связаться с издателями, которым писал из Италии. Увы, только двое смогли предложить нечто конкретное «М. Е. Шарп» и «МакМиллан». Последний предложил ставку редактора для издания Большой Советской энциклопедии на английском языке они уже выпустили 23 тома и собирались выпустить еще восемь. В качестве теста мне прислали текст перевода с русского на английский, который я должен был отредактировать с целью демонстрации своих редакторских способностей. Увы, как написал мне старший редактор Бернард Джонстон, “с сожалением сообщаем вам, что данные тесты не выявили того профессионального уровня, который бы соответствовал требованиям настоящей работы.” Издательство «М. Е. Шарп» приняло мои переводы, и я время от времени переводил для них, начиная с первых месяцев жизни в Нью-Йорке.

В июле я связался с Объединенной службой обзора печати - отделом ЦРУ, занимавшимся переводом на английский интересующих их материалов из иностранных источников. Вскоре я стал регулярно получать оттуда заказы на перевод статей, и наше сотрудничество продолжалось вплоть до распада Советского Союза в 1991 году. В поисках работы я познакомился с Джорджем Марковым, который иммигрировал из Советского Союза за пару лет до нас. Он открыл собственное переводческое агентство, где в какой-то момент дела якобы шли хорошо, но теперь, после советского вторжения в Афганистан и ухудшившихся отношений между США и СССР, его бизнес терял клиентов. Джордж все же нашел мне один заказ на перевод на русский язык, для которого дал мне в долг пишущую машинку «Селектрик П» с русской клавиатурой. Я в конце концов купил у него эту машинку за 960 долларов, выплачивая в рассрочку по 38 долларов в месяц. Когда через два года я выплатил всю сумму, Джордж заявил, что машинку он мне не продавал, а сдавал в наем. На этом наша дружба закончилась.

Пока Инна училась на курсах английского, она разослала заявки на работу по своей специальности - исследования в области керамических материалов - по всей стране. Редкие ответы содержали вежливый отказ, за исключением одного, из алюминиевой компании около Филадельфии. Инна поехала туда на собеседование и получила предложение на должность инженера с зарплатой 15.000 долларов в год, которое она с готовностью приняла. Мы начали планировать переезд, когда пришло письмо из “Кемикал абстрактс сервис" с приглашением на рабочее собеседование в Колумбус в штате Огайо. Ей предложили должность редактора, включавшую составление рефератов и абстрактов статей из химических научно-технических журналов, выходящих в Советском Союзе и странах Восточной Европы на русском и других славянских языках, с годовой зарплатой 22.000 долларов. При разнице в зарплате в семь тысяч мы, конечно, выбрали Колумбус .

В августе 1980 года вся наша семья, включая обеих мам, переехала из Нью-Йорка в Колумбус. Инна с Саррой полетели первыми. Их радушно встретили и поместили в гостиницу. Даша в это время находилась в детском летнем лагере “Киндерланд” от еврейской организации, в совете директоров которой был Либер Кац. Мы с мамой остались в Нью-Йорке, чтобы по приглашению Пола Новика принять участие в вечере памяти казненных членов Еврейского антифашистского комитета 12 августа, день их расстрела. На следующий день я повез маму на своем авто в Колумбус, где мы присоединились к Инне с Саррой в гостинице. В этой гостинице мы провели несколько дней, пока искали квартиру. Мы нашли милую двухэтажную трёхкомнатную квартиру в Верхнем Арлингтоне, районе на севере Колумбуса недалеко  от здания “Кемикал абстрактс сервис". А 25 августа 1980 года Инна начала там работать под опекой Шалома Меламеда, тоже иммигранта из Советского Союза, с которым мы вскоре подружились. Приближалось начало нового учебного года, и Дашу записали в 10-й класс Верхне- Арлингтонской средней школы.

Что касается меня, я тоже начал искать работу в Колумбусе любую, поскольку переводческая работа с полной нагрузкой представлялась маловероятной. Наконец, в декабре я

все-таки нашел работу, связанную с языком, - помощником по переводу в лабораториях Мемориального Института Баттела. Работа была примерно такой же, как у Инны - чтение и реферирование советских научно-технических журналов, но зарплата для начала была 3.25 долларов в час (впоследствии 4.00 доллара ). Все же это было лучше, чем ничего, к тому же я время от времени получал переводы от издательства “М.Е. Шарп”, от Объединенной службы обзора печати и, изредка, от других найденных мной небольших компаний. Я вступил в Американскую ассоциацию переводчиков и получил удостоверение об аккредитации в качестве переводчика с русского на английский и с английского на русский языки. Это пригодилось впоследствии в поисках работ по контракту.

 

 Таким образом, жизнь постепенно налаживалась. Колумбус был первым и единственным местом, где мы стали членами местной реформистской синагоги и довольно регулярно посещали службу по пятницам. Лидером конгрегации был Роберт Майер, с дочерью которого Даша училась в школе. Примерно в это время Иннина сводная сестра Ирина с мужем Виктором Евсиковым и дочерью Наташей, подавшие документы на выезд из Советского Союза, получили разрешения на выезд. Посовещавшись с ними, мы пришли к выводу, что лучше всего им будет приехать к нам в Колумбус. При поддержке местной еврейской общины мы выступили их спонсорами, как это требовалось для беженцев, направляющихся во все города, кроме Нью-Йорка. Боб Майер помог нам оформить для Евсиковых иммиграционный ваучер, и они приехали в Колумбус в конце июня 1981 года.

Через несколько месяцев Виктора, который когда-то работал в Институте ракетных и космических исследований под руководством академика Королева в подмосковных Подлипках, вызвали в ЦРУ для беседы о подробностях его работы там. Вслед за тем с ним связался Джеральд (Джерри) Генсберг, вышедший на пенсию ветеран ЦРУ. Он создал небольшую компанию “Дельфик Ассошиэйтс”, главной целью которой было находить иммигрантов из Советского союза, которые работали прежде в научных центрах или на промышленных предприятиях, представляющих интерес для некоторых кругов в США. Компания публиковала их отчеты. Джерри попросил Виктора  написать о своей работе в Королёвском институте. Поскольку Виктор в то время почти не говорил по-английски, я перевел его отчет и таким образом познакомился с Генсбергом. Я подружился с Джерри и сотрудничал с ним несколько лет, переводя отчеты довольно большого числа специалистов по советской науке и технике. Для меня это был дополнительный источник дохода. Через семь лет Джерри предложил мне управление компанией. Не могу сказать, что это предложение меня не заинтересовало, но к тому времени у меня уже была стабильная государственная работа. Наши переговоры закончились с безвременной смертью Джерри в 1988 году.

Даше было уже около 16 лет, и она училась водить машину. По воскресеньям мы с ней выезжали тренироваться. В августе, как только ей исполнилось 16, Даша с первой попытки сдала экзамен на получение водительских прав. Я отдал ей наш «понтиак» для поездок в школу, а мы купили свой первый новый автомобиль - «дацун».

Итак, мы с Инной оба работали, наши матери получали социальное пособие, так что в 1982 году мы начали подумывать о покупке дома. Через некоторое время мы нашли подходящий дом на Сомерфорд-роуд в Верхнем Арлингтоне за 72 тысячи долларов, заплатив задаток в 7 тысяч.

В апреле, незадолго до завершающего этапа в покупке дома, я получил письмо от Барбары Эппель из Программы помощи советским ученым-эмигрантам. В конверт была вложена вырезка объявления от 22 марта 1982 года из “Нью-Йорк таймс” о том, что требуется русско-язычный переводчик, ”для преподавания техники перевода с русского языка в районе г. Вашингтона. Кандидат должен иметь лингвистическую подготовку и опыт устного и письменного перевода с русского на английский. Работа постоянная, стартовая зарплата от 23.566 до 28.245 долларов в год в зависимости от образования и стажа. Американское гражданство обязательно. Писать по адресу: Военный институт иностранных языков” и почтовый адрес в Монтерее, штат Калифорния.

Я немедленно послал заявление на эту должность. Вскоре мне позвонили из Военного института и сообщили, что мое заявление получено, и я признан годным для следующего этапа в процессе отбора - языковых тестов по телефону по-русски и по-английски. Затем мне позвонили из Института и предложили первый тест (не помню, какой тест был первым, русский или английский). Второй тест по телефону я проходил уже из нового дома, куда мы переехали. А через некоторое время я получил приглашение приехать в Вашингтон 9 июня 1982 г. для личного собеседования.

В Вашингтонском представительстве Института меня встречал подполковник Роланд В. (“Билл”) Флемминг. Он представил меня Майклу Сушко, который и должен был меня экзаменовать. В случае, если я буду принят, ему предстояло стать моим старшим коллегой и ментором. Вместе с двумя коллегами из Военного института в Монтерее Сушко проверял мои знания по целому ряду лингвистических тем, от перевода с русского на английский и с английского на русский до грамматики русского языка. С устным и письменным переводом у меня проблем не было, но с грамматикой, в которой я никогда не был силен, произошла заминка. Сушко задал мне вопрос о применении предлогов и падежей, и, поразмыслив немного, я ответил: “Извините, но я не понял вопроса и поэтому не могу ответить”. Сушко сказал, что это не так важно, и продолжал собеседование. В общем, когда я позвонил Инне из гостиницы после собеседования, и она спросила, как оно прошло, я ответил, что результат, похоже, “50/50”, потому что я не смог ответить на один вопрос. На следующий день я улетел домой в Колумбус и стал ждать окончательного решения. Особых надежд у меня не было.

И наконец удача! 22 июня 1982 года мне позвонили, а потом подтвердили письмом, что мне предлагается “должность переводчика по категории государственных служащих GS-1040-12, в Вашингтонском отделении Военного Института иностранных языков в Арлингтоне, штат Вирджиния… с окладом 28.245 долларов в год”. Выход на работу был назначен на 16 августа. В последующей переписке с Институтом было указано, что первый год работы будет испытательным сроком, я буду зачислен в штат “условно”, а окончательное утверждение в должности произойдет по прошествии года. По этой причине мы решили, что семья останется  в  Колумбусе,  Инна  продолжит  работу в  “Кемикал  абстрактс”,  а  Даша  закончит выпускной класс.

В начале августа 1982 года я повез Инну и Дашу в Вашингтон, чтобы втретиться с моими будущими сотрудниками и присмотреть жилье. Через Бернис Чорнок, американскую подругу Галины Черепаховой, мы связались с братом Бернис Ирвином, который тут же предложил мне остановиться в его доме, пока я не подыщу себе жилье. В этом доме мы познакомились с женой Ирвина Руфью и детьми Джо, Ленни и Венди, с которыми мы дружны по сей день. Через несколько дней, осмотрев достопримечательности Вашингтона, я отвез Инну с Дашей в аэропорт, и они улетели обратно в Колумбус. А 16 августа я явился на работу.

Меня приветствовали подполковник Флемминг, директор, Майкл Сушко, мой будущий ментор, и Айви Джибиан, администратор учебных программ. Айви занималась всеми административными делами, включая набор и выпуск слушателей (кстати, Айви до сих пор там — 24 года спустя,). Сушко ввел меня в круг рабочих обязанностей. Они заключались в обучении переводу с русского на английский офицеров, которые обслуживали прямую телеграфную линию связи между Москвой и Вашингтоном, установленную в 1962 году по соглашению между президентом Кеннеди и советским премьером Хрущевым после Карибского кризиса. Эти офицеры владели русским языком на уровне выпускника американского колледжа. Как-то, спустя насколько месяцев, в беседе с Флеммингом я спросил, почему на эту должность выбрали меня, хотя я не смог ответить на вопрос по грамматике на собеседовании. Флемминг сказал, что на объявление о работе откликнулось 35 человек, из них после телефонных тестов для личного собеседования было отобрано семь. Всем семи задали один и тот же вопрос по грамматике, и ни один не смог ответить правильно, но я был единственным, кто честно сказал, что не знает ответа. Вот как мне досталась эта работа!

Теперь я должен был найти жилье. Я все еще жил в доме Ирвина Чорнока в Роквилле, но пора было съезжать. Из окна моего кабинета в Арлингтоне был виден комплекс из четырех десятиэтажных зданий под названием “Ривер-Плейс”. Я пошел туда навести справки, и у них оказались свободные квартиры. Я снял однокомнатную квартиру –“студию”, так что жить стал в нескольких шагах от работы. Жил я один, на расстоянии 420 миль (680 километров) от семьи в Колумбусе, куда ездил раз в месяц. Первоочередным требованием моей работы было пройти проверку на допуск к секретным документам. Моё членство в компартии, служба в Красной Армии и “судимость” вполне    могли    оказаться    серьезными    помехами.    Я заполнил все    анкеты, приложил биографические данные и через некоторое время получил приглашение пройти тест на “детекторе лжи”, что меня нисколько не удивило. Я приехал в Агентство национальной безопасности в Форт-Миде в Мэрилэнде, где меня усадили в кресло и прилепили к руке электроды. Длилась эта процедура до полудня, когда оператор предложил сделать перерыв на ланч. Когда мы через час вернулись, я сел в кресло, и поток вопросов возобновился. В какой-то момент офицер сказал: Эй, я тебя теряю”. Сидя в кресле после еды в темном помещении, я, очевидно, задремал от скуки. Офицер предложил на этом остановиться и продолжить на следующий день. Я приехал на следующее утро, и мы все закончили к обеденному перерыву. Мне оставалось продолжать работать и ждать допуска. Он пришел примерно через год.

Через несколько месяцев после моего появления в Вашингтоне мой начальник, подполковник Флемминг, получил другое назначение, и на его место пришел майор Кеннет Колуччи. Такие смены, как я узнал впоследствии, должны были происходить регулярно, каждые 2 -3 года.

В начале лета 1983 года я приехал на Дашину церемонию окончания средней школы. Даша поступила в Университет Боулинг Грин недалеко от города Толидо в штате Огайо, и я приехал в Колумбус в конце августа, чтобы ее туда перевезти. Тем временем Инна начала искать работу в районе Вашингтона, где мы собирались поселиться.

Как я уже говорил, я снимал квартиру в “Ривер-Плейс”, напротив Центра Кеннеди на другом берегу Потомака. Примерно в это время владельцы “Ривер-Плейс” начали преобразовывать наемные квартиры в частные кондоминиумы. Квартиры быстро распродавались, и в один прекрасный день квартиру, которую я снимал, тоже купили. Я переехал в другую, и через некоторое время повторилось то же самое. Потом еще раз. Мне предложили самому купить студию со скидкой в 5%. Мы с Инной подумали и решили купить квартиру с одной спальней на третьем этаже, которая обошлась нам в 56 тысяч долларов. Задним умом понимаю, что нам стоило купить квартиру с двумя спальнями, но мы еще были новичками в этом деле, да и Инна собиралась уходить с работы в “Кемикл абстрактс”, а с новой работой у нее пока не было никакой ясности, и мы боялись, что не потянем ежемесячных выплат банковской ссуды и эксплуатационных расходов.

При планировании предстоящего семейного переезда в Вашингтон нам надо было решить вопрос с жильем для наших матерей. К счастью, этот вопрос удачно разрешился  - Соня и Сарра получили возможность снять квартиры со скидкой в доме для пожилых. Наш дом в Колумбусе был поставлен на продажу, и Инна с Соней и Саррой приехали в Вашингтон. К концу года Инна устроилась на работу в качестве научного сотрудника в Военно-морскую исследовательскую лабораторию в Уайт-Оук в штате Мэрилэнд. Инна тогда еще не водила машину, и мы стали искать жилье поблизости. Через какое-то время мы нашли симпатичный дом на Роял-Роуд в г. Силвер-Спринг, с остановкой автобуса всего в нескольких метрах от дома. Оттуда автобус подвозил Инну прямо к дверям ее лаборатории. Через несколько лет, по мере того, как Инна привыкала к американскому образу жизни, она взяла курс по вождению автомобиля, сдала экзамен на водительские права, и мы купили ей машину. Наш новый дом был близко к месту, где жили наши матери. Мы навещали их каждую неделю, забирали к себе, помогали с покупками и прочими нуждами. После нашего переезда Даша решила перевестись из Боулинг-Грин в Университет штата Мэриленд, который тоже находился недалеко от нашего дома, так что, естественно, жила она с нами.

Моя работа в Вашингтонской секции Военного института иностранных языков тем временем продолжалась. Я уже привык к расписанию занятий, когда мы с Майклом Сушко преподавали нашему, как правило, единственному слушателю по очереди по одной неделе. Второй моей обязанностью было усовершенствование и обновление учебных пособий, которые почти исключительно строились на материалах из последних новостей. В середине 1985 года наступило время смены директора Кеннет Колуччи был повышен в звании, а на смену ему прислали подполковника Кеннета Китинга. Вскоре наступила еще одна перемена: Майкл Сушко вышел на пенсию, и я остался единственным преподавателем.

Нужно было искать нового работника в упряжку. Было объявлено об открытой вакансии, и задачу выбора кандидата доверили мне. Это заняло несколько месяцев и потребовало поездок на военно-воздушную базу Лэклэнд в районе города Сан-Антонио в Техасе, где Военный институт имел свою программу изучения русского языка, и в Монтерей в Калифорнии, главную базу Института. Именно на этом последнем этапе моего путешествия я встретил Стивена Судакова, который преподавал в Монтерее русский язык. Буквально через несколько минут после начала собеседования я понял, что он как раз тот, кто нам нужен, и сможет заменить Майкла Сушко. Я сообщил это подполковнику Китингу, но тот сказал, что мы, тем не менее, должны проинтервьюировать всех оставшихся кандидатов; мой выбор остался между нами, а Китинг доложил о результатах тестирования всех кандидатов в отдел кадров Института.

Кандидатуру Судакова утвердили, и он вышел на работу. Наше расписание не изменилось: работа один-на-один со слушателем, обновление учебных материалов вот, собственно, и все. Кончился срок директорства Китинга, и на его место пришел подполковник Питер Козамплик. С его приходом в работе Вашингтонской секции Военного института начались большие перемены. Козамплик часто бывал в Пентагоне. Не знаю, что он там делал и с кем встречался, но вскоре мы стали получать вызовы на устный и письменный перевод из Секретариата министра обороны, Объединенного комитета начальников штабов и прочих организаций в системе министерства Обороны.  Один из моих первых вызовов был для работы в Организации по стратегической оборонной инициативе в марте 1988 года, за которую я получил мою первую благодарность от ее директора, генерал-лейтенанта Джеймса Абрамсона. В мае 1992 года я получил благодарность от генерала Джона Шаликашвили за устный и письменный перевод в Объединенном комитете начальников штабов (он тогда еще не был председателем Комитета). Еще одна благодарность была подписана генерал-лейтенантом Барри Р. МакКаффри, директором стратегического планирования и политики  Объединенного комитета начальников штабов.

В 1988 году умерла моя мать. Как-то в субботу в середине марта я заехал за ней, чтобы повезти за покупками. Она лежала в постели и не могла подняться. Я позвонил домой и вызвал Инну и Дашу. Они приехали с Дашиным другом Игорем, который помог отнести ее вниз. Мы отвезли ее в приемное отделение больницы Холи Кросс, где ее быстро положили в палату и прикрепили к ней всевозможные трубки.

Мамины легкие были в таком состоянии после почти семидесяти лет непрерывного курения, вплоть до дня поступления в больницу, что она получала слишком мало кислорода и страдала от отравления углекислым газом. Это продолжалось около десяти дней, и 29 марта 1988 года, ровно за 6 месяцев до своего девяностолетия, Соня умерла. Это было серьезным психологическим ударом для Инниной матери Сарры, которая привыкла быть с Соней, через нее, не зная английского, общалась за обедом в общей столовой и вообще поддерживала связь с внешним миром. Сарра начала уходить в себя, вскоре у нее нашли ранее не замеченную опухоль, и, не прошло и двух лет, как 30 декабря 1989 года Сарры тоже не стало.

В 1990 году, подполковник Козумплик получил по неведомым мне каналам запрос из управления полиции штата Нью-Йорк на устный и письменный перевод на семинаре по расследованию убийств, который планировался к проведению в Полицейской академии штата

Нью-Йорк в Олбани с участием представителей нескольких стран, включая Советский Союз. Единственным условием было то, что, в силу отсутствия у полицейского управления средств на оплату переводов, я получу мою обычную зарплату от Института без суточных и оплаты проезда. Мое отсутствие на рабочем месте должно было быть санкционировано отделом кадров. Эти встречи, получившие известность как Семинар полковника Генри Е. Уильямса по расследованию убийств, стали проводиться ежегодно (первый семинар был в 1989 году), и мы со Стивеном Судаковым ездили туда переводить по очереди вплоть до 2002 года. Впоследствии мы оба отказались от этой работы - она была весьма напряженной, требовала большого объема синхронного перевода, письменного перевода, перевода застольных бесед на вечерних мероприятиях, где много пили, засиживались за полночь, а на следующий день заседания начинались в 8 утра. Кроме того, все хорошие приятели из полиции штата Нью-Йорк, с которыми я подружился за все эти годы, в частности, майор Тимоти МакОлифф, руководитель Отдела криминальных исследований и организатор этих семинаров, ушли на пенсию, и я почувствовал, что мне тоже пора.

В начале следующего, 1991 года у меня, к моему ужасу, нашли менингиому, опухоль на внешней оболочке мозга. К счастью, как мне рассказал потом доктор Лоз, хирург больницы Университета Джорджа Вашингтона, который эту опухоль удалил, она оказалась не злокачественной и находилась в легко доступном для хирургического вмешательства месте внутри левого виска. Операция была проведена в середине марта, через неделю я был дома, а через месяц вышел на работу.

Пока я приходил в себя после операции, Даша представила нам своего нового поклонника Питера Коэна. Через полтора года, в ноябре 1992 года, Даша и Питер поженились. Мы устроили большую свадьбу и, как отец невесты, я произнес такой тост: ”После возвращения в Штаты мама часто спрашивала меня: Ты меня когда-нибудь простишь за то, что я увезла тебя в Советский Союз?” Вот мой ответ:"Если бы ты не увезла меня в Союз, я бы не встретил Инну, у нас не родилась бы Даша, и эта свадьба не состоялась бы. Так что я прощаю тебя, мама!” В сентябре 1995 года у них родилась дочь Мишель, которую мы зовём Миша, а в марте 1998 года - сын Грегори. Даша и Питер много работали, и мы, несмотря на занятость, старались помочь им. Один из выходных дней мы обязательно проводили с ребятами; брали их к себе с ночёвкой; водили в театры, кино, зоопарки.

 

 

С Мишей и Грегори, 2004 год

 Летом 1991 года меня направили переводить на мероприятие под названием “Объединенные маневры с моделированием” (ОБСИМ), которые проводились уже три раза с союзниками по НАТО, но теперь была приглашена и российская делегация. Эти маневры, ОБСИМ-VI, проводились в сентябре в районе Монте-Арджентарио в Италии, и я получил огромное удовольствие от этой командировки. Впоследствии эти маневры проводились два раза в год, весной в Баварии и осенью в Италии, вплоть до 1995 года, что для меня обернулось приятными путешествиями. Два раза, отправляясь в Италию в сентябре 1992 года и в Германию в мае 93-го, я брал с собой Инну, и, когда моя работа заканчивалась, мы нанимали машину и отправлялись путешествовать, в первый раз по маршруту Флоренция - Равенна - Сан-Марино - Перуджиа - Неаполь - Сорренто  и остров Капри, а второй раз из Гармиш-Партенкирхена в южной Германии в Австрию с остановками в Инсбруке и Зальцбурге, а оттуда в Прагу. В апреле 1994 года, когда моя работа в Баварии закончилась, Инна прилетела во Франкфурт, где я ее встретил, и мы отправились в Берлин, уже в объединенной Германии и без печально известной Стены. Оттуда мы поездом добрались до Варшавы, где провели два дня со старыми друзьями Янушем и Барбарой Шиманскими.

 

 

 

В 1993 году, благодаря усилиям тогдашнего министра обороны Леза Аспина была установлена прямая телефонная связь между ним и министром обороны России, в то время генералом Грачевым. Меня попросили переводить на открытии этой линии, когда  министр Аспин говорил с генералом Грачевым. В апреле 1994 года это задание было за мной закреплено формально соглашением между Военным институтом и Секцией кабельной связи при министре обороны США. Я продолжал переводить телефонные разговоры для последующих министров обороны - Уильяма Перри и Уильяма Коэна. Моим административным начальником со стороны Пентагона был Кристофер Стрэнс. Поскольку эксплуатация кабельного канала связи предполагала технические контакты с русскими коллегами, я сопровождал Стрэнса во время его поездок в Москву один-два раза в год, где он встречался с сотрудниками Российского минобороны, а также во время их приездов в Вашингтон с ответными визитами. Это продолжалось до моего выхода на пенсию в 1998 году. Моя последняя поездка была в столицу Казахстана Астану с целью установления аналогичной системы телефонной связи с министерством обороны этой страны.

В самом начале моей работы в системе министерства обороны ко мне обратилась Элизабет Шервуд, помощник заместителя министра по связям с Россией, Украиной и странами Евразии, относительно устного и письменного перевода на встречах представителей этих стран и министерских чиновников различного ранга. Одно такое задание было в связи с приездом генерала Ахмедова, министра обороны Узбекистана, в октябре 1995 года. Мы с госпожой Шервуд сопровождали генерала в его поездке по нескольким военно-воздушным и армейским базам заездом в калифорнийский Диснейлэнд в Анахейме) и во время его визита к министру обороны США Перри.

Все эти задания требовали частых отлучек из дома, Инна оставалась одна, а мне было все труднее выдерживать напряженное расписание впридачу к моей основной работе в Военном институте. Постепенно я приходил к мысли, что к 75 годам пора подумать об отдыхе. В 1998 году Военный институт объявил, что люди пенсионного возраста, желающие уйти на пенсию, получат премию в 25 тысяч долларов. Почему бы и нет? - подумал я, и летом 1998 года подал заявление о выходе на пенсию. Оно прошло по инстанциям довольно быстро, сразу после моей последней командировки в Казахстан с Крисом Стрэнсом в августе того же года.

В связи с выходом на пенсию я получил в знак признательности фотографию министра обороны Уильяма Коэна с надписью “Владимиру Тальми. Спасибо за ваш выдающийся вклад в создание русской телефонной линии связи для министерства обороны.” И подпись министра.  А 30 сентября Вашингтонская секция Военного института иностранных языков устроила прощальный прием в мою честь, на который я пришел с Инной, Дашей и Дашиным мужем Питером. На прием пришли, кроме Стивена Судакова, Дона Смита, Айви Дживиан и других сотрудников Военного института, офицеры из обслуживания канала прямой связи Москва - Вашингтон, Крис Стрэнс из кабельной секции при секретариате министра обороны, Грегори Фрейзер из Национальных систем коммуникации министерства обороны, представитель от Военного агентства информационных систем (все они наградили меня настенными знаками отличия), а также представители бюро переводчиков Федерального и Мэрилендского судов Марийке Каскаллар и Кристина Ховард. Благодаря этим двум дамам я до сих пор иногда перевожу для русских эмигрантов, выступающих в суде в качестве истцов или ответчиков. Получил я письмо и от человека, который взял меня на работу в Военный институт, - подполковника Билла Флемминга, который не смог приехать на проводы.

        Теперь, на пенсии, я могу, наконец, расслабиться немного попереводить, когда представится случай, подстричь лужайку у дома, починить что-нибудь в хозяйстве и приготовить обед к Инниному приходу с работы. Я сопровождаю Инну в ее поездках на научные конференции, мы вместе ездим в отпуск. Наши последние отпуска мы провели в круизах на лайнере “Королева Елизавета II по Средиземному морю в 2005 году и на борту “Бриллиантовой принцессы” от Анкориджа на Аляске до Ванкувера в Канаде в 2006 году. В мае 2005 года я съездил в Москву посетить Донское кладбище, где за несколько месяцев до этого был установлен надгробный камень в память членов Еврейского антифашистского комитета, казненных Сталиным 12 августа 1952 года. Среди имен на этом памятнике Леон Тальми.

 

Памятник руководителям и членам Еврейского антифашистского комитета, расстрелянным 12 августа 1952 года.

 Мой приезд в Москву совпал с днем 60-ой годовщины победы над Германией, 9  мая 2005 года. По этому случаю я привинтил к лацкану пиджака свой Орден Красной Звезды и пошел в сквер перед Большим театром, где каждый год в День Победы собираются ветераны. Последний раз я был там в 1979 году, и теперь ветеранов было гораздо меньше человек двадцать с небольшим.

Итак, круг почти замкнулся, а с ним и мои воспоминания.

При мечан ие  

1 Suzanne Rosenberg.  A Soviet Odyssey. Oxford University Press. Toronto, New York, 1988.

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:4
Всего посещений: 1536




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer10/Talmi1.php - to PDF file

Комментарии:

Майя
- at 2019-01-18 00:31:12 EDT
С большим интересом и удовольствием перечитала все 4 части воспоминаний Владимира Тальми.
Удивительный человек.
Очень положительный, инициативный, легко устанавливающий контакты с людьми.
IMXO, именно эти качества помогали ему превозмочь заключение в ГУЛАГе

Флят Л.
Израиль - at 2016-06-18 07:10:05 EDT
Последняя точка в биографии автора:
In Memory of Vladimir Talmy
September 4, 1924 - April 2, 2012

Флят Л. - В.Зайдентрегеру Берлин, Германия - at 2015
Израиль - at 2015-11-09 21:10:47 EDT
Могу назвать имена двух еврейских литераторов, служивших в Сов. воен. админ. в Г.
1. Берёзкин Гирш (Рыгор) из Минска
2. Забара Натан из Киева.

Виктор Гуревич
Россия - at 2015-11-09 00:22:34 EDT
Вся история второй половины ХХ века отразилась в жизни этого человека. Детство в Штатах, юность в Союзе, послевоенные годы в Германии, дело ЕАК, Гулаг, реабилитация и реэмиграция… Воспоминания написаны бесхитростно, без философских размышлений и никому не нужных поучений. Бесценный исторический материал, как нельзя лучше отвечающий названию Портала. Материал, каких с каждым годом становится все меньше, потому как – из первоисточника.
В.Зайдентрегер
Берлин, Германия - at 2015-11-07 21:18:32 EDT
С большим интересом прочитал воспоминания Владимира Тальми.

В воспоминаниях В.Спевака "Памятные эпизоды далеких лет" - другого выпускника ВИИЯКА, так же как В.Тальми работавшего в послевоенное время в Германии, есть такие строчки:
"Последующая судьба коллег по Управлению мне неизвестна. Лишь как-то дошла весть, что некоторые из них по возвращению домой после службы в СВАГ подверглись необоснованным репрессиям 1948-1950 годов. Тогда это коснулось многих офицеров Советской армии, которые в послевоенные годы служили в Германии."
Спевак не называет поименно ни одного репрессированного, но вот теперь одна фамилия стала мне известной.

Элиэзер Рабинович
- at 2015-11-04 06:49:27 EDT
Очень яркие воспоминания человека с долгой и интересной жизнью, которого мне случилось хорошо знать.

Я нахожу замечание Инны Беленькой о стиле не вполне уместным по отношению к автору, который нас покинул и уже не может внести изменения.

Беленькая Инна
- at 2015-11-04 05:18:16 EDT
Интересная, насыщенная событиями жизнь, крутые повороты судьбы. Можно сказать, документ эпохи. Жаль, что это написано так, как пишут для отдела кадров. Впечатление, что это какой-то послужной список или детальный, по дням отчет о том, где находился, с кем встречался, куда переехал, когда женился, сменил квартиру, машину и т.д.
Но даже рекламу зубной пасты можно произнести с такой личной интонацией, которая вызовет целую волну эмоций. Ничего такого, к сожалению, нет в воспоминаниях.

Михаил Бродский
Днепропетровск, Украина - at 2015-11-01 18:46:04 EDT
Работа Тальми очень актуальна в наше нынешнее время, когда стыкуются жизни "того" поколения и нынешнего. Мне, профессиональному переводчику, учившемуся в стенах ВИИЯ в период борьбы с космополитизмом, работавшему в средней и высшей школе, преодолевая многие барьеры, получившему в дар книгу З. Бжезинского от самого автора в результате работы с его группой при визите в Украину, написанное Тальми очень близко и заставляет на многое из личного прошлого посмотреть по-другому... Спасибо автору очерка.