©"Заметки по еврейской истории"
февраль-март 2015 года

Абрам Виляцер

Эренбург, Выготский и байки гомельского портного


 В 1919 году в гомельском издательстве «Века и дни» вышел сборник стихов молодого поэта Ильи Эренбурга «Огонь»[1]. Предыстория этого события – знакомство двух будущих знаменитостей – описана в воспоминаниях Семена Добкина о выдающемся психологе Льве Выготском: «Несколько месяцев Лев Семенович провел в Киеве с матерью и братом. Там он познакомился с Ильей Эренбургом, молодым начинающим поэтом бунтарского типа. Они очень сошлись»[2].

Украиной тогда правил гетман Скоропадский. Гомель с легкой руки кайзера включили в «незалежну». Семья Выготского, направляясь из Гомеля в Крым, застряла в Киеве, а затем вскоре вынуждена была возвратиться в «полунемецкий-полуукраинский Гомель», как выразился Добкин. Но «в Германии произошла революция... В Гомель вернулась Советская власть... И вот тут у меня появилась мысль организовать в Гомеле издательство... Мне показалось, что я уже достаточно взрослый, а Лев Семенович тоже самый подходящий компаньон и товарищ». Далее Добкин излагает планы двух юных нахалов: «Как нам начать работу? Решили, что прежде всего привлечем к работе нескольких современных авторов – литератора Михаила Осиповича Гершензона, поэта Валерия Брюсова, философа Льва Шестова... Кроме того, Выготский хотел привлечь к работе Эренбурга и Маковельского. Им он сейчас же написал и от них быстро пришли ответы. Эренбург прислал книжку своих стихов, которая называлась “Стихи о России”. Он хотел, чтобы мы ее издали под другим названием – “Огонь”. Таких горячих стихов, как эти, у Эренбурга больше никогда не было».

Издательство «Века и дни» успело издать две книги, после чего кончилась бумага. Добкин меланхолически замечает: «Раз бумаги не стало, наше издательство не могло больше существовать».

Из мемуаров Добкина ясно, что в Гомеле Эренбург в 1919 году не был, но знакомство завел. В Гомеле он побывал только в 1925 году с лекциями о перспективах «мировой революции» и прочей заграничной жизни.

Один из самых знаменитых романов Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» был им написан в 1927 году, издан в Париже в издательстве «Петрополис» в 1928 году[3]. А вот в СССР с изданием возникли проблемы. Эренбург писал: «С моим “Лазиком” дела плохи. Тихонов пишет, что Главлит не одобряет. Попробую еще прибегнуть к героическим мерам». Но не помогло – в СССР роман был издан только в 1989 году.

Современная аннотация к роману изысканно излагает: «Гомельский портной Лазик Ройтшванец – “еврейский Швейк”, как его окрестили критики, пожалуй, один из самых выразительных героев Ильи Эренбурга. Трогательная, мудрая, ироничная книга, написанная настоящим мастером, герой которой “мужеский портной из самого обыкновенного Гомеля” воплощает в себе задорную и колючую мудрость Йозефа Швейка и пряную, ветхозаветную – бабелевских ребе Арье Лейба и ребе Мотэле. У Лазика, величайшего знатока хасидских легенд, для любой, даже самой отчаянной, жизненной ситуации всегда готова соответствующая притча».

События в романе развиваются явно в двадцатые годы двадцатого же века. Находим в «Бурной жизни Лазика Ройтшванеца» характерные приметы времени: «Я занимаюсь политграмотой. Я могу сказать вам наизусть хоть сейчас все произведения товарища Шурки Бездомного... Лазик жил китайским вопросом и другими светлыми идеями... Я могу даже во сне отличить розового предателя Чанг-Кай-Ши от безусловного мясника Чанг-Тсо-Лина»[4].

Роман Эренбурга получил необычайную популярность среди ценителей еврейского юмора. Литературовед Бенедикт Сарнов приводит рассказ Эренбурга о том, как он в 1932 году в один из своих приездов в Москву оказался на даче Горького, на встрече писателей с членами Политбюро (об этом пишет и сам Эренбург в мемуарах «Люди, годы, жизнь»[5]). Поскольку Илья Григорьевич был там человек новый, каждый из вождей (Калинин, Молотов и др.), знакомясь с ним, считал своим долгом сказать писателю что-то приятное. И вышло так, что все, не сговариваясь, повторяли, чуть ли не дословно, одну и ту же фразу: «Только что прочел ваш новый роман “Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца”. Так смеялся, так смеялся… Одно только вот меня тревожит: не будет ли эта книга какой-то частью читателей воспринята как антисемитская?» И только бдительный Каганович проявил некоторую оригинальность. Пожимая руку писателю и озабоченно хмурясь, он спросил: «Не будет ли эта ваша книга воспринята как проявление еврейского буржуазного национализма?»[6]. Вожди смеялись, но так и не напечатали! Хотя сами ведь где-то достали то ли парижское издание, то ли получили рукопись прямо из Главлита.

Только в довоенной и послевоенной Польше роман издавался трижды. В СССР – только в 1989 году. Спектакль о Лазике по мотивам романа «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» можно и сейчас увидеть на сценах театров «Идишпиль» в Тель-Авиве (под тем же названием, что и книга) и «Шалом» в России («Шлимазл»; реж. А. Левенбук).

Судя по роману, Гомель Эренбургу запомнился. Яркий местный колорит то и дело возникает на страницах романа. Там и парк Паскевича на высоком берегу Сожа с настоящим волком на привязи, и триумфальное шествие ассенизационной бочки, из-за которой посадили одноглазого Натика, и пароход «Коммунист», севший на мель на не вполне судоходной реке Сож, так обеспокоивший зевак на ее высоком берегу, и клуб «Красный Прорыв», в котором товарищ Фенечка Гершанович пела международные мелодии. И, конечно, сам «мужеский портной». Живые местные впечатления. Очень похоже, что с кем-то Илья Григорьевич в Гомеле контачил. Согласно роману, «как никак, в Гомеле множество просветительных начинаний, два театра, цирк, не говоря уж о кино. В музее висит такая голландская рыба, что дай бог всякому еврею к субботе. <...> А клуб «Красный Прорыв» кустарей-одиночек? А вполне разработанный проект трамвая? А стенная газета местного отделения «Доброхима» с дружескими шаржами товарища Пинкеса? Нет, в культурном отношении Гомель мало чем отличается от столицы». Похоже, что здесь Эренбург воспроизводит речь какого-то местного патриота, беззлобно утрируя ее. Ему симпатичны эти гомельские чудаки, и не случайно в дальнейших похождениях Лазика в Европе встречаются и автобиографические детали из скитаний самого писателя.

Упоминавшуюся серию лекций о заграничной жизни Эренбург прочел в Харькове, Одессе, Киеве и Гомеле. Это были крупные центры культурной жизни, и, в частности, еврейской жизни. Включая и Гомель, в котором, между прочим, некоторое время находилась даже бухгалтерия столичной Евсекции!

Эренбург вспоминал: «В конце двадцатых годов я прочитал сборник хасидских легенд о суевериях и хитроумии старозаветных местечковых евреев. Я решил написать сатирический роман. Герой его – гомельский портной Лазик Ройтшванец». Но уникальный большевистско-местечковый идейный жаргон героев романа явно не из легенд. Нечто подобное Илья Григорьевич мог слышать в 1925 году в Гомеле. Поэтому и корни Лазика Ройтшванеца, скорее всего, следует искать там.

Лекции надо было кому-то организовывать. Имелся у Эренбурга импресарио, но и на местах нужны были контакты. Чуть ли не единственным знакомым писателя в Гомеле являлся Лев Выготский. Правда, к 1925 году ни Левы Выготского, ни Семы Добкина в Гомеле уже не было. К тому времени они жили в Москве, но, тем не менее, могли рекомендовать кого-нибудь из гомельчан своего круга для помощи в организации лекций.

Тут, пожалуй, могут помочь мемуары Добкина, где он упомянул немало гомельских интеллигентов-оригиналов. Вот, например, довольно яркая личность, с одной стороны, чем-то неуловимо напоминающая Лазика, а с другой – наверняка подходящая на роль организатора публики. Хотя и не портной. Семен Добкин пишет о нем: «Когда книги набирались, мы целые дни проводили в типографиях. Директор одной из типографий, Григорий Михайлович Нейман, человек очень живой, быстрый, нас всех очень хорошо знал, в Гомеле неудивительно было знать друг друга. Он был редактором нескольких гомельских газет. Мы ему мешали работать, но он с большим удовольствием отрывался от работы, для того чтобы нам обо всем рассказывать, и пересыпал свои рассказы шуточками, вроде “Что вы маленькими не удавились? Вы бы мне не мешали работать!”».

Осторожный Добкин замял вопрос о том, какие газеты и когда редактировал Нейман. Не хотел задевать Советскую власть. Но вряд ли не знал, что выпускал Нейман явно непролетарскую газету «Голос» еще при царском режиме. Но нескончаемый поток остроумных баек, подначек и шуток разговорчивого журналиста Добкин отметил.

Столь живого, быстрого и весьма общительного знакомца вполне могли рекомендовать Эренбургу для поддержки в лекционных делах. Не исключено, что и манеру разговора, и словечки, и юмор Григория Неймана Эренбург запомнил и использовал, создавая образ гомельского балагура Лазика.

Между прочим, был Нейман маленького роста, как и Лазик. Этому уж я сам свидетель, видел фото Неймана в его собственном доме, куда нас, своих охламонов, учительница младших классов Гита Григорьевна Нейман водила в гости в начале пятидесятых. Кстати, и учительница была небольшого росточка, как и отец. На стенах в доме было всякого понавешено. Впрочем, лучше Ильи Григорьевича об этом не скажешь: «Чьи портреты красовались над крохотной кроваткой Лазика? Ответить трудно. Сколько портретов – вот что спрошу я. Да никак не менее сотни. Всем известно, что гомельские портные любят украшать стены разными испанскими дезабилье. Но Лазик был не дурак. Красоток он разглядывал, сидя в гостях, а свои стенки покрыл портретами, вырезанными из “Огонька”. Вот тот мужчина с рачьими глазищами – знаете, кто это? Пензенский делегат “Доброхима”. А юноша в купальном костюмчике, задравший к солнцу ляжку, – это знаменитый пролетарский бард Шурка Бездомный. Направо – международные секции. Не узнаете? Бич португальских палачей Мигуэль Тракаица. Налево? Тсс!.. Закоренелый боец, товарищ Шмурыгин – председатель гомельской... Поняли? Правда, к этим вдохновенным портретам примазалась фотография покойной тети Лазика Хаси Ройтшванец, которая торговала в Глухове свежими яичками. Среди мраморных колоннад бедная тетя Хася глядела перепугано и сосредоточенно, чуть приоткрыв ротик, как курица, готовая снести яйцо. Однако и на нее Лазик как-то показал ответственному съемщику Пфейферу: “Это вождь всех пролетарских ячеек Парижа. У нее такой стаж, что можно сойти с ума. Вы только поглядите на эти глаза, полные последней решимости...”».

Что до «закоренелого бойца, товарища Шмурыгина – председателя гомельской...», сами знаете чего, безвременная кончина которого довела Лазика до суда, то трудившийся некоторое время в той же гомельской ЧК товарищ Эйтингон позднее успешно отправил на тот свет столь ненавистного Лазику «безусловного мясника Чанг-Тсо-Лина».

Дом Неймана находился недалеко от Кагального рва, на улице, где тусовались преимущественно сапожники. Эта улица одно время даже носила имя самого знаменитого сапожника СССР – Лазаря Кагановича. Он там лично тачал сапоги и создал профсоюз классово сознательных мастеров обувного дела. Полно было и других еврейских ремесленников в окрестностях Кагального рва, гордо именовавшихся Америкой. Была там и Столярная улица, и улица Кузнечная с железоделательными мастерскими Фрумина, ныне завод Кирова. Этот завод, расширяя свои цеха, сейчас уже почти засыпал Кагальный ров. Немного ниже по течению Сожа по краям рва, облюбованного другой неприкаянной религией – старообрядцами, располагалась Спасова слобода. А выше по течению спускался к реке Цыганский ров.

И в заключение отрывок из недавней заметки Николая Родченко в «Гомельской правде»: «Наконец, о заветной мечте Лазика – памятнике. Такой памятник уже есть, или, говоря словами Ройтшванеца, таки есть уже целых два памятника. Первый – книжка Ильи Эренбурга. Второй стоит там, где он и должен быть, откуда в конце ХХ века начался исход уцелевших от Холокоста гомельских евреев. Он приютился у парапета железнодорожного вокзала.

Готовя этот материал, специально посетил привокзальную площадь. Неказистую (но бронзовую и с бронзовыми же штанами!) фигуру путешественника на чемодане рассматривал гражданин неопределенной наружности. На вопрос, кого изобразил скульптор, гражданин ответил не задумываясь: это Остап Бендер отправляется в Рио-де-Жанейро. Но почему тогда на чемодане великого комбинатора, никогда не бывавшего в Гомеле, кроме столицы Бразилии есть название Тель-Авив – конечный пункт трагических скитаний маленького человека из нашего города?»[7].

 

Примечания


[1] Эренбург И. Огонь. Гомель: Века и дни, 1919. 40 с.

[2] Л. С. Выготский: начало пути: Воспоминания С. Ф. Добкина / Публикация И. М. Фейгенберга. Иерусалим, 1996.

[3] Эренбург И. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца. Париж: Петрополис,1928; М., 1989.

[4] Здесь и далее цитаты из романа «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» приводятся по изданию: Эренбург И. Г. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца. М.: Сов. писатель, 1991.

[5] Его же. Люди, годы, жизнь // Собр. соч.: В 8 т. М.: Сов. писатель, 1990–2000.

[6] Фрезинский Б. Об Илье Эренбурге. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

[7] Родченко Н. Бурная жизнь гомельского Швейка // Гомельская правда. 2013. 1 февр.

 

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:8
Всего посещений: 2207




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer2_3/Viljacer1.php - to PDF file

Комментарии:

Алекс Б.
- at 2015-03-24 19:05:17 EDT
"Дом Неймана находился недалеко от Кагального рва, на улице, где тусовались преимущественно сапожники. Эта улица одно время даже носила имя самого знаменитого сапожника СССР – Лазаря Кагановича. Он там лично тачал сапоги и создал профсоюз классово сознательных мастеров обувного дела. Полно было и других еврейских ремесленников в окрестностях Кагального рва, гордо именовавшихся Америкой. Была там и Столярная улица, и улица Кузнечная с железоделательными мастерскими Фрумина, ныне завод Кирова. Этот завод, расширяя свои цеха, сейчас уже почти засыпал Кагальный ров. Немного ниже по течению Сожа по краям рва, облюбованного другой неприкаянной религией –старообрядцами, располагалась Спасова слобода. А выше по течению спускался к реке Цыганский ров.
И в заключение отрывок из недавней заметки Николая Родченко в «Гомельской правде»: «Наконец, о заветной мечте Лазика – памятнике. Такой памятник уже есть, или, говоря словами Ройтшванеца, таки есть уже целых два памятника. Первый – книжка Ильи Эренбурга. Второй стоит там, где он и должен быть, откуда в конце ХХ века начался исход уцелевших от Холокоста гомельских евреев. Он приютился у парапета железнодорожного вокзала..."
:::::::::::::::
Спасибо автору , очень интересная и душевная работа.
Спасибо А.S. за под-сказку

M. П.
- at 2015-03-24 09:53:35 EDT
Уважаемый Абрам Виляцер!
Большое спасибо за статью. Очень интересно!

БЭА
- at 2015-03-24 01:43:15 EDT
Действительно, очень интересная и живая статья. С удовольствием почитал бы побольше...
A.S.
NY, NY, - at 2015-03-24 01:25:04 EDT
Какая интересная и замечательно редкая статья!
Жаль, что людям некогда читать. Оно понятно: читающим самих себя недосуг читать посторонние тексты. Замечательно! И большое спасибо АВТОРУ!