©"Заметки по еврейской истории"
апрель 2015 года

Александр Мелихов

Эстетический интернационал,

или

Новое изгнание из Эдема


ЛЮБОВЬ СВИНОПАСА

Эту книжку — брошюру в сущности — необходимо пересказать подробнее, ибо при своем солидном тираже 100 (сто) экз. до Москвы она еще доедет, тем более что выпустившее ее в 2013 году издательство «Время» в Москве и располагается, но до Казани вполне может и не доехать.

Название на обложке принадлежит, вероятно, составителю Илье Васильеву: «Александр Печерский: прорыв в бессмертие». Сам же автор назвал свой прорыв скромнее: «Воспоминания». Хотя начинаются они почти ритмической прозой: «Семеро нас теперь, семеро нас собрались на советской земле: Аркадий Вайспапир, Шимон Розенфельд, Хаим Литвиновский, Алексей Вайцен, Наум Плотницкий, Борис Табаринский и я – Александр Печерский. Семеро из сотен штурмовавших 14 октября 1943 года заграждения страшного гитлеровского лагеря истребления на глухом польском полустанке Собибор.

 Здесь пойдет рассказ о безграничных человеческих страданиях и о безграничном человеческом мужестве».

Однако, словно почуяв, что имена Вайспапир и Розенфельд плохо вяжутся с эпическим слогом, автор тут же переходит в самый скромный регистр: «Сперва немного о себе».

Александр Аронович Печерский родился в 1909-м в Кременчуге, закончил семилетку и музыкальную школу в Ростове, работал «служащим», в день нападения «гитлеровской Германии»… Не просто, заметьте, Германии, но «гитлеровской», и лагерь был не просто немецким, но гитлеровским, как и у нас лагеря были не советские, но исключительно сталинские, а еще лучше бериевские: коллективную вину удобнее всего сосредоточивать на уже отработанных фигурах.

В общем, мирный совслуж был мобилизован, аттестован интендантом второго ранга, работал в штабе батальона, затем в штабе полка, после «беспрерывных боев с напирающими полчищами немецко-фашистских армий», после череды окружений, прорывов и новых окружений в начале октября после тяжелых боев под Вязьмой «попал в лапы гитлеровцев».

В плену заболел сыпным тифом, за что полагался расстрел, чудом сумел скрыть болезнь, в мае 42-го пытался бежать, но был пойман и отправлен в штрафную команду, где на медосмотре наконец-то было обнаружено, что он еврей, после чего его отправили под Минск в «лесной лагерь», а там бросили в «еврейский подвал».

Кромешная тьма; лишь на пятый-шестой день, когда больше половины народа вынесли ногами вперед, удалось прилечь на пару часов на голой сырой земле. Но когда охранник предложил: «Хватит вам мучиться, давите друг друга», — интендант второго ранга бросил ему: «Не дождетесь». А затем в непроглядной тьме принялся рассказывать истории, как он когда-то чуть не сгорел, чуть не утонул, чуть не разбился, но в последний миг что-то его спасло. Темнота немного просветлела — «пошли рассказы о всяких неслыханных случаях, посыпались и перченые анекдоты».

А в трудовом лагере Сашко Печерский записался столяром и попал в одну из мастерских для обслуживания начальства (на будничные ужасы отвлекаться не буду). Начал примериваться к побегу и вскоре узнал, что совсем недавно здесь расстреляли группу в сорок человек за побег двоих. Но тут еврейских «специалистов» отправили в Собибор.

«Вдруг мы почувствовали, что стало трудно дышать. Более чем на полкилометра расстилался густой черный дым. В воздухе появились языки пламени, поднялся страшный шум. Гоготали сотни гусей».

Затеи сельской простоты — так изобретательные немцы заглушали вопли тех, кто подвергался «особому обращению».

Ну, про то, как еще живых людей заранее обливали хлоркой, про раздробленные черепа младенцев, про куски мяса, вырываемые собаками, про дубинки и розги по любому поводу и без, — подобную рутину можно пропустить. Впрочем, случались и эксцессы: «Восемнадцатилетняя девушка из Влашима, идя на смерть, крикнула на весь лагерь:

— Вам за все это отомстят! Советы придут и расправятся с вами беспощадно!»

Не успела, бедняжка, разобраться, что нацизм и коммунизм это одно и то же.

Нельзя пропустить и еще один нерядовой случай: на колке дров какой-то голландский еврей остановился протереть очки и тут же получил удар плеткой от самого начальника лагеря Френцеля; очки разбились, несчастный начал колотить топором вслепую, а Френцель принялся хлестать его, как выбившуюся из сил лошадь.

«На какое-то мгновение я даже опустил топор. Френцель тут же заметил это и подозвал меня:

— Ком!

Делать нечего, пришлось подойти. Я хотел одного: чтобы этот выродок видел, что я его не боюсь. Я выдержал его наглый, издевательский взгляд. Он грубо оттолкнул голландца и произнес на ломаном русском языке:

— Русский солдат! Я вижу, тебе не нравится, как я наказываю этого лентяя. Так вот, даю пять минут, чтобы ты расколол этот чурбак. Если расколешь — дам пачку сигарет. Если опоздаешь хоть на мгновение — получишь двадцать пять ударов».

Печерский, валясь с ног, управился за четыре с половиной минуты, но от сигарет отказался. А потом отказался еще и от половины буханки с куском маргарина.

«Френцель судорожно сжал в руке плетку, но что-то удерживало его от того, чтобы ударить меня, как он это делал обычно по сто раз в день. Он стиснул зубы, резко повернулся и ушел».

Забыв завет древних римлян: убивайте гордых. За что и поплатился: именно Печерский возглавил организацию побега. Но когда один еще больший гордец с компанией решили сами идти в отрыв, Печерский поговорил с ним очень серьезно: «Тебе с друзьями на всех наплевать? Так я везде расставлю своих людей, и если будет необходимо…»

— Так что ты сделаешь? Убьешь меня?

— Если потребуется.

Бежать нужно было либо всем, либо никому: интендант второго ранга еще не дорос и до современного индивидуализма.

И вот 14 октября 1943 года Печерский и его команда в назначенное время заманили несколько немецких офицеров в швейную, сапожную, мебельную мастерскую якобы посмотреть заказы, там в течение часа их всех по очереди прикончили заранее приготовленными топорами и завладели их оружием.

«Заранее было выделено семьдесят человек, почти все наши, советские военнопленные, которые должны были напасть на оружейный склад. Поэтому они шли в передних рядах колонны. Но сотни людей, которые только догадывались о том, что что-то в лагере происходит, но не знали ничего конкретного об операции, теперь в последнюю минуту поняли и стали напирать и толкаться. Каждый боялся остаться позади и стремился вперед».

Начальника караула удалось взять в топоры, но удержать толпу было уже невозможно.

«Тогда я громко крикнул:

— Товарищи, вперед к офицерскому дому, режьте проволочные заграждения!

— Вперед! – кто-то поддержал меня.

Как гром раскатились по лагерю смерти выкрики людей. Шестьсот человек, измученные, истосковавшиеся по свободе, с криком «ура» рванулись вперед. В этом едином порыве объединились евреи России и Польши, Голландии и Франции, Чехословакии и Германии.

Лишь теперь охранники на вышках спохватились, что в лагере происходит что-то не то, и открыли стрельбу. Бывший майор Пинкевич и бОльшая часть лагерников следом за ним кинулись к центральным воротам. Охранник у ворот был сметен и раздавлен под напором людей. Восставшие открыли стрельбу из имевшихся у них нескольких винтовок, в фашистов полетели камни, в глаза им бросали песок, и все бежали, бежали к лесу. Но до леса многие не дотянули. Одни подорвались на минах, других догнали пули…

Советские военнопленные, следуя за мною, бросились на оружейный склад, но ураганный пулеметный огонь охранников прижал нас к земле. Оставшиеся в живых фашисты бросились отбивать склад. У восставших было всего несколько винтовок и пистолетов, и этого хватило, чтобы заставить фашистов ползать на четвереньках, но оказалось недостаточно, чтобы захватить оружейный склад. Захват склада не удался.

Почти у самых дверей склада я заметил начальника лагеря Френцеля, когда обершарфюрер пытался подняться с земли. Я в него выстрелил дважды, но не попал: видно, дало себя знать нервное напряжение».

В столь же нейтральных выражениях выдержано все повествование: нервное напряжение, не более того. Френцель, наверное, тоже испытал порядочное нервное напряжение. То-то, поди, потом каялся в своем неуместном гуманизме (единственная разновидность пресловутого покаяния, в искренности которого сомневаться невозможно).

«За офицерским домом мы прорезали себе дорогу в заграждениях. Мой расчет, что поле за офицерским домом заминировано только сигнальными минами, оправдался. Но вот недалеко от ограждений рухнули трое наших. Возможно, они погибли не от осколков, а от пуль, так как с разных сторон немцы вели по нам беспорядочную стрельбу.

Сам я вместе с несколькими вооруженными лагерниками немного задержался, чтобы прикрыть безоружных беглецов.

Кто-то ко мне обратился:

— Товарищ командир! Пора отходить.

Какой внутренней радостью откликнулись во мне эти слова «товарищ командир», которых я давно уже не слышал».

И ему благородные люди тоже не успели разъяснить, что привязанность к советским символам есть признак совка и быдла, — не дожил Александр Аронович до светлых дней истинной свободы. Но Френцель, возможно, и дожил, успел получить моральную компенсацию за свою ошибку: он, оказалось, не так уж и ошибался, полагая, что имеет дело с трусами и рабами.

«Мы стали уходить. Заграждения теперь остались по ту сторону минного поля. Пробежали метров сто, еще сто… Скорее бы проскочить вырубленную полосу леса, где ты как на ладони и являешься хорошей мишенью для пуль преследователей. Поскорее бы достичь леса, чтобы скрыться там.

…Большей части беглецов удалось вырваться из лагеря. Но многие погибли в этой просеке между лагерем и лесом.

Постепенно уцелевшие стали собираться вместе. После кипящего котла, откуда мы только что выбрались, показалось, что укрывший нас лес дремлет. Из лагеря все еще доносилась стрельба. Никак нельзя задерживаться, надо бежать дальше, и в разные стороны, небольшими группами. Польские евреи пошли на запад, в сторону Хелма. Они и язык знали, и с местностью были знакомы, конечно, их тянуло туда. А мы, советские, — направились на восток. В тяжелом положении оказались евреи из Голландии, Франции, Германии — нигде на громадной территории, окружающей их они не могли объясниться».

Дальше кому-то местные поляки помогали с риском для жизни, кого-то старались погубить, иногда тоже с риском для жизни, — Печерский и тут не склонен разводить идеологические турусы на колесах, требовать невозможных покаяний одних за других, он просто рассказывает, что знает. Восемь беглых евреев прятались в лесном блиндаже (вероятно, имеется в виду землянка). «По-видимому по следам на снегу сюда добралась группа вооруженных националистов-аковцев. Из шести человек, не успевших скрыться в блиндаже, пятеро были убиты, одному удалось бежать. Гранатой, брошенной бандитами, был убит еще один человек. Бандиты стали разбирать бревна, которыми был накрыт блиндаж.

У Розенфельда в кармане были три патрона. Он их наскоро связал и положил на бревна, а под ними пристроил горящую свечу. И, представьте себе, патроны выстрелили. Этого было достаточно, чтобы бандиты разбежались».

Печерский снова проявляет политическую незрелость — если бойцы собираются убить тебя или твоих друзей, так они сразу уже и бандиты! Надо же, как сталинская пропаганда умела промывать людям мозги! Не разглядеть в бесстрашных бойцах Армии Крайовой борцов с тоталитаризмом! Вот я не в пример этому совку десятки лет сострадал аковцам за то, что они потерпели поражение и были гениально воспеты Анджеем Вайдой. Я и сейчас считаю, что у них была своя правда, только я перестал понимать, почему мне их правда должна быть дороже, чем моя?

Похоже, наконец и я начинаю дорастать до мудрости индивидуализма: не искать авторитетов выше себя, а с кем легче себя идентифицировать, на ту сторону и становиться. Легче же всего мне себя идентифицировать со своей русской мамой и со своим еврейским папой и далее по цепочке со всеми, кто на них похож, и, чем дальше, тем меньше за них «болеть».

После своего фантастического прорыва Печерский побывал и партизаном, и штрафником, и тяжелораненым, и безработным космополитом, но на последних фотографиях выглядит добрым и достойным еврейским дедушкой. Совершенно непохожим на чистенького Рутгера Хауэра в отглаженной косоворотке с погончиками, получившего «Золотой глобус» за донельзя фальшивый образ Сашко Печерского в фильме «Побег из Собибора» (избави Бог и нас от этаких друзей). Кстати, получить свою долю восторгов на премьере 1987 года родная советская власть Печерскому тоже не доверила. А он организовывать побег из СССР уже не стал. И вообще не протестовал. Что, это было страшнее, чем в Собиборе? Горбачев был страшнее Френцеля? Нет, просто Александр Аронович советскую власть считал какой ни есть, но все-таки своей, хотя ее казенный антисемитизм отталкивал от государства тех, кто готов был ему служить верой и правдой.

Это ей и простить труднее всего — ее не только антиеврейский, но антироссийский, антигосударственный, антиимперский характер. Сталину ставят в заслугу возрождение Российской империи, однако он, увы, оказался совершенно не на высоте имперских задач, а вместо этого принялся строить из многонациональной России национальное государство, чем тоже подготовил распад страны: ведь сколько ни сажай и не расстреливай «буржуазных националистов», национальные сближения могут происходить лишь в области неконтролируемых внутренних чувств, а всякую неприязнь любые угрозы лишь обостряют, ибо она страхом и порождается.

Действенным орудием ассимиляции является исключительно соблазн, да только предложить что-либо более ценное, чем национальная принадлежность, в материальном мире невозможно: после полураспада религий эмоциональная включенность в нацию служит главнейшим средством экзистенциальной защиты, защиты человека от ощущения собственной мизерности и эфемерности. В моей «Исповеди еврея» (в «Новом мире» она публиковалась под названием «Изгнание из Эдема») герой-отверженец стремится всячески высмеять и опорочить все национальные Единства, все национальные дома, в которых ему не нашлось места, но в конце концов признается, что счастлив бывал лишь на стадионе, где вместе со всеми орал: «Го-ол!», — каплею лился с массой.

Человеку не дано искренне презирать то, что неизмеримо сильнее и долговечнее его. Если бы мой герой свою презрительную формулу «Нацию создает общий запас воодушевляющего вранья» применил к себе (что непременно следует делать, обличая других), то при минимальнейшей интеллектуальной честности неизбежно обнаружил бы: он и сам еще не покончил с собой от ужаса перед мировым хаосом единственно потому, что тоже укрылся от него в какие-то воодушевляющие сказки. Именно за сохранность своих сказок люди готовы убивать, ибо именно от них, а не от жалкого имущества зависит наше счастье. Именно поэтому национальное чувство неподкупно — ничего равноценного включенности во что-то великое и бессмертное материальный мир предложить не может.

А потому человек способен отказаться от своей национальности (от своих национальных сказок) лишь в обмен на какие-то более высокие и пьянящие сказки. И сказки имперские как раз таковы — они предлагают включенность в еще более великое и многосложное целое. Это серьезный соблазн даже для полноправных обитателей национальных жилищ, ну а для полубездомных это просто спасение, — не зря ассимилированные евреи в таком числе и с такой страстью ринулись служить советской империи, покуда она декларировала интернационализм.

Влиться в чужие национальные сказки невозможно, сколько ни притворяйся — каждый народ создает красивую родословную для себя и собственных предков, к которым чужак не имеет отношения, сколько бы он ни пыжился. А зрелая империя создает интернациональный пантеон, включающий героев всех ее народов. Правда, если эти герои враждовали друг с другом, объединить их в общей воодушевляющей истории нелегко, но возможно, только не в жанре мелодрамы, где добро борется со злом, а в жанре трагедии, в котором каждый по-своему прав и по-своему красив. И чего бы было не включить в пантеон героев вместе с Александром Матросовым еще и Александра Печерского? Но вот когда редактор газеты «Биробиджанер штерн» Борис Миллер (на идише, для воодушевления земляков) опубликовал список евреев — Героев Советского Союза, он получил десять лет за буржуазный национализм. Это хуже, чем подлость, — это ошибка. Гордость за своих героев, превознесенных Империей, ведет к слиянию с ней, а вовсе не к сепаратизму. К сепаратизму, к отдалению ведет пренебрежение нашими подвигами и страданиями, от кого бы оно ни исходило.

Несколько лет назад один немецкий гуманитарный фонд собрал в Гамбурге десятка полтора публицистов из разных восточно-европейских стран, включая Россию, чтобы обсудить, как бы так изложить историю Второй мировой войны, чтобы никому не было обидно. Ведь все те народы, которые считают себя ни в чем не повинными жертвами, в глазах некоторых других жертв сами являются агрессорами, и, более того, вовсе избежать клейма агрессоров удалось лишь тем, кто был для этого недостаточно силен. Ибо, как писал Стефан Цвейг, покончивший с собой, не выдержав зрелища любимой Европы, обнажившей свою скрытую натуру, «нет ничего опаснее, чем мания величия карликов, в данном случае маленьких стран; не успели их учредить, как они стали интриговать друг против друга и спорить из-за крохотных полосок земли: Польша против Чехословакии, Венгрия против Румынии, Болгария против Сербии, а самой слабой во всех этих распрях выступала микроскопическая по сравнению со сверхмощной Германией Австрия».

И вот нам предложили как-то ублажить их всех, в чем я вполне готов был участвовать: только ощутив себя до конца незапятнанными, народы перестанут обвинять друг друга. Но я обратил внимание, что среди претендентов на ублажение не оказалось евреев. А ведь все пострадавшие народы тем или иным образом приложили руку к их истреблению…

Об этом я говорить не стал (любые национальные обвинения способны породить лишь рост самооправданий, ибо признание национальной вины для любого народа есть крах экзистенциальной защиты, ради которой народы и существуют), я всего лишь предложил дополнить список евреями. После чего приятные выражения лиц сделались натянутыми, глаза обратились к столу, однако только двое самых смелых решились произнести вслух, что о евреях сказано уже достаточно и что некоторые другие народы пострадали ничуть не меньше.

Иными словами, нас уже ревнуют к нашему званию самого многострадального народа: все тоже хотят быть «самыми-самыми», это понятно. Но вот когда в «Прорыве в бессмертие» на фотографии памятника героям Собибора оказались надписи на английском, на идиш, на иврите, на голландском, немецком, французском, словацком и польском языках, но не оказалось надписи на русском, том самом, на котором говорил Сашко Печерский и его ударный отряд, — тогда я немного прибалдел. Ведь именно это советские антисемиты и вменяли в вину евреям — русский язык для вас де не родной, — и памятник в Собиборе как будто нарочно решил подтвердить их правоту.

Авторы памятника последовали за советскими идеологами и в том, что попытались скрыть имя Печерского от потомства, — на памятнике нет его имени, и на этот раз, видимо, уже не за то, что он еврей, а за то, что советский: евреи никому не интересны, если их нельзя использовать в собственных политических аферах и авантюрах.

Одно из перестроечных изданий «Черной книги» открывалось предвоенной речью Гитлера, в которой он обличал либеральный Запад: если-де они так жалеют евреев, то пусть и забирают их к себе, но они же их не впускают, потому что на самом деле знают им цену. Да и Стефан Цвейг, идеализировавший европейскую цивилизацию (что его в конце концов и погубило), очень впечатляюще пишет о том, как вчерашние профессора, врачи, адвокаты, предприниматели тщетно просиживают штаны во всевозможных консульствах: кому нужны нищие!

На Эвианской конференции гуманнейшие и могущественнейшие державы мира тоже беспомощно разводили руками. Как пишет Википедия, подавляющее большинство стран-участниц конференции заявили, что они уже сделали всё возможное для облегчения участи около 150 тысяч беженцев из Германии, Австрии и Чехословакии. Представитель США заявил, что по въездной квоте 1938 года для беженцев из Германии и Австрии США приняли 27 370 человек и этим исчерпали свои возможности. Аналогичную позицию заняли Франция и Бельгия. Канада и страны Латинской Америки мотивировали свой отказ в приёме беженцев большой безработицей и экономическим кризисом. Нидерланды предложили помощь по транзиту беженцев в другие страны. Великобритания предложила для размещения беженцев свои колонии в Восточной Африке (Эйхман одно время тоже надеялся выселить евреев на Мадагаскар), но отказалась пересмотреть квоту на въезд евреев в подмандатную ей Палестину (75 тысяч человек в течение 5-летнего периода — сотая часть нынешнего населения). Австралия отказалась впустить большое число беженцев, опасаясь возникновения внутриполитических межнациональных конфликтов, но согласилась принять в течение трёх лет 15 тысяч человек (при плотности населения меньше трех человек на квадратный километр). Из 32 государств только богатейшая Доминиканская Республика согласилась принять большое число беженцев и выделить необходимые земельные участки.

Заметьте, для страны со стапятидесятимиллионным населением сто пятьдесят тысяч человек — это одна тысячная еврея на душу населения, и все-таки даже эта тысячная доля оказалась неподъемной ношей…

Я об этом и сказал на презентации «Прорыва» — не надо обольщаться любовью Запада, мы ему интересны лишь в качестве жертв, которыми можно колоть глаза своим собственным конкурентам, — и снова выражения лиц (одни евреи, никакого прорыва в русский мир не произошло) немедленно сделались настороженными. А один пожилой человек (впрочем, других там почти и не было) начал обиженно говорить, что нужно больше писать о советском антисемитизме.

Ясно, что каждому более важным представляется то, от чего он пострадал лично, но почему он заговорил об этом именно сейчас и притом в тоне протеста? Потому что, если и Запад не слишком надежный союзник, то, получается, что и Советский Союз был не хуже всех…

Успокойтесь, хуже, хуже, кто нас обидел, тот и есть самый мерзкий. Жаль только, из этого не следует, что его конкуренты будут нас любить. Воспользоваться-то нами в своих целях они всегда будут готовы, но любить нас бескорыстно, кроме папы с мамой, не будет никто. Когда-то, разочаровавшись в советском Эдеме, где «за столом никто у нас не лишний», мы перенесли Эдем в «цивилизованный мир», и так не хочется признать, что Эдема нет нигде, что столы повсюду накрывают только для своих.

Это так горько, что вопреки всему хочется верить, будто где-то за горами, за морями живут благородные люди, готовые помогать нам безо всякой выгоды для себя (что мы и сами делаем чрезвычайно редко — но в сказке ведь все и должно быть не так, как на земле!). Поэтому я не удивился, когда после презентации хрупкий старичок подошел попенять мне, что я напрасно когда-то назвал европейскую цивилизацию движением от дикости к пошлости. «Ведь антисемитизм это только от дикости! Россия была дикая — евреев преследовали. Польша была дикая — евреев преследовали! А в цивилизованных странах…». — «Как по-вашему, Германия была цивилизованная?» — как можно более ласково спросил я (разрушать чужие сказки для меня так же мучительно, как, вероятно, для хирурга делать первый надрез, но ведь он же сам напросился…). — «Я знал, что вы это скажете! Это было минутное помрачение, а потом Германия покаялась и вернулась в круг цивилизованных стран!»

У него уже тряслась реденькая седая головка, и мне стало совестно: пускай уж он доживает в сладостной иллюзии, что все вежливые, гигиеничные, богатые и могущественные люди его естественные союзники. Но вот от тех, кому предстоит жить, а не доживать, у меня нет оснований скрывать, что преклонение перед так называемой цивилизацией представляется мне всего-навсего преклонением перед силой и богатством и что в отношениях с нами даже самые благовоспитанные люди все равно будут руководствоваться своими интересами, а не своими хорошими манерами. Попробуйте по-хорошему изъять пару квадратных метров жилплощади у самого благовоспитанного господина, — пропустит ли он вас вперед так же любезно, как при входе на научную конференцию? (Где, кстати, далеко не все доценты с кандидатами удерживаются от нарушения регламента — от кражи чужого времени, если к тому имеется возможность).

К сожалению или к счастью (ибо без этого они бы просто не выжили), даже цивилизованные люди остаются людьми. То есть животными, у которых страх автоматически, роковым образом вызывает агрессию, и чем выше «цена вопроса», тем сильнее ненависть, а следовательно и озверение, в какие бы рациональные и благородные одежды оно ни рядились. Озверение, спешу подчеркнуть, это не просто немотивированная злобность (таковой не бывает, причиной злобы всегда бывает страх), но, прежде всего, некритичность, готовность набрасываться на все, что хоть чем-то напоминает источник опасности.

Звери поступают именно так.

Но, может быть, интересы цивилизованных народов с ростом образования действительно перестают требовать какого-либо объединения против евреев? Наряду со многими другими пошлостями, молва приписывает Черчиллю и такой афоризм: в Англии нет антисемитизма, потому что мы не считаем евреев умнее себя. Знаменитый американский писатель Филип Рот, десятилетиями разрабатывающий еврейскую тему, тоже признает, что в британской академической среде еврею вполне достаточно немножко стыдиться своего происхождения, и ему его за это тут же простят. А все потому, что в пору самого бурного зарождения наиопаснейшего антисемитизма — религиозного — англичанин-мудрец прибегнул к самой гуманной версии окончательного решения еврейского вопроса — к изгнанию. Вот как это излагается в энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

«Приготовления к третьему крестовому походу оказались роковыми для английских евреев, пользовавшихся до тех пор сравнительно с другими государствами довольно сносным положением. Особенно пострадала тогда богатая еврейская община в Йорке. Судьба англ. евреев не улучшалась и при преемниках Ричарда, пока все они, наконец, после неимоверных страданий не были совсем изгнаны из Англии (1290). Лишь спустя более 350 лет им опять дозволено было селиться в Великобритании. Все эти преследования евреев христиане оправдывали ссылками на разные их прегрешения. Их стали считать проклятыми за то, что предки их за тысячу с лишком лет перед тем не признали и распяли Иисуса Христа. Привыкши видеть в каждом отдельном еврее богоубийцу и приписывая ему ненависть к Спасителю, многие объясняли находимые в гостиях красные пятна, признанные новейшею наукою своеобразным микроскопическим грибком, как кровавые пятна, происходящие якобы от уколов, сделанных евреями, — и за это страдало множество евреев. Когда стране угрожал неприятель, никто не сомневался, что лишенные отечества евреи служат ему соглядатаями и лазутчиками, и их признавали виновными без дальнейших доказательств. С таким же основанием евреям ставили в вину нашествие монголов (1240). В каждой беде виновных искали среди евреев. Исчезал ли где христианский ребенок, сейчас начинали ходить слухи, будто евреи умертвили его для употребления его крови в пасхальных опресноках, хотя еврейский закон в течение тысячелетий внушал и привил им глубокое отвращение ко всякой крови. Много бедствий причинила, напр., мирным еврейским общинам в Германии случайная смерть мальчика Симона в Триенте (1475), в которой, как положительно доказано, евреи были совершенно неповинны. Когда в XIV столетии (1348) так называемая черная смерть, перешедшая в Европу из Азии, похитила четверть европейского населения, придумана была нелепая сказка, будто евреи из ненависти к христианам отравляла колодцы. Ни светские, ни духовные государи, ни папские буллы (Иннокентий IV издал в 1247 г. в Лионе буллу, в которой он строжайшим образом осуждает все нелепые обвинения против евреев, в особенности в употреблении христианской крови), ни императорские охранные листы не могли спасти оклеветанных. Суеверие и предрассудки постоянно служили предлогом к грабежам и убийствам. Во многих местностях Германии евреи были поголовно истреблены (например в Силезии в 1453 г.).

…Так как наветы против Е. действовали как заразительная болезнь, переходящая с места на место, то положение Е. в Англии, Франции, Германии, Италии и на Балканском полуо-ве представляло одинаково печальную картину. Преследуемые Е. бежали на восток, в новые славянские государства, где царствовала веротерпимость. Здесь они нашли убежище и достигли известного благосостояния. Гуманный прием Е. нашли и в государствах магометанских».

Так вот, оказывается, почему славянские варвары столкнулись с еврейским вопросом, — потому что народы цивилизованные свалили его решение на них. Чтобы потом выставлять им оценки. Как правило, неуды.

Но, может быть, я неправ и прогресс цивилизации все-таки вел к исчезновению антисемитизма, а Холокост был лишь случайным протуберанцем, внезапно прорвавшимся рудиментом варварства? Попробую перечитать классическую «Историю антисемитизма», том второй, «эпоха знаний» (Москва – Иерусалим, 1998) Льва Полякова, родившегося в Петербурге и состоявшегося как крупный историк во Франции, — перечитать, выделяя те суждения о евреях, которые несомненно можно считать представляющими одно из лиц европейской цивилизации благодаря либо популярности этих суждений, либо авторитету их авторов.

Итак…

Джон Толанд, «первый свободный мыслитель в истории Запада», в 1714 году уже укорял англичан в «ненависти и презрении» к евреям, — в презрении, заметьте, не в зависти к их уму. Квазичерчиллевский афоризм лестен для нас, и уже по одному этому не может быть верным: истина всегда причиняет боль; только боль, только ушибы и ожоги вынуждают нас более или менее правильно ориентироваться в мире, психика же изо всех сил стремится хоть как-то смягчить мучительные открытия, и если мы дадим ей волю, она полностью окутает правду утешительными обманами. Борьба знания с утешением — трагическая борьба, в которой гибельна победа любой стороны. Когда в своем казахстанском Эдеме я безмятежно расцветал в окружении гопников, у них тоже не наблюдалось ни признака зависти к нашему брату: еврей был труслив, жаден и хитер, но и хитрость его говорила не об уме, но исключительно о подлости, которая хозяевам жизни была просто в падлу. Устами гопника глаголет архаика: веками, тысячелетиями человеческий ум не был предметом поклонения — люди всегда поклонялись храбрости и щедрости. Мудрый законодатель, вроде Ликурга, еще мог войти в какой-то национальный пантеон, но тем, кто умеет хорошо устраивать сугубо личные дела, не ставили памятников ни тогда, ни сейчас.

Научный ум (но не социальный интеллект) обрел право на память потомства только где-то с эпохи Ньютона, а уж нашему брату еще лет триста было не до того. Нищая, но гордая Джен Эйр так отвечала возлюбленному, предлагавшему ей половину своего огромного состояния: «Уж не думаете ли вы, что я еврей-ростовщик, который ищет, как бы повыгоднее поместить свои деньги?» Где тут видна зависть? И почему бы этой почти святой страдалице, готовой скорее умереть, чем поступиться принципами, не сказать просто «ростовщик», не еврей? Тем более что евреи в романе больше ни разу не поминаются?

В век Просвещения Мэтью Тиндал в нашумевшей книге упрекал евреев не только в жадности, но и в кровожадности: даже испанцы не могли бы перебить такую массу индейцев, если бы не находили примера в ветхзаветных преступлениях евреев, а Уильям Уорбертон доказывал истинность Откровения тем, что Всевышний избрал для этого «самый грубый и подлый народ среди всех народов мира». Однако ни среди хулителей, ни среди защитников евреев об их уме никто ни разу даже не заикнулся.

Любая опасность обостряет и антисемитизм — своего рода неспецифическую реакцию вроде повышения температуры. Наполеон, сосредоточивший в своей личности героическую грезу французского народа («хочет того же самого, что последний из его гренадеров, только в тысячу раз сильнее»), имел еще меньше причин завидовать евреям, чем моя родная шпана: «Евреи — это подлый, трусливый и жестокий народ», — но хотя бы ослабить «поразившее его проклятие» можно лишь путем смешанных браков: «Большое количество порочной крови может улучшиться только со временем». Однако для этого нужно разрушить изоляцию евреев, сделав их обычными гражданами, — что и побудило Наполеона даровать евреям гражданское равенство. В поисках нового органа, посредством которого он мог бы влиять на евреев разных стран, новоиспеченный император задумал собрать в Париже Великий Синедрион; из затеи ничего не вышло, но звон покатился. «Англия была также основным центром пропаганды французских эмигрантов, решительно настроенных, как и все эмигранты, выступать в роли политических подстрекателей. Главный печатный орган эмиграции «Л`Амбигю» в 1806 — 1807 годах посвятил целую дюжину статей Великому Синедриону» и в конце концов открыл, что «узурпатор сам был евреем». А через пятьдесят лет более пятидесяти английских и американских авторов независимым образом «пришли к выводу, что Антихрист уже пришел в образе Наполеона III и что он уже заключил союз с евреями!».

Правда, в самой Великобритании периода расцвета «навязчивый страх «еврейского завоевания» был несовместим с блистательной уверенностью подданных королевы Виктории, хозяев морей и мировой торговли». Тем более что «британские евреи никогда не проявляли со своей стороны никаких поползновений связать свои интересы с «левыми» или «трудящимися классами»»: пока у англичан не было опасений за свое доминирование, не повышался и градус антисемитизма. Да и в художественной литературе еврей был всего только мерзким, как диккенсовский Фейджин, или трусливым, как вальтерскоттовский «Айзек», но не агрессивным.

Правда, когда Дизраэли начал открыто упрекать христиан в том, что они, получив свою религию из рук евреев, не испытывают к ним никакой благодарности, «Карлейль возмущался его «еврейской болтовней» и задавал вопрос, «как долго Джон Буль будет еще позволять этой бессмысленной обезьяне плясать у себя на животе?». Он также называл оппонента «проклятым старым евреем, который не стоит своего веса в свином сале».

Словом, мелочи. Но вот когда Джон Буль почувствовал не просто досаду, но реальный страх…

Уже 23 ноября 1917 года в лондонской «The Times» можно было прочесть, что «Ленин и многие его соратники являются авантюристами немецко-еврейской крови на службе у немцев». И далее любые антисемитские фальшивки немедленно перепечатывались в солидной английской и американской печати, обретая недоступную им прежде респектабельность.

Начало, впрочем, юдофобской волне положила куда менее страшная, в сущности, пустяковая угроза. Немецкий банкир-еврей Эрнст Кассель, любимец беззаботного Эдуарда VII, в 1907 году вступил в контакты с придворным евреем Вильгельма II Альбертом Баллином, вследствие чего могла возникнуть некая линия срочной связи, оставляющая в стороне оба двора и дипломатический корпус. И потому, когда Кассель после младотурецкой революции был приглашен в Константинополь для реорганизации османской финансовой системы, в английской печати разыгралась кампания, приписывающая турецкую революцию «иудео-сионистскому заговору, по мнению «The Times», или иудео-масонскому заговору, по мнению «The Morning Post»… В 1918 году британский посол в Вашингтоне сэр Сесил-Райс распространял эту информацию как совершенно достоверную и сравнивал в этом отношении Октябрьскую революцию с младотурецкой».

Когда в 1912 году разыгрался рядовой финансовый скандал «дело Маркони», к коему оказались причастны два высокопоставленных еврея (впоследствии полностью оправданных), Честертон даже в 1936 году уверял, что «дело Маркони является водоразделом в английской истории, который можно сравнить лишь с Первой мировой войной».

Это уже похоже на психоз: мировая катастрофа с десятками миллионов убитых и какая-то жалкая афера! Но, увы, в ситуации опасности именно психоз становится нормой, а душевное здоровье исключением. Неудивительно, что уайтчепелская еврейская рвань сравнивалась с захватнической армией — видно, еврейские портные с перепугу показались умнее англичан.

Разумеется, начало военных действий удесятерило уровень страха, а следовательно, и юдофобии, хотя в Англии евреи кричали о своем патриотизме ничуть не менее пылко, чем в других странах, а торпедирование «Лузитании» в мае 1915-го и вовсе «привело к слиянию массовой ксенофобии с изысканным антисемитизмом элиты». Остановлюсь лишь на паре наиболее элитарных эпизодов. Лорд Роберт Сесил писал о будущем первом президенте Израиля Хаиме Вейцмане, что его энтузиазм «заставлял забывать о его отталкивающей и мерзкой внешности», а Джозеф Чемберлен, вероятно, упустив из виду, что имеет дело с евреем, заявил итальянскому министру иностранных дел Сиднею Соннино, что он презирает лишь один народ — евреев: «Они все по природе трусы».

Декларация Бальфура о возрождении еврейского «национального очага» в Палестине тоже была принята с оглядкой на воображаемое могущество евреев, которое в отношениях с Гитлером им впоследствии почему-то не помогло. Высокопоставленные чиновники даже утверждали, что если бы декларацию опубликовали чуть раньше, то евреи бы не устроили революцию в России. «С весны 1917 года газета «The Times» стала выступать в качестве посредника между черносотенцами и британской элитой», а через два года ее российский корреспондент сообщил, что большевики установили в Москве «памятник Иуде Искариоту». Знаменитый же эссеист Честертон предостерегал английских евреев, что если они «попытаются перевоспитывать Лондон, как они уже это сделали с Петроградом, то они вызовут такое, что приведет их в замешательство и запугает гораздо сильнее, чем обычная война». Пусть они говорят, что хотят, от имени Израиля, «но если они осмелятся сказать хоть одно слово от имени человечества, они потеряют своего последнего друга».

Но ведь мы это больше всего и обожаем — говорить от имени человечества или хотя бы от имени его «цивилизованной» части. Для нас нет дела слаще, чем служить чужой совестью, выступать от имени тех, кто не подозревает о нашем существовании, стыдиться за тех, на кого мы не имеем никакого влияния. Да, глупость, да, спесь, да, позерство, но какая уж такая в этом пустозвонстве опасность? Увы, в ситуации массового психоза (нормального, естественного, неизбежного психоза — еще бы, из огня войны да в полымя красной заразы!) может оказаться опасным каждый чих.

«Лондон возглавил антибольшевистский крестовый поход. Естественно, британские военные и агенты пытались найти поддержку у своих прежних русских братьев по оружию и мобилизовать их на службу общей цели; понятно, что британцы при этом прониклись их взглядами и методами. Летом 1918 года британские войска, высадившиеся на севере России, разбрасывали с самолета антисемитские листовки; в дальнейшем эта практика была запрещена. Но взгляд на коммунистический режим преподобного Б.С.Ломбарда, капеллана британского флота в России, был включен в официальный доклад, немедленно опубликованный по обе стороны Атлантики». В докладе говорилось, что большевизм направляется международным еврейством, а национализация женщин уже в октябре 1918-го являлась свершившимся фактом.

В 1920-м году «официальными типографиями Его Величества» были напечатаны и «Протоколы сионских мудрецов», и в том же году главный столп британского консерватизма Уинстон Черчилль опубликовал большую статью, в которой разделил евреев на три категории: лояльных граждан своих стран, сионистов, мечтающих восстановить собственную родину, и международных евреев-террористов. «То, как Черчилль описывал эту третью категорию, граничило с бредом, и самые исступленные антисемиты могли здесь что-то для себя почерпнуть. Так, евреи, относящиеся по Черчиллю к третьей категории, обвинялись в том, что, начиная с XVIII века, готовили всемирный заговор. В поддержку этого обвинения он цитировал сочинение некоей Несты Вебстер об оккультных источниках Французской революции. Он уверял также, что в России «еврейские интересы и центры иудаизма оказались вне границ универсальной враждебности большевиков». Оставив в стороне бесцветных ассимилированных евреев», Черчилль приписал Троцкому проект «коммунистического государства под еврейским господством». Гитлер в «Моей борьбе» выразил полное согласие с этой версией.

Чтобы избежать более чем заслуженных обвинений в юдофобии, Черчилль во вступлении к его борьбе исполнил короткий гимн во славу евреев: они представляют собой самый замечательный народ из всех, известных до нашего времени (неужто они умнее даже и англичан?!.), однако нигде больше двойственность человека не проявляется с большей силой и более ужасным образом, и вот в наши дни этот удивительный народ создал иную систему морали и философии, которая настолько же глубоко проникнута ненавистью, насколько христианство — любовью.

Этот гимн тоже можно включить в памятку юдофоба, ибо источником антисемитской химеры в ее современном варианте является греза о еврейской исключительности. Чрезмерная ненависть — следствие страха перед преувеличенным могуществом. И страх перед могуществом далеко не то же самое, что зависть к уму: любой интеллигент считает себя умнее своего президента.

Примеры можно и дальше множить и множить, но все они иллюстрируют одну и ту же закономерность: ни ум, ни талант, ни образование, ни уважение к законам, ни чистоплотность, ни вежливость и никакие другие достоинства, которые нам будет угодно включить в джентльменский набор цивилизованного человека, не уничтожают антисемитизма, но лишь отыскивают для него все новые и новые респектабельные формы.

Пробежимся хотя бы по самым громким именам и острым ситуациям.

Франция. Мадам де Севинье: «Поразительна та ненависть, которую они вызывают. Что является источником этого зловония, заглушающего все остальные запахи?» Вольтер: «Вы обнаружите в них лишь невежественный и варварский народ, который издавна сочетает самую отвратительную жадность с самыми презренными суевериями и с самой неодолимой ненавистью ко всем народам, которые их терпят и при этом их же обогащают». Мишле: «Они не догадываются, например, что в Париже есть десять тысяч человек, готовых умереть за идею» (это о еврейском корыстолюбии). Тьер: «Они имеют в этом мире гораздо больше власти, чем сами это признают, в настоящее время они выступают с требованиями, обращенными ко всем иностранным правительствам». Гюго: «Больше нет презрения, больше нет ненависти, потому что больше нет веры. Огромное несчастье!» (ну, с тем, что больше нет ненависти, главный французский романтик явно поспешил). Фурье о нежелании евреев есть некошерную пищу даже в высшем обществе: «Этот отказ принимать пищу со стороны главы евреев разве не подтверждает подлинности всех гнусностей, в которых их обвиняют, среди которых есть и принцип, что красть у христианина не воровство?» Лебон: «У евреев не было ни искусств, ни наук, ни промышленности, ничего, что образует цивилизацию». Баррес: «Еврейские финансисты составляют тайное правительство и торгуют самой Францией (это притом, что евреи не составляли и двух десятых процента населения Франции)».

Этот список можно длить и длить, переходя из страны в страну. Кант: «Палестинцы, живущие среди нас, имеют заслуженную репутацию мошенников по причине духа ростовщичества, царящего у большей их части». Фихте: «Чтобы защититься от них, я вижу только одно средство: завоевать для них землю обетованную и выслать туда их всех». Гегель: «Трагедия евреев вызывает лишь отвращение. Судьба еврейского народа — это судьба Макбета». Шопенгауэр: «Родина еврея — это другие евреи». Гердер: всевозможные еврейские заправилы — «это бездонные болота, которые невозможно осушить». Гете о еврейском равенстве: «Последствия этого будут самыми серьезными и самыми разрушительными… все моральные семейные чувства, которые опираются исключительно на религиозные принципы, окажутся подорванными этими скандальными законами». Бисмарк: «Я признаю, что одна только мысль о том, что еврей может выступать в роли представителя августейшего королевского величества, которому я должен буду выказывать повиновение, да, я признаю, что одна эта мысль внушает мне чувство глубокого смущения и унижения». Вагнер: «Я считаю еврейскую расу прирожденным врагом человечества и всего благородного на земле; нет сомнения, что немцы погибнут именно из-за нее». Ницше: «Я еще никогда не встречал немца, который бы любил евреев». Трейчке: «Евреи — это наше несчастье».

 Первая мировая война вместе с патриотической экзальтацией евреев всех стран, как и всякий военный психоз, произвела и взрыв юдофобии, вовсе не порожденной, но лишь доведенной до государственной откровенности Адольфом Гитлером в расовых законах 1933 года. В статье «Томас Манн в свете нашего опыта» («Иностранная литература», №9, 2011) Евгений Беркович приводит запись из дневника Волшебника, сделанную через три дня после их публикации: «Евреи... В том, чтобы прекратились высокомерные и ядовитые картавые наскоки Керра на Ницше, большой беды не вижу; равно как и в удалении евреев из сферы права — скрытное, беспокойное, натужное мышление. Отвратительная враждебность, подлость, отсутствие немецкого духа в высоком смысле этого слова присутствуют здесь наверняка. Но я начинаю предчувствовать, что этот процесс все-таки — палка о двух концах».

А хорошо бы об одном. Запись через десять дней: «Возмущение против евреев могло бы найти у меня понимание, если бы утрата контроля со стороны еврейского духа не была столь рискованной для духа немецкого и если бы не немецкая глупость, с помощью которой меня стригут под ту же гребенку, что и евреев, и изгоняют вместе с ними». 

Как тут не вспомнить, что в девятисотые Томас Манн вместе с братом Генрихом активно сотрудничал в откровенно антисемитском журнале, а в двадцатые революцию в России тоже называл иудобольшевизмом.

В демократической Америке антисемитизм на рубеже веков проявлялся больше в разделении клубов, отелей и учебных заведений на еврейские и христианские, — лишь после русской революции, как и повсюду, началось настоящее беснование, возглавленное Генри Фордом, достойным служить символом Америки не в меньшей степени, чем Томас Манн символом Европы. Блестящий литературный критик Генри Менкен писал в 1920-м году: «Их дела отвратительны: они оправдывают в десять тысяч раз больше погромов, чем реально происходит во всем мире».

Впоследствии юдофобия пошла на убыль вместе с военным психозом, но все-таки когда понадобилось не просто про них забыть, но еще и оказать помощь европейским евреям, она снова ощетинилась. Вероятно, многие и сейчас прочтут с изумлением роман американского еврея и знаменитого драматурга Артура Миллера «Фокус» (М., 2007). Роман написан в 1945 году по горячим следам событий, изображенных в манере крепкой очеркистики. Вот-вот окончится война, но благонамеренный стопроцентный американец мистер Ньюмен никак не обретет мира в душе. В нью-йоркском метро он прочитывает на стальной колонне: Жиды развязали ВОЙНУ. И чуть ниже: бей жидов бей жи.

И ведь почти каждый разделяет негодование человека, написавшего этот лозунг, с горечью размышляет мистер Ньюмен, но почему-то сказать всю правду вслух решаются только люди самого последнего разбора… Вот и его сосед Фред, «неповоротливый хряк», говорит «именно то, о чем ты думаешь сам, но сказать не решаешься». А говорит он, в частности, что кондитер Финкелстайн мало того, что сам въехал в их «чистый» квартал, так еще и родственников с собой перетащил: «Нужно устроить им тут веселую жизнь, они живо чемоданы соберут».

Мистера Ньюмена всякое насилие коробит. Избавление от евреев в его смущенных грезах предстает как-то так: вульгарная чернь под руководством джентльменов, вроде него самого, выполняет грязную работу, а после этого куда-то исчезает; поэтому каждый раз, когда чернь демонстрирует, что не собирается быть послушным орудием в чьих-то руках, а хочет хозяйничать сама, он испытывает растерянность. Но покупать у Финкелстайна все-таки перестает.

А между тем для его солидной работы ему срочно понадобились очки. Которые внезапно выявили некоторые ужасные особенности его облика: он сделался неотличимо похож на еврея — даже улыбка его уже не могла оставаться искренней в соседстве с «огромным семитским носом, выпученными глазами и настороженной посадкой ушей». Бедняга, однако, пытается вести прежний респектабельный образ жизни, но не тут-то было. Он под вежливыми предлогами отказывается принять на работу женщину с семитской внешностью, и она открыто выражает ему свое презрение, явно принимая его за мимикрирующего еврея. И он ощущает ее в чем-то правой.

«Для него еврей был прежде всего обманщиком. По определению. Только этот смысл всегда и был неизменным. Потому что бедные евреи вечно норовят притвориться, что они беднее, чем есть на самом деле, а богатые — что они богаче. Когда ему случалось проходить мимо еврейского дома, за неряшливыми занавесками на окнах ему неизменно мерещились спрятанные деньги, и немалые. Если он видел еврея за рулем дорогого автомобиля, ему тут же приходило неизбежное сопоставление с черномазым, который едет на дорогой машине. С его точки зрения, благородных традиций, которые все эти люди пытались так или иначе выставить напоказ, им просто неоткуда было взять. Если бы у него самого завелся роскошный автомобиль, никто бы даже на секунду не усомнился в том, что он от рождения привык к роскоши. И любой нееврей выглядел бы так же. А еврей никогда. В домах у них вечно стоит вонь, а если ее там нет, то исключительно по той причине, что хозяева не хотят казаться евреями. Он был уверен: если они и делают что-нибудь порядочное, то никак не от души, а только для того, чтобы втереться в доверие к порядочным людям. Эта уверенность жила в нем от рождения, с тех пор, как он жил в Бруклине и буквально в квартале от его дома начинался еврейский район…Лицемеры, жулики. Все до единого».

Собственно, американское воображение дополнило этот вполне традиционный портрет лишь одной пикантной деталью — «животным вожделением к женщине», о коем говорит «их смуглая кожа и темные веки».

Однако теперь издевательское сходство с этими монстрами необратимо меняет его собственную жизнь.

Для начала его переводят с витринной, так сказать, части корпорации, где он работал, в некую изнаночную ее часть. Затем решительные ребята, собирающиеся устроить евреям веселую жизнь, начинают по ночам вместе с мусорным ящиком Финкелстайна опрокидывать и его мусорный ящик. Хотя Фред ему еще доверяет, делится своими планами купить загородный дом, когда «вскроем жидят», но защитить его уже не может: понимаешь, мол, старина, никто не верит, что ты не из этих. Отверженный англосакс по настоянию жены пытается засвидетельствовать свою благонадежность тем, что отправляется на антисемитский митинг Христианского фронта, но поскольку он не может скрыть, что откровенная психопатичность и вульгарность ему не по душе, его, слегка помяв, вышвыривают вон.

Поневоле оказавшись в одной компании с Финкелстайном, он узнает от опытного отверженца, насколько наивны его надежды на умеренных антисемитов, не выходящих из повиновения джентльменам, подобным ему самому: «Вы что, не понимаете, что они делают? На что им сдались евреи? В этой стране живет сто тридцать миллионов человек, а евреев — всего пара миллионов. Им нужны вы, не я. Я…Я…Я пыль под ногами, я ничто. Я им нужен только для того, чтобы натравить на меня людей, и тогда к ним повалят и мозги, и деньги, а потом они подомнут под себя всю страну…За всем этим стоит очень трезвый расчет, и они хотят заполучить всю страну».

Завершается роман настолько романически, — мистер Ньюмен обретает чувство солидарности с Финкелстайном и начинает борьбу с хулиганствующими юдофобами, — что лучше вернуться к исторической реальности. После 1933 года, когда евреям уже не просто чинили неприятности, а прямо убивали, Американский легион и Союз ветеранов требовали полного запрета на въезд беженцев. И организации эти были отнюдь не слабые: пара миллионов членов, включая чуть ли не треть конгресса, да еще поболе того единомышленников охватывали десятки, если не сотни мелких структур. Это если говорить об активистах. Но их желание закрыть страну разделяли примерно две трети рядовых граждан. Этим мнением, да, мнением народным создавался чиновничий саботаж, усилиями которого за время войны даже весьма нещедрая квота в двести с лишним тысяч душ была реализована лишь на десятую часть. Осквернение еврейских кладбищ, свастики на стенах синагог и еврейских магазинов, избиения, на которые полиция закрывала глаза, антиеврейские листовки, карикатуры, надписи на этом фоне выглядят уже сравнительно невинными забавами. По некоторым опросам, больше половины американцев считали, что евреи в США забрали слишком много власти, и даже «Новый курс» Рузвельта называли «Еврейским курсом» («New Deal» — «Jew Deal»); правда, лишь треть этой половины готова была на деле принять участие в антиеврейской кампании, тогда как остальные соглашались только отнестись к этому с пониманием.

В таком окружении даже после войны авторитетные еврейские организации в Нью-Йорке отвергли предложение о создании мемориала Холокоста, предпочитая не напоминать ни о своих успехах, ни о своих бедствиях.

Я ворошу эти малоприятные воспоминания не для того, чтобы растравить старые обиды. Мысль моя совсем другая: славны бубны за горами. Сказки о заморских рыцарях без страха и упрека никак не помогут поладить с теми соседями, с которыми свела судьба, зато разладить ревностью существующее равновесие они очень даже могут, порождая несбыточные мечты и неосуществимые требования: реальные достижения не могут выдержать сравнения с грезой. В данном случае толкающей не к созиданию, но исключительно к конфликту, в котором можно только проиграть.

На мою реплику о бубнах за горами один мой американский товарищ ответил другой народной мудростью: «Зачем в гости по печаль, когда дома навзрыд! Ибо о русском антисемитизме — откуда и пошло по миру слово ПОГРОМ — ничего не сказано. Кому же на радость?»

Уж точно, никому. Понимание в нашем трагическом мире редко приносит радость, куда чаще безысходность. Именно поэтому мы так любим искать виноватого в наших несчастьях — заменить неустранимую причину, коренящуюся чаще всего в совокупной природе вещей, причиной локальной, а значит в принципе устранимой. Потому всем и хочется укрыться от древнего всемирного зла в новейшие частности российского антисемитизма. Я его тоже испытал на своей шкуре, не говоря уже о шкуре отцов и дедов, и потому-то я и стремлюсь избавиться от того неизбежного слепого пятна, когда монета, поднесенная близко к глазу, закрывает солнце. Я изо всех сил стараюсь говорить об антисемитизме как о мировом явлении именно потому, что мне это крайне неприятно. Но избегать неприятных мыслей означает искать клад не там, где он скрыт, а там, где легко копается. Наша психика настолько умело прячет от наших глаз все самое ужасное, что искать источники опасности следует прежде всего именно там, где особенно не хочется их видеть. Да, слово pogrom вошло в английский язык после погромов Первой русской революции, у англичан не нашлось своего словечка для собственных, несколько более ранних деяний, о которых пишет «Электронная еврейская энциклопедия»: «Относительно спокойное существование евреев Великобритании пришло к концу под влиянием чувств, вызванных в христианском населении крестовым походом Ричарда I. Во время его коронации еврейский квартал Лондоне был разграблен и многие евреи убиты (сентябрь 1189 г.). Весной следующего года волна еврейских погромов прокатилась по всей стране. В Йорке почти все евреи во главе с Иом Тов бен Ицхаком из Жуаньи покончили с собой, а остальные были уничтожены погромщиками (16–17 марта 1190 г.). Еврейские общины Великобритании долго не могли оправиться от этого удара».

Украинский национальный подъем эпохи, условно говоря, Тараса Бульбы тоже не подарил цивилизованному миру никакого специального термина, хотя «истребление около четверти еврейского населения страны, в которой была сосредоточена самая многочисленная и образованная община мирового еврейства, оказало глубокое влияние на еврейский мир. Раввины видели в событиях хмельничины признаки скорого прихода Мессии. В еврейском фольклоре, литературе и историографии «Хмель-злодей» (Богдан Хмельницкий, если кто не понял.— А.М.) — одна из самых одиозных и зловещих фигур». Если скучные энциклопедические данные не впечатляют, можно взбодриться впечатлениями очевидца Натана Ганновера: «У некоторых сдирали кожу заживо, а тело бросали собакам, а некоторых, — после того, как у них отрубали руки и ноги, бросали на дорогу и проезжали по ним на телегах и топтали лошадьми, а некоторых, подвергнув многим пыткам, недостаточным для того, чтобы убить сразу, бросали, чтобы они долго мучились в смертных муках, до того как испустят дух; многих закапывали живьем, младенцев резали в лоне их матерей, многих детей рубили на куски, как рыбу; у беременных женщин вспарывали живот и плод швыряли им в лицо, а иным в распоротый живот зашивали живую кошку и отрубали им руки, чтобы они не могли извлечь кошку; некоторых детей вешали на грудь матерей; а других, насадив на вертел, жарили на огне и принуждали матерей есть это мясо; а иногда из еврейских детей сооружали мост и проезжали по нему. Не существует на свете способа мучительного убийства, которого они бы не применили; использовали все четыре вида казни: побивание камнями, сжигание, убиение и удушение».

Хорошо бы закрыться от этого кошмара, отправив его в варварское прошлое, да только никакого прошлого нет, есть одно сплошное настоящее — Христа распинали сегодня перед завтраком, а младенцев резали в лоне матерей к полднику. Что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться — это лучше всех должны затвердить те, это будет делаться.

Вот отчет, составленный Евобществом по архивам Евотдела Наркомнаца в 1926 году о той единственной Гражданской, когда погромы сделались «непременной частью военно-стратегической программы»: «Здесь мы встречаемся не только с грабежом, но и с массовым истреблением еврейского населения на дому при помощи ручных гранат и холодного оружия (как, напр., в Елисаветграде, Проскурове, Умани и др.). В других случаях убивают только глав семейств (напр., в колонии Трудолюбовке и др.). Далее, вырезывается поголовно одно только мужское население без различия возраста (Тростинец и др.). Наконец, во многих местах убивают женщин, стариков, детей и больных, т.е. всех тех, кто менее способен скрыться или убежать.

Что касается методов физической пытки, то следует отметить, во-первых, наиболее часто применявшееся прижигание огнем наиболее нежных органов, затем идет примерное повешение, с многократным извлечением из петли, далее следует медленное удушение веревкой, отрезывание отдельных членов и органов — носа, ушей, языка, конечностей и половых органов; выкалывание глаз, выдергивание волос из бороды, жестокая порка и избиение нагайками до полусмерти.

Последние три вида пытки особенно широко применялись поляками в Белоруссии. Наконец, петлюровцами и бандитами еще практиковалось потопление в реках и колодцах, сожжение и погребение заживо. К числу пыток можно отнести также массовые насилия над женщинами, чаще всего над подростками и совсем малолетними девочками. Выжившие обыкновенно заболевали тяжкими венерическими болезнями и часто кончали самоубийством». Вы когда-нибудь слышали, чтобы старые добрые бандиты когда-нибудь занимались такими хлопотными изысканностями, как погребение заживо? Фамилии народных мстителей приводятся восхитительно автохтонные: Мацыга, Потапенко, Проценко, Дынька, но собственного слова для своих подвигов они тоже не породили — вот они, плоды имперской русификации! С тем уточнением, что при имперских порядках в самые страшные погромные годы счет убитых шел на сотни, а национальный подъем повел его на сотни тысяч. И те, кто из прекрасного далёка поощрял борцов с реакционным самодержавием, в эти страшные годы ничем евреям не помогли, но, напротив, сами поднялись на борьбу с иудобольшевизмом. Соглашаясь тем самым, что погромщики в общем-то правильно выбрали мишень.

И все-таки слово погром не приобрело украинского акцента.

Упаси Бог, чтобы я вел к тому, что русские хорошие, а украинцы плохие, мысль моя ровно обратная: все хороши. Не нужно подменять всеохватную неустранимую причину локальной и устранимой, тысячелетнее мировое явление сводить к одной исторической минуте и к одной стране, даже если она досадила нам больше других. Те, кто нас к этому поощряет, хотят нашими бедами и обидами дискредитировать своего конкурента в собственной Большой Игре, но нам-то с какой стати служить их пешками, заклеивать себе глаза и обкуриваться травой забвения? И по-детски делить людей на хороших и плохих, считая хорошими тех, кто нас треплет по щечке и протягивает конфетку.

Хороших и плохих людей нет вообще, есть только люди, чьи интересы оказываются совпадающими и несовпадающими, совместимыми и несовместимыми с нашими, иногда даже с нашим желанием оставаться живыми: слишком уж до острого психоза довел их страх. Как правило, мы бываем недостаточно сильны, чтобы в одиночку повергнуть в ужас и отчаяние целый народ, хоть немецкий, хоть украинский, хоть русский, но в качестве интеллектуалов и чужаков мы слишком уж бросаемся в глаза, наша беда — мнимое лидерство. Ну и, само собой, наши ненавистники тоже всего лишь люди, им тоже хочется найти устранимую причину своего страха. И если страх очень уж велик, любая власть пожертвует нами, чтобы не ссориться со своим народом. Петлюра так и ответил еврейской делегации: не ссорьте меня с моей армией.

Еврейская политика Николая Второго была хуже, чем преступной, — ошибочной. Дело императора открывать наиболее энергичным инородцам путь в имперскую элиту, переманивать их, а не озлоблять. Конечно, это встретило бы сопротивление и элиты, и массы, да и приручить такого сильного конкурента было нелегко (а что легко, быть расстрелянным в подвале?), но вряд ли евреи оказались бы жестоковыйнее немцев, вполне лояльно послуживших российской короне, — во всяком случае, верхи не вправе вламываться в обиды, как это делают безответственные низы. Однако даже и обидчивый самодержец отказался использовать восхитившие его «Протоколы сионских мудрецов»: «Нельзя защищать благородное дело грязными средствами». Цивилизованный мир оказался менее брезглив.

Наверняка его «личная неприязнь» подвигала императора и реагировать на погромное движение недостаточно оперативно (хотя что у нас делается оперативно?), можно даже допустить, что он и сам посылал погромщикам воздушные поцелуи, хотя доказательств тому не найдено. Но если даже предполагать самое худшее, Гражданская война все равно показала, во что разворачивается юдофобия без ограждений государственной власти. Если слушать не пропаганду ее конкурентов, а, скажем, заглянуть в «Записки коммивояжера» Шолом-Алейхема, то даже и казак может из погромщика на минуту превратиться в защитника: «Услышали мы про казаков и сразу ожили. Еврей, как только увидит казака, сразу становится отважным, готов всему миру дулю показать. Шутка сказать, такая охрана! Все дело лишь в том, кто раньше явится — казаки из Тульчина или громилы из Жмеринки. …Как вы понимаете, они благополучно пришли в Гайсин, понятно, с песнями и, понятно, с криками «ура», — как сам Бог велел. Только они чуть-чуть опоздали. По улицам уже разъезжали казаки на лошадках и во всеоружии, то есть с плетками в руках. В каких-нибудь полчаса от черной сотни и помина не осталось. Разбежались, как крысы от голода, растаяли, как снег в солнечный день».

И тоже не потому, что казаки хорошие, а потому, что их интересы в ту минуту побуждали их находиться на стороне полицейского порядка. Никаких вечных союзников нет ни у евреев, ни у русских, ни у британцев, ни у готтентотов — есть лишь то совпадающие, то расходящиеся интересы. И сегодня интересы русских и евреев в России совместимы как никогда прежде,— если только евреи не станут воображать своими интересы т.н. цивилизованного мира, который в нас нисколько не нуждается и сдаст при первой же опасности.

Самое последнее впечатление. Сравнительно недавно ушли из жизни два виднейших философа-эстетика — Моисей Самойлович Каган и Леонид Наумович Столович. Моисей Самойлович профессорствовал в Ленинградском — Петербургском университете, а Леонид Наумович в Тартусском, что ему придавало дополнительный оттенок европейского вольномыслия. На рубеже девяностых он, естественно, выступал за независимость Прибалтики, а после победы был немедленно уволен за слабое знание эстонского языка и доживал век в полном социальном одиночестве. Профессор же Каган завершал свой жизненный путь в полном почете, в окружении почтительных учеников, а после его смерти одной из аудиторий тут же присвоили его имя. Вот вам две еврейские судьбы — одна в «варварской» России, другая в «цивилизованной» Эстонии: все решает вовсе не цивилизованность, но совместимость наших интересов с интересами других народов. Эстонский народ всем хорош и вполне цивилизован, говорю без малейшей иронии, но для него, как и для всех этносов, на протяжении веков лишенных национальной независимости, страх ее снова утратить заставляет опасаться любого чужака, разговаривающего на языке завоевателей. В России же лишь очень немногие всерьез опасаются утратить национальный суверенитет, и потому (и только потому!) она сегодня менее подвержена националистическому психозу: толерантными бывают исключительно те, кто чувствует себя защищенным. Эстонский народ при всех своих неоспоримых достоинствах нуждается в хотя бы символическом реванше за перенесенные унижения, а русский пока что не очень нуждается. Пока что. Но, если хорошо потрудиться… Ведь для пробуждения националистического психоза менее опасно один раз выстрелить, чем сто раз прицелиться или тысячу раз оскорбить. (Разумеется, мы-то с вами никогда никого не оскорбляем, мы всего лишь говорим целительную правду, но ведь даже мы, служители Истины, готовы выслушивать горькие слова только от тех, в чьей любви мы уверены.)

Именно поэтому в укреплении экзистенциальной защиты русских более всего заинтересованы национальные меньшинства: уверенность титульной нации в своей красоте и значительности более всего и защищает российских евреев от обострения антисемитизма. А уверенность в том, что Россия спасла мир от фашизма, составляет один из важнейших слоев ее экзистенциальной защиты. И приравнивать коммунизм нацизму как раз и означает подталкивать к нацизму ее самое: нацизм последнее прибежище униженных и оскорбленных.

Что говорить, Россия изрядно замордовала мир своим коммунизмом. Но я уже давно перестал понимать, сколько в этом противостоянии двух систем порождалось идеологией, а сколько вечной геополитикой. Коммунистические грезы начали очень быстро оттесняться задачами национального выживания, требовавшими сверхмобилизации не под теми, так под другими лозунгами, военный психоз же Тридцатилетней войны 1914 — 1945 позволил обойтись без особых подлостей только тем, кто был для этого недостаточно силен. Альтернативой коммунистической воодушевляющей сказке могла быть только националистическая, и вряд ли Россия нацистская оказалась бы более привлекательной. Вполне возможно, что Россия спасла от фашизма еще и себя самое — этим страшным коммунистическим лекарством: коричневую чуму излечила красной заразой.

Сегодня возможность красного реванша практически исключена — тем больше опасность воскрешения несостоявшегося фашизма, для стимулирования которого совсем не требуется военного разгрома, как это было с Германией, — вполне достаточно мелких, но неотступных уколов и покусываний,— цивилизованные владыки мира по-прежнему презирают уроки Макиавелли: не наноси малых обид, ибо за них мстят как за большие.

Вековая история прорыва из гетто российского еврейства заставляет задуматься о проблеме, грозящей сделаться еще куда более масштабной. В последнюю пару десятилетий обитателями некоего гетто на обочине «цивилизованного мира» начинают ощущать себя уже не евреи, а русские. При этом намечаются ровно те же способы разорвать унизительную границу, которая ощущается ничуть не менее болезненно даже в тех случаях, когда она существует исключительно в воображении (человек и может жить только в воображаемом мире). Первый способ — перешагнуть границу, сделаться бОльшими западниками, чем президент американский. Второй — объявить границу несуществующей: все мы, мол, дети единого человечества, безгранично преданного общечеловеческим ценностям. Третий — провозгласить свое гетто истинным центром мира, впасть в экзальтированное почвенничество. И четвертый, самый опасный — попытаться разрушить тот клуб, куда тебя не пускают.

Сейчас в некоторых кругах, расходящихся уже и до казенных циркуляров, модно утверждать, что Россия не Европа, а особая цивилизация. Другие же круги дают отпор: нет, мы часть европейской цивилизации! Дискуссия не может иметь конца уже потому, что никакого общепринятого определения цивилизации не существует, а лично я считаю цивилизацией объединение культур, связанных общей экзистенциальной защитой, представлением о совместной избранности. Поэтому провозгласить свою принадлежность к престижному клубу недостаточно — нужно, чтобы и члены клуба ее признавали. Но что, если одни члены ее яростно отвергают, а другие колеблются?

Тогда россияне, настроенные на конфликт, настаивают на особом пути России, а те, кто настроен на сотрудничество, настаивают — прежде всего — на культурном слиянии с Европой: ведь богатая чужая культура может только обогатить! Я тоже настроен на сотрудничество, но согласиться с этим аргументом не могу. Ибо главная миссия культуры — экзистенциальная защита, защита человека от чувства беспомощности в безжалостном мироздании. И с ослаблением защиты религиозной только ощущение принадлежности к своему народу даёт массе людей возможность прислониться к чему-то великому и бессмертному. Так что любовь к чужой культуре бывает для нас продуктивна, когда она укрепляет нашу экзистенциальную защиту, и контрпродуктивна, когда её разрушает.

Когда народу его собственная жизнь представляется недостаточно красивой, он деградирует как целое, а частные лица, не имея эстетического допинга, пытаются добирать до нормы с помощью психоактивных препаратов, а то и кончать с собой. Но кто-то стремится слиться с победителями, а кто-то, наоборот, пытается отвоевать оружием то, что проиграно в мире духа: международный терроризм — арьергардные бои культур, проигрывающих на всемирном конкурсе красоты. На этом фоне национализм, стремящийся лишь отгородиться, а не уничтожить источник культурного соблазна, выглядит вершиной мудрости и кротости.

Когда влечение к более блистательным культурам начало разрушать еврейскую религиозную общину, главный идеолог российских сионистов Владимир Жаботинский, европейски образованный талантливый литератор, объявил первейшей национальной задачей освобождение от влюблённости в чужую культуру — унизительной влюблённости свинопаса в царскую дочь. Когда ассимиляторы возмущались, что он, мол, тянет их из светлого дворца в тёмную хижину, Жаботинский отвечал, что не надо изображать своё предательство возвышенными красками; разумеется, чем обустраивать родную хижину, приятнее перебраться в чужой дворец. Где, однако, вам не раз придётся скрипеть зубами от унижения, ибо все дворцы обставлялись не для вас. Да, в нашей истории больше страданий, чем побед, но кто, кроме нас, среди этих ужасов сумел бы не отречься от своей мечты!

Это были типичные идеи изоляционизма и национальной исключительности. Но когда другие энтузиасты заговорили о некоем еврейском евразийстве — мы-де построим государство, вбирающее в себя черты и Запада, и Востока, — Жаботинский дал жёсткий отпор. Какие черты Востока — отсутствие светского образования и демократии, порабощение женщины? Новый Израиль должен обладать всеми европейскими институтами, без которых не может быть национальной конкурентоспособности, — не из любви к «цивилизации», а из стремления быть сильным. И по мере становления государства идеологические крайности были оттеснены прагматическими задачами национального выживания, которые постепенно привели Израиль в клуб так называемых цивилизованных стран, а он как будто этого и не заметил: он никому не подыгрывает в обмен на улыбки и похлопывания. Ибо научился относиться к чужому суду, как и завещал Жаботинский, «с вежливым равнодушием». А если бы он твердил себе: «Мы европейская страна, мы европейская страна», — то каждый эпизод, который бы демонстрировал, что европейцы любят себя больше, чем евреев (а в политике такие эпизоды неизбежны, ибо национальный и цивилизационный эгоизм это норма), — каждый такой эпизод непременно вызывал бы волну ненависти.

Этот «особый путь» сионизма в чём-то неплохо бы повторить и России: лучше не опьяняться пышным словом Цивилизация, чем сначала обожать, а после ненавидеть, — отвергнутая любовь свинопаса слишком легко обращается в ненависть. Пусть лучше к союзу с Западом снова приведет общность исторических задач среди общих новых вызовов, меж коих довольно назвать вулканическую панисламскую грезу.

На справедливость же надежды мало, вернее вовсе нет. В мире нет никакой высшей справедливости, справедливость всего лишь идеализация консолидированных интересов (материальных и психологических) каких-то групп, и психологические интересы даже самых расцивилизованнейших народов в ближайшие десятилетия никак не могут совпасть с нашими. Для этого достаточно одной лишь истории гонений и истреблений, которым евреи, по историческим меркам, до последней минуты подвергались в Европе. Европа хотя бы в глубине души просто вынуждена обвинять евреев в их несчастьях, чтобы не обвинять самое себя, не обвинять своих отцов и прадедов, не обвинять Вольтера и Томаса Манна, Бисмарка и Черчилля.

А уж в Холокосте оказались замаранными даже и те народы, чья экзистенциальная защита и вовсе строится на самоощущении себя как незапятнанных жертв восточных варваров (про зверства западных сегодня выгоднее забыть — всем, кроме нас). Пробежимся хотя бы по энциклопедии «Холокост» под редакцией маститого Уолтера Лакера (М., 2005). Мне хотелось бы вглядываться только в светлые эпизоды, которыми мои оппоненты наверняка пожелают защитить свою сказку, но я по-прежнему считаю, что если правда не причиняет боли, значит она прячется от самого главного.

Большая и утомительно подробная статья «Спасение»: «С началом войны британское правительство ввело тотальный запрет на иммиграцию из Германии и оккупированных ею территорий в какую бы то ни было часть Британской империи»; «Черчилль отверг просьбу Бен-Гуриона о личной встрече». Статья «Освенцим»: «Призывы евреев начать бомбардировку газовых камер были проигнорированы как в Вашингтоне, так и в Лондоне». «Франция»: «В целом власти Виши в оккупированной зоне занимались евреями решительнее, чем нацисты» (однако патриотично старались сдавать чужих евреев, беженцев, вместо своих); «вскоре после прихода к власти в октябре де Голль понял, что неприятный вопрос о французском коллаборационизме способен расколоть нацию и помешать восстановлению страны. К тому же большинство французов не проявляло особого интереса заняться критической самооценкой с точки зрения их поведения во время оккупации (ай-я-яй, а где же покаяние перед евреями? — А.М.). Результатом стало постепенное складывание национального мифа о том, что подавляющее большинство французов во время 2-й мировой войны были участниками Сопротивления, режим Виши являлся заблуждением, а в его предательских действиях виноваты продажность и фанатизм нескольких безумцев». Стандартная форма национального покаяния — списывание общего греха на кучку козлов отпущения. А из-за евреев ссориться не стоит: «О преследованиях и депортациях евреев упомянуто не было». И даже в 1987 году на процессе Клауса Барбье, которому оттянуть на сорок лет и этим смягчить приговор от «вышки» до пожизненного помогла американская контрразведка, французские обвинители «осмотрительно избежали сколько-нибудь серьезного обсуждения связи Барбье с французскими коллаборационистами».

Статья «Военные преступления»: в британской зоне оккупации «перед военными судами предстали св. 1000 чел., в т.ч. личный состав СС из Берген-Бельзена, Освенцима и др. лагерей. …Ни разу не предъявлялось обвинение в преследовании и истреблении евреев. Британская общественность, с раздражением относившаяся к продолжавшимся судам, к середине 1946 стала требовать их прекращения. …К тому времени, когда в конце 1949 был отдан под суд последний обвиняемый — Манштейн, настроение общественности изменилось настолько, что даже Уинстон Черчилль сделал взнос в фонд его защиты»; в американской зоне, чтобы не ссориться с «покаявшейся» Западной Германией, «смертные приговоры были отменены, а сроки тюремного заключения сокращены. …К 1958 американские власти освободили всех осужденных их судами в период с1945 по 1955»; «после войны многие тысячи коллаборационистов из Восточной Европы нашли убежище в США, Канаде, Австралии и Великобритании». Это не советская пропаганда, это издательство Йельского университета, в проекте участвовали также университеты Иерусалима и Хайфы.

«Балтийские страны»: «Когда германские войска еще только занимали населенные пункты, местные евреи уже подвергались убийствам, изнасилованиям и грабежам со стороны своих соседей-христиан, ведомых и подстрекаемых представителями местных структур: солдатами, полицейскими и даже духовенством. Эти преступления обычно совершались под предлогом сведения счетов с коммунистами и др. активистами, советизировавшими их страну и помогавшими арестовывать местных патриотов, однако практически все жертвы не только не имели отношения к советизации, но и сами страдали при советском режиме по идеологическим причинам: за то, что были сионистскими активистами, или за участие в борьбе за независимость. Особенно часто объектами возмездия становились раввины. Их привязывали к хвосту лошади или к телеге и заставляли восхвалять И.В.Сталина перед толпами людей, которых выгоняли смотреть на этот спектакль»; «айнзатцкоманды находились под началом немногих германских офицеров, большинство же убийств в городах совершали в основном литовцы, латыши и эстонцы».

Однако слово pogrom не обрело и прибалтийского акцента. Немцы же и вовсе подарили миру нечто оперно-ювелирное — Хрустальная ночь.

Я вовсе не собираюсь «сыпать соль на раны», против чего предостерегают, как правило, не раненые, а незадетые, я совершенно не намерен сеять вражду — я уверен, что, пребывая в психозе ужаса, все способны на всё: ужас и озверение — две неотделимые стадии единого процесса. Я думаю даже, что и в самое страшное время убивать евреев собственноручно были готовы немногие, большинство согласно было только закрывать глаза, когда это делали другие. Сегодня сила, готовая убивать, растет на глазах, — и с ее ростом неуклонно тяжелеют веки цивилизованного мира. Ему-то есть ради чего лишаться зрения — ради надежды, как и в прошлый раз, откупиться нами. Но нам-то зачем отворачиваться от правды? Да, это возвышает в собственных глазах (и более ни в чьих) — ощущать себя союзниками могущественных и благовоспитанных, миссионерами цивилизации в мире варварства. Но быть бессознательными пешками в чьей бы то ни было игре — в этой роли я ничего красивого найти не могу. А ничего другого нам не светит — мы слишком слабы, чтобы заключить равноправный союз с какими бы то ни было серьезными историческими силами: нам нечего предложить в обмен на их услуги. Поэтому рано или поздно они нас либо используют и выбросят, либо нами откупятся. Как это всегда бывало.

Для личной экзистенциальной защиты евреям открыты лишь две красивые позиции — общее уважение (в предельном случае путь Высоцкого — Спивакова — Алферова…) и трагическое одиночество. Трагическое одиночество — это тоже красиво, арсенал культурных образцов ковали гении: Байрон, Лермонтов… Да и Пушкин приложил руку: для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи. А западная цивилизация ничего, кроме ливреи, не может нам предложить.

Использовать ее, разумеется, необходимо, как это делал и делает Израиль, но лгать самим себе и закрывать глаза на обидную правду — это уж слишком убого.

А вот трагический взгляд на мир, не допускающий ни моральной правоты (все моральные ценности противоречат друг другу), ни политической целесообразности (исторические процессы неуправляемы и непредсказуемы), красоту не только не отменяет, но, напротив, выдвигает на первое место — хотя бы уже потому, что ничего другого просто не остается.

Так и будем же, никому не подыгрывая, по-простому, без умствований восхищаться тем, что нас восхищает, и отвращаться от того, что нас отвращает, где бы и кто бы это ни творил. Но это же безответственно?!. Отвечаю: к катастрофам двадцатого века привели именно ответственные толпы, одиночкам это было бы не по силам.

Лучше думать о том, что красиво и что безобразно, чем о том, что цивилизовано, а что не цивилизовано.

В последний раз в Германии мне вздумалось поездить по небольшим городкам типа Кведлинбурга или Целле, не слишком катастрофически задетым цивилизованными бомбардировками англосаксов и варварскими бомбардировками русских. И до меня наконец дошло, каким же сказочно прекрасным был германский мир! В заштатных городках великолепные соборы, замки — но это все порождалось стремлением ввысь, к власти или к небесам, а внизу-то располагались бюргеры, поклоняющиеся вроде бы печному горшку! Однако и в этих низинах растут прекраснейшие ратуши и сотни фахверковых домов с такой резьбой, с такими росписями, что впадаешь в тоску от невозможности посидеть перед каждым хотя бы часок-другой. Это сколько же требовалось мастеров и заказчиков, умеющих создавать и готовых платить за красоту! Похоже, тогдашнее варварство в день творило больше красот, чем нынешняя цивилизация за десятилетия.

Похоже, потрясенно думал я, немцы и впрямь величайший народ Нового времени: их достижений даже в каждой отдельной области было бы достаточно, чтобы сделаться великим народом. Куда ни кинь, они в первых рядах, но другие звезды — чемпионы только в чем-нибудь одном, а они во всем, вот что поразительно! Архитектура — одних шедевров не перечислить. Живопись — Кранах, Дюрер, Гольбейн, Альтдорфер, Грюневальд-Нитхардт в начале, экспрессионисты под занавес. Литература — от Шиллера-Гете до того же Томаса Манна. Математика от Гаусса до Гильберта, физика от Гельмгольца до Гейзенберга (это лишь гении первейшей величины!), музыка — Бах, Бетховен, Моцарт, философия — Кант, Гегель, Шопенгауэр и прочая, а еще химия, микробиология и просто биология, а техника, а промышленность — просто голова кругом идет!

И… И при чем тут цивилизация? Если в одном доме живут поэт, художник, ученый, инженер, адвокат и лавочник, есть ли хоть малейшие основания приписывать адвокату и лавочнику гениальные поэмы и картины, великие изобретения и открытия? Их рождают совершенно иные грезы, чем те, которыми живут блюстители порядка и труженики прилавка. Если бы я тяготел к широковещательным декларациям, я бы сказал, что в Германии западная цивилизация уничтожила западную культуру. Гибель прекрасных зданий и великих научных школ — это потеря не Германии, это потеря человечества.

А что до ужасов, которые она натворила, — стоит ли обитателям общего сумасшедшего дома гордиться тем, что их психозы протекали в менее острой форме или у них не хватило сил разорвать смирительную рубашку? Те же кошмарные бомбардировки, перемоловшие в пыль Дрезден и Мюнхен, — разве они не были психотическими? Или интернирование японцев в Америке? Я не ханжа, я никого не осуждаю — я сам таков. Никому из нас не следует воображать о себе слишком много: даже легкая, но затянувшаяся тревога за свою безопасность способна превратить в психотиков миллионы людей. Надо знать этот медицинский факт и помнить, что нет ничего страшнее страха. И что одним психотикам не следует судить других только на том основании, что их обострение случилось на полчаса раньше или случится минутой позже.

Однако незачем и забывать, что, хотя на военный психоз 1914-1918-го ужаснее всех отреагировали побежденные — Россия и Германия, но создавали-то его все вместе, и чистые, и нечистые. Закрывать на это глаза незачем, нам за это не заплатят.

Кстати сказать, в том же чудесном, чистеньком, приветливом Кведлинбурге меня среди ночи разбудил хоровой вопль, а потом загремело «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес», — Германия выиграла какой-то судьбоносный футбольный матч. «Ага! — подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!»

Радио «Голос цивилизации» когда-то слушали даже такие эстеты, кто считал чрезмерно пропагандистским «Голос Америки»: у «Голоса цивилизации» была и впрямь утонченная культурная программа. И потому на чужбине, наткнувшись на него в интернете, я вслушивался в этот голос, словно в голос далекой утраченной отчизны, тем более что вещал он из мирной славянской страны. Мой соплеменник по отцу, чья фамилия в переводе с иврита означала приблизительно «уличный проповедник», с исключительной осведомленностью в предельно достойном тоне излагал историю начала Первой мировой войны. В его рассказе было столько новых подробностей, что я заслушался. Проповедник вел к тому, к чему уже и без того склонялась моя покоренная солнечным германским гением душа: миру было бы лучше, если бы победили Центральные державы. Черт его знает, может, и так, возможно, Европа, разделенная меж тремя могучими империями (капитуляция России была бы куда лучше полной гибели всерьез), оказалась бы и впрямь устойчивее Версальской нарезки. Когда национальные грезы западных славян при мощной поддержке России взорвали европейскую часть Османской империи, сравнительно рациональным великим державам нужно было либо выдать каждой кучке романтиков по собственному государству, либо всем рациональным миром удерживать их в зоне националистического Чернобыля и ни в коем случае не пытаться использовать «бешеных» в собственных целях. Миром должны править сильные и рациональные, объединившись в Священный Союз против всякого иррационального безумия, как национального, так и религиозного, и трем уверенным в себе великанам было бы неизмеримо проще договариваться друг с другом, чем десяткам лилипутов, изнывающих от жажды реванша.

Однако оказалось, проповедник говорит не о низкой безопасности, но о высокой цивилизованности. А цивилизованность, проникновенно вещал он, это уважение к человеческой личности, и в начале двадцатого века Германия была тем же, чем для античного мира был Древний Рим. И сразу сердце за удила, соловьев камнями с ветки — меня еще в школе поразило, что во время восстания Спартака в Риме было вдвое больше рабов, чем римских граждан (кто-нибудь подсчитал, сколько рабов было у варваров?). Но самой большой мерзостью мне показались не просто убийства, но распятия пленных вдоль дороги от Рима до Капуи, что ли. Какими же тварями надо быть, чтобы сколачивать эти кресты (тысячи крестов!), прибивать к ним людей, оставлять их там именно что на невообразимые муки, а потом еще хвастаться и пировать?!. Да и сами гладиаторские бои — как такое в голову могло прийти, — любоваться, как люди убивают друг друга?!.

Я был еще юн и глуп, теперь-то я понимаю, что римляне действовали совершенно по- человечески: это же так по-людски — наслаждаться своим совокупным торжеством над какими-то недочеловеками. Но нам-то, отверженцам, ради чего кому-то подпевать! Пусть домовладельцы любые мерзости, которые творятся у них в доме, ответственно называют исторической необходимостью, а мы, бездомная шантрапа, можем себе позволить говорить все, что хочется, называть мерзость мерзостью, гадость гадостью, зверство зверством и низость низостью, — нам-то чего ради прислуживать тем, кто нам не служит и служить не собирается, даже если мы в них видим врагов нашего врага?

Допустим на миг, что это было в варварском прошлом, хотя на самом деле резали и распинали ровно те же люди, которые живут сейчас и будут жить завтра. Но что, если бы наша юная дочь привела жениха в наколках и объявила, что Васенька очень добрый и хороший, но ему всю жизнь ужасно не везло. Еще ребенком он от голода украл булочку, хозяин схватил его за шиворот, а бедный маленький оборвыш воткнул ему шило в глаз. Его избили до полусмерти, он озлобился и поэтому стал уже не просто красть, но грабить и убивать. Его отправили на лесоповал, надзиратели начали над ним издеваться, и он от обиды распилил одного из них бензопилой, а другого сварил в бригадном котле — он ужасно ранимый, он не терпит несправедливости.

И так далее. Но теперь он покаялся и больше так делать не будет. Как мы к этому отнесемся? Поверим или решим, что если человек до сорока лет крал, грабил и убивал, то, скорее всего, будет делать это и дальше? Над чужой дочерью я, пожалуй, еще бы рискнул провести эксперимент, но свою бы лучше запер в светлице.

Человечество и есть этот самый Васенька. Да, в «бель эпок» в Европе никого уже, слава те, Господи, не распинали, но хотя бы та же Германия, раз уж ее сочли главным очагом цивилизации, за десять лет до Сараева на территории нынешней Намибии на четыре пятых истребила племя гереро. Немцы отнимали у них пастбище за пастбищем, пока эти варвары не взбесились и не перебили около ста двадцати колонистов, включая женщин и детей, которые считаются для этого не предназначенными. В ответ немцы взяли примерно по 540 черных голов за каждую белую: «Я отдал приказ убивать пленных и отправлять женщин с детьми в пустыню», — отчитывался генерал фон Тротта. «Когда начался сезон дождей, немецкие патрули обнаружили разложившиеся трупы, валявшиеся около сухих скважин глубиной от 12 до 16 метров. Африканцы вырыли их в тщетных попытках найти воду». Такая вот цивилизация для своих. Так пусть ее свои и облизывают.

В монографии Ж.Котека и П.Ригуло «Век лагерей» (М., 2003) можно найти очень колоритные подробности и об английских концлагерях для буров — профилактических, для мирного населения («Дети умирали сотнями от дизентерии, фурункулеза, пневмонии, кори и коклюша»), и о трудовых подвигах при строительстве железной дороги помилованных остатков гереро: «Крики и брань, удары плетью, изнасилования, полуголодные мужчины и женщины, лежащие вдоль железнодорожных путей тела искалеченных и убитых»; «кожа и мясо летели клочьями»…

Пускай такое творится уже где-то на обочинах и в меньших масштабах, чем это, возможно, бывало у варваров, хоть я в этом и далеко не уверен, но когда такие вещи творят люди образованные, благовоспитанные и законопослушные, — лично для меня это в тысячу раз отвратительнее. Так что желающие могут лизать у этой цивилизации все что угодно в обмен на иллюзию причастности к ней, но лично я считаю достойным только обмен равноценными услугами, баш на баш. Вы нам, мы вам. Утром деньги, вечером стулья. Те, кто использует «цивилизованный мир» в качестве орудия личной мести или карьеры, — люди серьезные: бизнес есть бизнес. Жалкими мне кажутся исключительно те, кто прислуживает «цивилизации» бескорыстно, воображая себя ее проводником. Трагическое одиночество неизмеримо более красиво.

Одиночество — очень тяжелая ноша, но возможность говорить правду хотя бы себе самому, никому не подсуживая, — и о богатых, и о бедных, и о чистеньких, и о чумазых, и о хищных, и о травоядных, — называть мерзость мерзостью, а красоту красотой, где бы они ни встретились, и кто бы их ни творил, — это тоже способно распрямлять и воодушевлять.

Мне ли не знать, что отверженцам, лишенным счастья каплею литься с массой, требуется экзистенциальная броня тройной толщины и лучше всего — историческая миссия. Миссия посланника цивилизации в стане варваров была бы всем хороша, если бы не требовала такого слоя унизительной лжи, — уж слишком оскорбительна очевидность того, что у цивилизации и собственных посланников выше крыши. И даже в шестерках она нуждается не слишком: хотите — шустрите, не хотите — без вас обойдемся, к нам очередь стоит.

А вот кто или что в нас нуждается — это движение эстетического сопротивления. Я говорю о новом, эстетическом интернационале, который вменяет своим членам только одно: восхищаться прекрасным всюду, у какого бы народа оно ни встречалось, и брезговать безобразным тоже всюду, никому не делая скидок.

И никогда, даже легким кивком, не поклоняясь успеху.

Чем не миссия?

 НАПРАВЛЕНИЯ ГЛАВНОГО УДАРА

 

В Германии нашего брата сейчас развелось столько, что почти на каждой крупной станции можно купить двухтетрадочную «Еврейскую газету», к которой недавно добавилась еще и «Еврейская панорама». Мне посчастливилось напасть прямо на первый номер, припасть, так сказать, к истокам. И вот как видят проблему европейского антисемитизма те, кто оказался в самом сердце европейской цивилизации, если только таковое у нее имеется.

Прежде чем окунуться в еврейский мир Европы, я решил на минутку припасть к родным палестинам и включил телевизор. С ангельским простодушием госпожа Меркель сетовала, что за последние месяцы количество преступлений на почве антисемитизма удвоилось, а потому пора за него взяться. Как и чем взяться — об этом не было сказано ни слова, но мы и так знаем, какие бывают административные ресурсы: злить антисемитов совершенно лживыми в их глазах уверениями, что евреи-де хорошие и несчастные, и строже карать посягательства на еврейскую честь и безопасность, показывая тем самым, что правительство с евреями заодно и, стало быть, чтобы до них добраться, необходимо поменять власть.

С государством ясно. А вот как смотрят на эти дела сами евреи? Развернем «Еврейскую панораму». Ди эрште колонка издателя марширт. Радость и чувство удовлетворения д-ра Рафаэля Коренцехера по поводу появления новой, «тем более еврейской» газеты «омрачены невиданной в Германии и в Европе в целом со времен Второй мировой войны и далее растущей враждебностью к еврейской жизни и плохо скрываемыми антиеврейскими предрассудками». Панорама таки да, так себе: широкомасштабная исламистская активность и тотальная связь политического ислама с терроризмом замалчиваются; усилиями «наших» (чьих «наших»? европейские не значит наши) масс-медиа и политиков достигает все новых невиданных размеров основанная на лжи и искажении фактов демонизация и делигитимизация Израиля — единственной подлинной демократии в ближневосточном регионе; ракетные обстрелы Израиля и террористические акты против еврейских учреждений во всем мире, убийства и похищения еврейских граждан у большинства местных СМИ, а также представителей германской и европейской политики почти не вызывают сочувствия к жертвам, но, напротив, большинство комментариев направлены на то, чтобы вызвать сочувствие к преступникам, зачастую исламистам, и переложить вину на жертв; привычное искажение истории, не замечающее исламизма и концентрирующее вину на Израиле, — за этим скрывается традиционный антисемитизм, который подпитывается исламизмом, а также «левыми» и «зелеными» движениями; и «пусть никого не вводят в заблуждение регулярные алиби-ритуалы памяти жертв Холокоста: еврейская жизнь в Европе снова стала уязвимой и менее защищенной».

Могу подтвердить: однажды в Страсбурге мне вздумалось посмотреть на еврейский религиозный праздник. У нас в Петербурге в такие дни в синагогу вход вполне свободный мимо скучающего охранника, но в парламентской столице Европы здание было оцеплено и пробираться приходилось через три кордона с миноискателями под пронизывающими взглядами бесчисленной охраны. На нее, вероятно, и надеется издатель, заканчивающий свою колонку выражением «непоколебимой уверенности», что «либеральный демократический европейский порядок, предусматривающий среди прочего защиту миролюбивого, открытого для интеграции и стоящего на демократических позициях меньшинства, выдержит» — и так далее.

Блажен, кто верует, — тепло ему на свете. Пока однажды не сделается слишком жарко. Мне уже надоело повторять: пессимисты портят людям настроение — оптимисты ввергают их в катастрофы.

Но «Еврейская панорама» разворачивается дальше. Статья Александра Прозора с подзаголовком «Когда же мир, наконец, извлечет уроки (нужные нам или ему? — А.М.) из истории?». Обильно цитируется автор нашумевшей книги «Палачи-добровольцы Гитлера: простые немцы и Холокост» американский историк Даниэль Гольдхаген, которого оппоненты, и евреи в том числе, упрекают в том, что древность и повсеместность антисемитизма он принимает за его беспричинность. Поскольку люди постоянно путают понятие причины с понятием вины, то признать, что у антисемитизма, как и у всего на свете, есть причины, означало бы дать антисемитам возможность обернуть эти причины в признание виновности самих евреев в своих несчастьях. Чтобы отнять у антисемитов этот аргумент, приходится настаивать на том, что юдофобия не порождается никакими действиями и свойствами евреев, но происходит посредством самозарождения: антисемиты не любят евреев, потому что такова их антисемитская сущность (опиум усыпляет потому, что в нем есть усыпляющая сила). Хотя на самом деле все люди по своей сущности и не антисемиты, и не филосемиты, а эгоисты. Того, от кого они надеются получить какую-то пользу или защиту, они любят, того, кто вреден или опасен, не любят или даже ненавидят, если опасность в их глазах очень уж велика; если же кто-то в одном отношении полезен, а в другом опасен, — он вызывает смешанные чувства.

Еще десять лет назад на берлинской конференции ОБСЕ Гольдхаген разъяснял, что «причин для возрождения антисемитизма много, и в разных странах они различны. Среди них — отмена политических и социальных табу на антисемитские проявления, в результате чего подспудный антисемитизм прорвался наружу; существование в Европе многочисленных мусульманских общин, считающих евреев своими врагами; рост политического влияния правых, а в Германии — еще и недовольство в связи с продолжающимся обсуждением Холокоста; использование антисемитами ближневосточного конфликта в качестве инструмента для разжигания предубежденности против евреев; и общая атмосфера вседозволенности в Европе, чьи политические и интеллектуальные лидеры избегают резких высказываний в адрес антисемитизма, а правительства скрывают подлинные масштабы и опасность этого явления и не ведут с ним энергичной борьбы».

Как видим, Гольдхаген, взявшись перечислять причины антисемитизма, не назвал ни одной. Он лишь перечислил некоторые социальные группы, им проникнутые, да указал на ослабление барьеров, прежде мешавших ему прорваться наружу, но о том, откуда берется он сам, не было сказано ни слова. А между тем, антисемитизм порождается той же самой причиной, что и почти всякая вражда, — конкуренцией. Можно, конечно, выделить столько его разновидностей, сколько существует видов соперничества, — религиозный, политический, экономический, бытовой, — однако главным сегодня я полагаю антисемитизм экзистенциальный, порождаемый конкуренцией грез, которыми каждый народ защищается от совершенно обоснованного чувства бренности и мизерности всего земного (группа культур, объединенная общей экзистенциальной защитой, неписанным соглашением о совместной избранности, и называется цивилизацией). При нынешней глобализации даже самые архаические миры и мирки уже утратили наивную веру, не допускающую мысли о возможности какой-то иной веры, какого-то иного образа жизни, они прекрасно видят, что иноверцы или даже вовсе безбожники преуспевают и наслаждаются, да еще и разрушают их собственный мир — не столько оружием, сколько соблазном. Поэтому для тех, кто проигрывает в конкуренции грез, нет ничего естественнее, чем попытаться уничтожить источник соблазна — ту самую западную цивилизацию.

Но почему первой мишенью оказывается крошечный Израиль? Это наша старая беда — мнимое лидерство. На Ближнем Востоке Израиль представляется авангардом Запада, хотя «иудео-христианский» Запад уже давно открещивается от еврейских авангардистов. И это вовсе не извечный антисемитизм, но просто-напросто извечное желание отделаться от партнера, вовлекающего тебя в неприятности. Израиль, естественно, пытается доказать, что он лишь первый в очереди и что следующей мишенью будет сам Запад, и я с этим совершенно согласен, ибо источником соблазна служит вся западная цивилизация, а собственно Израиль — в наименьшей степени, и ему в этом отношении было бы выгоднее тоже откреститься от Запада, чтобы его ненавидели только как геополитического, но не метафизического соперника. Тем более что и Запад явно желает хоть на время откупиться опасным партнером, а там, глядишь, что-нибудь и рассосется, — его желание тоже вполне естественно и тоже старо как мир. Ну, а если мы хотим от кого-то отделаться, мы и записываем ему в вину и чрезмерное применение силы, и спекуляцию на своих страданиях, — вы, мол, сами устраиваете новый Холокост…

Это наглая ложь? Несомненно. Но какой же дурак станет защищать истину, а не собственные интересы! Оттого-то так наивно и выглядят указания того же Гольдхагена «цивилизованному миру»: «Правительства должны поднять тревогу… Любой ценой защитить еврейское население своих стран… Политические партии должны недвусмысленно заявить… Любые антисемитские высказывания политических деятелей приведут к их исключению из общественной жизни…» Ведь вам же столько раз недвусмысленно дали понять: мы ничего вам не должны, и, как выражается народная мудрость, шкура у нас трещит очень по-разному. Вот мы и будем вести себя по-разному. А если у кого-то хватит глупости (идеализма) и впрямь исключать из партии за антисемитские высказывания — что ж, значит изгнанникам пора образовывать собственную партию, чему нисколько не препятствует «либеральный демократический европейский порядок».

Однако трескотня продолжается: «Правительства всех европейских стран должны… Соответствующее финансирование… Просветительских инициатив… Телепередач, лекций, публикаций и школьных курсов…»

Это чтобы мы всем осточертели окончательно. Как будто слова могут быть опровергнуты словами, неправильные слова правильными! За словами стоят интересы, которые никакими лекциями отменены быть не могут. А интересы европейцев расходятся с нашими. Во-первых, люди вообще сочувствуют только малым бедкам, от бедствий же чересчур ужасных, а наши именно таковы, они стараются закрыться. Во-вторых, внимание к векам наших истреблений и страданий автоматически требует осуждения собственных предков и осознания того трудно выносимого факта, что справедливость живет только в наших мечтах. А если все-таки признать земную справедливость существующей, то она начинает требовать повышенного внимания к другому народу, чего ему простить тем более нельзя, — опросы Антидиффамационной лиги это и подтверждают.

Если считать антисемитами тех, кто согласен с шестью из одиннадцати стереотипных суждений о евреях (евреи слишком много говорят о Холокосте, они более лояльны к Израилю, чем к странам проживания, они имеют слишком большое влияние на мировые финансы, на бизнес, на мировую политику, на правительство США, на СМИ, они ответственны за большую часть войн, они заботятся только о своих соплеменниках и думают, что они лучше других, их ненавидят из-за их поведения), тогда оказывается, что «более четверти жителей планеты испытывают резкую неприязнь к евреям». На Ближнем Востоке и Северной Африке таких оказывается три четверти, а в Палестинской автономии их доля зашкаливает за 90% (при этом накал антисемитизма нарастает в образованных слоях).

В Восточной Европе юдофобами показала себя примерно треть населения, зато в цивилизованной Западной Европе всего только четверть. Однако для ядра ядреной партии хватит и этого, а прочие в решительный миг снова отвернутся. Тем более что ветер века дует в паруса антисемитов: их взгляды живут и побеждают «в Интернете и массовой молодежной культуре, в частности в спорте».

А. Прозор считает антисионизм маской извечного самоопыляющегося антисемитизма, но я думаю, это не так, ибо Израиль никому в Европе не конкурент и не настолько несчастен, чтобы требовалось защищать мировую справедливость, подыскивая для него подходящую вину. Как раз обычным людям его сила импонирует, как и всякая сила, если она не угрожает лично им, — это людям благородным, чья экзистенциальная защита строится на чувстве превосходства над «быдлом», требуется защищать того, кто в данный миг выглядит слабым, если даже час назад он перебил сотню их соотечественников: ведь своим сочувствует и быдло. Левые гуманисты тоже не хотят поклоняться успеху, но в эстетический интернационал я бы все равно их не взял, потому что они поклоняются не красоте, а высоте собственного морального облика.

А рядовые люди относятся к Израилю точно так же, как мы сами относились бы к какой-то квартире в нашем подъезде, откуда каждую ночь доносятся вопли и куда каждый день вызывают то полицию, то «скорую». Возможно, в первые пять-шесть лет мы бы еще пытались разобраться, кто там прав, а кто неправ, кто агрессор, а кто жертва, но лет после десяти-пятнадцати нас начала бы раздражать и жертва: «Уладь ты это наконец или свали куда-нибудь! Из-за тебя всему дому покоя нет!» — «Так эти хулиганы после меня за вас возьмутся!» — «Ну и черт с ними, дай нам хотя бы передохнуть от вашей свалки!».

Но жертве-то кажется, что ее правота важна не только для нее самой…

«Три урока для Европы» Марка Гринберга. В брюссельском Еврейском музее убиты четыре человека, но в СМИ это убийство безоружных названо «перестрелкой». Убийцу именуют «французом», обходя уточнение: алжирского происхождения. Он уже успел повоевать в Сирии и вообще пройти славным путем типичного исламского террориста, но антитеррористические структуры не видели оснований ему препятствовать, пока он наконец не уложил четверых евреев. Препятствовать исламистской пропаганде для европейской Фемиды тем более затруднительно, поскольку это было бы покушением на священную свободу слова. Я, впрочем, тоже не преувеличивал бы весомость слов — они способны лишь концентрировать реально существующие интересы, прежде всего психологические, экзистенциальные. А Марк Гринберг дает Европе такие три наставления: «Во-первых, с антисемитизмом — в первую очередь с исламским, ставшим уже «нормальным» в среде мигрантов-мусульман, — ей следует бороться не на словах, а на деле». Ну и другие два подобной же глубины: мы всегда готовы разъяснять народам, среди которых живем, их подлинные интересы, и они по странной случайности всегда совпадают с нашими. Впрочем, ничего странного — ведь именно мы воплощаем интересы гуманизма и культуры, а они недостойны своих культур.

Эту горькую правду русскому народу в статье «На развалинах цивилизации» говорит Виктор Шендерович. Наши западники, правда, часто оспаривают существование отдельной русской цивилизации, но подзаголовок все равно обращен только к русским: «Мы тешим себя тем, что мы — наследники Толстого и Чехова…».

Опять «мы», хоть бы кто-то сказал: я… «Парфенон русской культуры высится над нами как память о былом величии, к которому мы, здешние, уже не имеем почти никакого отношения. Кстати, и генетически тоже, потому что потомки тех, кто создавал этот плодородный слой, по преимуществу убиты или рассеяны по белу свету. Потомков убийц по понятным причинам осталось больше».

Что ж, пусть они знают, кто они есть. Только к какому «мы» все-таки причисляет себя Шендерович? К чьим потомкам — убийц или жертв? Мне уже приходилось писать, что в моем собственном семействе разделение на чистых и нечистых совершенно невозможно: пока мамина сестра тянула червонец на Колыме (за мужа-комиссара Каспийской флотилии, революционного матроса, устанавливавшего советскую власть на Кустанайщине), ее брат в составе внутренних войск сначала депортировал ингушей, а потом охотился за литовскими лесными братьями. А лучший отцовский друг когда-то закрыл в своем местечке синагогу, а после участвовал в «выкачке» хлеба, готовя пресловутый «голодомор» начала тридцатых. А сам отец тогда же мечтал рвануть на Берлин через Польшу, и не его заслуга, что он согрешил одними только помыслами…

Зато уже в качестве ссыльного после воркутинского лагеря он с чистой совестью поучаствовал в депортации поволжских немцев в Северный Казахстан и еще успел попользоваться картошкой и дровами, оставшимися от прежних хозяев, покуда и его не отправили за ними следом. А его друг тем временем тянул срок в Дальлаге, переместившись из палачей в жертвы.

Боюсь, счастливчиков, чьи близкие оказались целиком и полностью незапятнанными, в нашей стране не так уж много, — именно поэтому я вижу в истории не мелодраму, в которой беспримесное Зло сражается с таким же беспримесным Добром, но грандиозную трагедию, в которой зло рождается из превышения необходимой самообороны какого-то частного добра. Однако трагический взгляд на мир благородным людям не по шерсти — что же тогда останется от их незапятнанности?

Евгенические экзерсисы я бы на месте Шендеровича тоже оставил расистам, верующим в «генофонд». Каждый великий писатель порождается неповторимым сочетанием бесконечного количества биологических и социальных факторов, которые, однажды рассыпавшись, никогда более не соберутся снова, — то-то же потомки Толстого и Пушкина ничем себя не оказали. Даже и в более простых профессиях социальный отбор бьет не по генам, а по социальной выявленности: если расстрелять генерала, с ним вовсе не исчезнет «ген генеральства» за отсутствием такового — наравне с генами профессорства и лауреатства.

А вот желание Шендеровича оценивать цивилизации по их способности творить красоту мне более чем по душе. Однако в устав эстетического интернационала я бы непременно включил такой пункт: никогда не говорить правду избирательно. Бросил русским в лицо, что они недостойны Толстого и Чехова, так тут же добавь, что и англичане недостойны Ньютона и Шекспира, итальянцы недостойны Данте и Микеланджело, немцы — Шиллера и Бетховена, а американцы — Фолкнера и Гершвина. Уж если замахиваться, так на всю цивилизацию разом! А селективное правосудие может навести на несправедливое подозрение, что мы имеем дело не с эстетическим сопротивлением, но лишь с политиканством, со сведением счетов, маскирующимся высокими словами. Ведь нас могут даже заподозрить в зависти по отношению к хозяевам какого ни есть, но их собственного национального дома, где нам не нашлось того места, на которое мы претендуем…

Способствуют ли подобные маленькие хитрости росту антисемитизма в России? Очень незначительно, они слишком изысканны, чтобы быть замеченными массой. Подобными утонченными колкостями евреи не столько наживают врагов, сколько теряют друзей в интеллигентной среде. Реакцией которой будет не злоба, но лишь отчуждение, отказ в праве говорить от имени их «мы».

Однако соблазн неугодным резать правду-матку, а угодных обходить по-видимому непреодолим, как и всякое действие, в результате которого прибыль получаешь ты один, а убытки ложатся на всех. Это очень выгодно. Только некрасиво.

Все межнациональные конфликты — трагические, в них можно безоговорочно становиться на чью-то сторону только по страсти, пытаясь же имитировать объективность, мы обречены уподобиться антисемитам-теоретикам, приписывающим нам какие-то неизменные свойства. Статья Ильи Мильштейна с подзаголовком «Россия теряет Украину» (я-то думал, что потерять можно только то, что имел): Путин готовит России катастрофу «по схемам и образцам всех прежних катастроф, которые так славно укладываются в рамки непоправимой и неизменной национальной традиции» (курсив, естественно, мой. — А.М.). Традиции возникают как ответ на какие-то вызовы, и евреи показали, что вполне могут быть и прекрасными солдатами, и прекрасными земледельцами, почему же русские должны оставаться в плену какой-то традиции? Проповедовать подобные расистские принципы — означает ли бороться с антисемитизмом?

«Собственно, государство определенного типа (как я понимаю, фашистского, нас ведь тоже так прессовали и прессуют: сионизм — это фашизм. — А.М.) тогда и возникает, когда в нем клокочут старые обиды и унижения, а страны, его окружающие, до поры до времени с равнодушием или даже некоторым пониманием наблюдают процесс становления». К счастью, все происходит ровно наоборот: когда окружающие страны относятся с пониманием, как это было с Германией после Второй мировой войны, они начинают ее с двух сторон ублажать (в корыстных, разумеется, целях), — тогда она и превращается в образцовое демократическое государство — агрессия ВСЕГДА реакция на угрозу. Когда же народ начинают воспитывать мерами строгости, а он считает себя благодетелем, открывшим вчерашним соперникам мирные объятья и раздавшим всё геополитическое наследие предков, тогда в нем начинает нарастать горькое подозрение, что в этом мире считаются исключительно с силой и у него есть лишь два союзника — армия и флот, — ровно к этому выводу когда-то пришел и Жаботинский: нас может защитить только железная стена.

Советский Союз развалили не угрозы — они его создали, — но соблазны, сказка о единой цивилизации: за столом никто у них не лишний. Угрозы же снова подталкивают к его возрождению неизмеримо сильнее, чем любая агитация сталинистов и националистов,— факты куда весомее слов. А прозрачные призывы к странам, его окружающим, отказаться от равнодушия и понимания могут навести россиян, самых параноидальных (в наших глазах) или самых проницательных (в их собственных), даже на опасную мысль, высказанную выше Львом Поляковым об эмигрантах, «настроенных, как и все эмигранты, выступать в роли политических подстрекателей».

К счастью, однако, далеко не всем эмигрантам подстрекательская роль по душе. «Еврейское ли дело — поддерживать протестное движение на Украине?» — спрашивает раввина Пинхаса Розенфельда «Еврейская панорама», и рав Розенфельд отвечает не словом, но делом: «Недавно я был проездом в Киеве и первым делом пошел на Майдан. Реакцией большинства моих русскоязычных израильских знакомых на этот поступок было возмущение, в котором мотив «нееврейского дела» был одним из ведущих».

Да, в Израиле лучше понимают что почем: тем, кто борется за выживание своего народа, не до понтов, это тем, кто ни за что не отвечает, ничего другого для самоуважения не остается. Но наш-то раввин устремился на Майдан не в заботе о земном и национальном, но исключительно по воле Всевышнего — раввину ли ее не знать: поскольку, при всей «накипи, (часто антисемитской)», «тысячи людей вывела на Майдан потребность в справедливости», то «поддержать это стремление — еврейское дело, потому что мы — потомки пророков, которые должны нести божественную правду и мораль в этот мир».

Поскольку Справедливость — самый красивый из фиговых вееров, которыми прикрываются групповые интересы, то на земле не сыскать такой уличной драки или коммунальной склоки, в которой бы все стороны не подкрепляли себя идеей справедливости. Но на небе-то вроде бы размещается кое-что повыше, ведь греза о Божественном законе для того и создавалась, чтобы обесценить жестокость и безобразие земных свалок? Христианство стремится обесценить земные призы, за которые идет грызня: что высоко перед людьми, то мерзость перед Богом, иудаизм же, напротив, не различает мирского и религиозного, поэтому верующий еврей не может защищать либеральное устройство, в котором нарушаются законы торы, — обеспечиваются, скажем, права гомосексуалистов. Еврейский народ веками считал себя избранным для того, чтобы нести в мир свет именно религиозной истины, а потому всякая борьба за светское государство, в котором вера объявляется личным делом каждого, является прямой изменой заветам пророков и восстанием против Божественной воли. Когда в 1848 году

польские повстанцы предложили вместе выступить против России — в том числе и за гражданские права евреев,— рабби Менахем-Мендл из Коцка ответил, что Творец направил их в изгнание именно для того, чтобы они ощущали себя пришельцами. И ждали Мессию, выполняя сотни правил, абсолютно нелепых и деспотичных для либерального секулярного мышления.

Но людское хитроумие всегда умело ставить высокие идеи на службу своим страстям и страстишкам. Рабби Пинхасу показалось мало метафизических софизмов, — он подкрепляет их вполне земной демагогией: стереотип-де «нееврейского дела» естественен — страх погрома у нас в генах; «погром и сегодня теоретически возможен, но ситуация принципиально изменилась — еврейский народ вернулся на сцену истории, обрел свое государство. Поэтому не надо моделировать ситуацию по старым лекалам и строить апокалиптические прогнозы». Прямо хочется протереть глаза: да чем же еврейское государство поможет жертвам погромов, которые развернутся в другой стране? Что-нибудь аннексирует ради защиты соотечественников? Когда нашего брата не брали на ответственную и престижную работу, чинили препятствия на всех творческих поприщах от литературы до теоретической физики, нам еще и ставили в вину всякий его решительный жест — что теперь делается прежде всего в «цивилизованном мире». Хотя Израиль уж точно занят исключительно собственным выживанием и развитием (всем бы отверженцам так), он старается не ссориться ни с одним из сильных игроков и не демонстрирует ни малейших мессианских поползновений, к которым нас призывает гость «Еврейской панорамы». И какие такие требуются «гены», чтобы понять, что если ты становишься на сторону одного из соперников, то автоматически превращаешься во врага второго, особенно если он до этого рассчитывал на твой хотя бы уж нейтралитет. Да и к чему такие крайности — прямо-таки погромы, — вполне достаточно постоянной демонстрации недоверия и отчуждения, чтобы снова наплодить тысячи уязвленных невротиков, урожай которых мы до сих пор еще пожинаем: они ведь по-прежнему хотят плодиться и размножаться, иначе им жить совсем уж обидно и одиноко. А так посветишься на авансцене с настоящими вожаками, отпустишь презрительную реплику по адресу народа-обидчика и сразу же вырастешь в собственных (и более ничьих) глазах до масштабов своего противника (басня «Слон и моська» к этой ситуации не имеет ни малейшего отношения).

Чтобы раскусить любую из этих хитростей, надо лишь хорошенько усвоить, что наш брат в основном борется не за презренный металл и не за униженных и оскорбленных, которые, чуть только погладят нас не по шерсти, так тут же превращаются в быдло, но за собственную экзистенциальную защиту. А где еще ее взять, как не в борьбе за Справедливость и Цивилизацию, если нет собственных выдающихся достижений! Поэтому все рациональные аргументы отскакивают от этой брони, как от стенки горох: да, за мои понты будут расплачиваться другие,— ну так и что, пусть тоже пыжатся и ерепенятся! Да, повышенное присутствие евреев не укрепляет, но лишь дискредитирует любое общественное движение, — ну так и что с того, если я получаю возможность покрасоваться — благородством, мудростью, а главное — красотой, красотой, красотой! Только она и способна заменить слияние с бессмертной массой.

Да, да, да, на кону стоит не презренная польза, а КРАСОТА. Но что, если борцам за собственную красоту в ущерб чужой безопасности попытаться открыть глаза на то, что они НЕКРАСИВЫ, что любовь без взаимности может быть только жалкой?

Вторая «Еврейская панорама» уже не открывает ничего нового. Та же «Колонка издателя»: «Оборонительная война, которую ведет Израиль, дает прекрасную возможность и лицемерное алиби для беззастенчивых проявлений и без того присутствующего в Германии и в Европе в целом и усилившегося в последнее время предубеждения по отношению к евреям. Левые ненавистники Израиля и приверженцы террора, объединившиеся в отвратительный альянс с исламистскими друзьями ХАМАСа, призывающего убивать евреев, и «вечно вчерашней» антисемитской нечистью различных оттенков, провели во многих городах Германии и Европы марши, в ходе которых на глазах у полиции, призванной защищать законы и конституционный порядок, призывали к насилию по отношению к евреям и жгли израильские флаги».

 На этом фоне сегодняшняя Россия по отношению к евреям опять-таки выглядит царством толерантности, вновь приводя на память все ту же цитату из Брокгауза и Ефрона: «Преследуемые Е. бежали на восток, в новые славянские государства, где царствовала веротерпимость. Здесь они нашли убежище и достигли известного благосостояния». Так, может быть, не стоит терять это убежище ради фантомов «цивилизованного мира»? Наши интересы с этим миром явно расходятся. Однако д-р Коренцехер по-прежнему призывает к соблюдению принципов правового государства «в интересах нашего общего мирного будущего». Да с чего вы взяли, что оно у нас общее? У них оно свое, а у нас свое, они всегда защищали собственную шкуру, а мы — мы защищаем иллюзию, что наша шкура им так же дорога, как и своя, и ради этого готовы ссориться с соседями, с которыми нас не разделяет ничего, кроме слабеющей исторической памяти большинства и апломба крошечного меньшинства.

В «Еврейской панораме» на первых же страницах бросаются в глаза подзаголовки: «Европейские организации скрывают статистику антисемитизма», «Еврейский погром в Париже, антиизраильский шабаш во Франкфурте» («нападавшие были вооружены арматурой, ножами и кастетами», «полиция, как правило, безучастно взирала на распоясавшихся молодчиков»). Еще: избит вывесивший израильский флаг житель шведского города Мальмё, треть населения которого составляют мусульмане. Еще: в комитет Европарламента по гражданским свободам и прочим радостям цивилизации вошел бывший глава неонацистской партии Германии Удо Фойгт, известный возвеличиванием войск ваффен-СС и отрицанием Холокоста. И все эти мерзости работают против нас, ибо мы снова ставим мир перед выбором или ввязываться из-за нас в борьбу с могущественным и на глазах усиливающимся противником, или сдать нас, сохранив лицо, для чего всего-то и требуется обвинить в наших бедах нас самих.

И перед наступлением этого всеевропейского потопа не благоразумнее ли искать союзников в любых соседях, чьи интересы пока что не требуют сбрасывать нас с парохода современности. Однако нет, — в чем, в чем, но в позорном благоразумии нас не упрекнуть, нам, болонкам, во что бы то ни стало хочется участвовать в борьбе тигров и львов, чтобы одних дергать за усы, а к могучему рыку других присоединять и наш голосок. Хотя, как известно, голос единицы тоньше писка, себя самого ты можешь ощущать громовержцем, столь же могущественным, как те, кого обличаешь или защищаешь. Антон Гейн принимает под свое могучее покровительство Украину, за которую, кроме него, вступиться некому: «В основе агрессии личности чаще всего лежат ревность и зависть — близкие по природе чувства. Воспитанные в вековых рабских традициях, россияне не в силах признать за украинцами права на независимость».

Я не стану задавать наивные вопросы, в каких традициях воспитывались украинцы, проживавшие в той же самой империи (о вековой забитости евреев упоминать совсем уж неприлично), или по какой же тогда причине россияне в 91-м практически без сопротивления признали независимость Украины; не стану и ссылаться на всех без исключения моих русских друзей, которые спят и видят, как бы подешевле выбраться из украинского кошмара, и пусть украинцы будут счастливы в любых объятиях, — слова ничего не значат, люди всегда будут верить в то, что им психологически выгодно. Но подавляющему большинству, которому выгодно знать правду, могу сообщить: ни один из моих русских друзей не питает к украинцам, исключая, разумеется, радикалов, которых они не любят и у себя дома, ни малейших враждебных чувств, их раздражение обращено исключительно на западных лидеров, и причина его — отнюдь не привычка к покорности, но, напротив, уязвленная гордость. Которая и погубила Советский Союз — людям не нравилось, что с ними обращаются как с пешками. Теперь же им кажется, что в них видит пешки Запад с Америкой во главе, а поскольку самое дорогое у каждого народа это национальная гордость, они сегодня и обращают на Америку ровно те же чувства, которые вчера обращали на свое правительство. Разумеется, они неправы, поскольку в этом мире заблуждаются все, кроме нас, однако по глупости и упрямству все равно предпочитают жить своими, а не нашими сказками и любить себя больше, чем нас.

Увы, все мы только люди и действуем по одним и тем же алгоритмам, и даже к враждебным чувствам г-на Гейна по отношению к россиянам полностью применимы его же мудрые слова (все наши принципы следует прежде всего применять к самим себе): в основе агрессии личности чаще всего лежат ревность и зависть. Наши достижения порождают не только завистников, но и в неизмеримо большем числе — друзей и почитателей, и только наша враждебность не плодит ничего, кроме врагов. Но что поделаешь, слабые всегда ненавидят сильных за исключением тех случаев, когда надеются на их защиту, — эта ни на чем не основанная надежда и есть источник любви к Западу.

Однако перед лицом поднимающегося исламистского цунами самое время забыть о понтах, обидах и грезах и подумать о том, на каком Арарате пересидеть новый потоп. Чтобы спасти не только еврейские жизни, но и дарования. Которые, как ни странно, в России пробиваются не в меньшем количестве, чем в более чистых и вежливых странах. И желательно, чтобы таких Араратов было побольше, пусть даже их хозяевами будут люди не столь мудрые и благородные, как наши духовные вожди: ведь и самые благовоспитанные люди все равно руководствуются своими, а не нашими интересами. Александр Кушнер, не только прекрасный поэт, но и на редкость честный человек об этом уже писал:

Нет-нет, тех, для кого важнее понтов и обид ничего нет, поэзией не прошибешь, — выжил ты, не выжил — твои проблемы, — это нам пора освободиться от их гипноза и не служить массовкой клокочущим от уязвленного тщеславия позерам.

То, что я пишу, может быть направлено против евреев? Напротив, я, можно сказать, выступаю в их защиту от самых благородных и мудрых их соотечественников. Только не пойму, почему в наши духовные вожди постоянно выходят люди, всего только умеренно неглупые и умеренно образованные?

Виктор Шендерович и во второй «Еврейской панораме» сияет звездой. Его «Капли желчи» целиком заполняют газетную полосу. Капля первая. В сибирской гостинице милая женщина на просьбу чего-нибудь вроде валидольчика предложила аскорбиновой кислоты: «Хуже не будет. Ну и молитву хорошую почитать». Глупость? Глупость. (Наивность, если женщина вам симпатична.) Но вывод Шендерович делает куда более масштабный: «По-моему, это как-то связано между собой — вера в молитву и отсутствие валидола в аптечке». И вот этого-то никогда не следует делать — подкреплять личную досаду универсальными принципами, ибо они неизбежно ударят и по своим. Я уж не стану напоминать о русской пословице «на Бога надейся, да и сам не плошай», это экзотика. Но нужно очень усердно отводить глаза, чтобы не знать, что вера в силу в молитвы чрезвычайно распространена в Израиле и Северной Америке, где с лекарствами полный порядок. Менее известно, что христианство захватывает самые просвещенные группы населения в Южной Корее, куда современную медицину принесли христианские миссионеры. О том, что наука зарождалась прежде всего в лоне церкви, когда светское общество увлекалось только войнами да пирами, знать не обязательно, — вполне можно прожить и познаниями, почерпнутыми из советского «научного» атеизма. Но в этом случае и следует по-простому, по-рабочему кропить желчью все, что тебя раздражает, и не брать на себя роль объективного мыслителя. Мы можем достичь хоть какого-то подобия объективности, если только все свои принципы будем обращать прежде всего против самих себя. Тогда мы поневоле убедимся, что главная вина наших противников заключается в том, что они хотят для себя того же, чего мы хотим для себя, — они всё подтасовывают в свою пользу, а мы в свою.

Всякое мышление есть подтасовка, и хоть немного ослабить психологическую защиту от неприятной правды можно только старательным подтасовыванием в пользу того, что тебе не нравится. Мне, например, ужасно не нравится то, что я говорю, — именно поэтому я и решился наконец все это высказать.

А мог бы жизнь просвистать Шендеровичем, хотя бы для себя самого, — издевайся себе над чужой глупостью, а в сторону своей и своих не бросай даже косого взгляда — и можешь поплевывать желчью на неугодную тебе часть суши с высоты совершенства, собственного и своих. Кои, полагая тебя мудрецом и пророком, который, в противоположность пророкам библейским, никогда не гладит против шерсти, тоже соберутся под твой зонтик, защищающий от горькой правды. Подобной любви никогда не сыскать какому-нибудь Свифту, выкладывающему правду-матку всему человеческому роду, не размениваясь на национальные мелочи.

Согласен, по стопам Свифта идти очень нелегко, но зато уж красиво так красиво.

Однако двинемся по следу Шендеровича. Капля вторая. Маршрутка, «Вести-ФМ» (вероятно, радиоканал), проклятия по адресу Порошенко, продавшего славянское первородство за членство в ЕС и прочие чечевичные бренности. И Шендерович тут же пускает в ход свой всесокрушающий аналитический таран: уот из зе рашен фо — «славянское первородство»? Чем оно успело запомниться украинцам — далее список общеизвестных мерзостей эпохи Януковича (который, впрочем, можно длить примерами всех стран и эпох). Я не стану задавать наивный вопрос: «Уай ин инглиш?» — такой язык и такое произношение и подобают миссионеру Цивилизации в варварской стране, я отвечу на языке Пастернака и Ландау: славянское первородство — это греза, воодушевляющая сказка, а ни одна греза не может выдержать проверки реальностью, ни греза Демократия, ни греза Единое Человечество, ни греза Справедливость, ни греза Международное Право, ни… Однако остановлюсь, чтобы не подумали, что я способен принять столкновение интересов за столкновение знаний. Но задуматься о плюсах и минусах сказки о всеславянском единстве, если бы славянские народы в нее каким-то чудом уверовали, некоторый смысл есть.

Плюсы: эта сказка была бы способна смягчить их взаимное недоверие и даже ожесточение; общеславянское объединение могло бы выстроить более прочный заслон против поднимающегося исламизма; такое объединение ослабило бы юдофобию, избавив евреев от необходимости выбирать между враждующими соперниками, и вообще, антисемитизм — болезнь испуганных, а могучему союзу славянских наций даже и евреи были бы нипочем. Минусы: если бы одни славянские народы приняли эту грезу близко к сердцу, а другие видели в ней только орудие подчинения слабых сильными, то она вызвала бы у одних такой страх, а у других такую обиду…

Сегодня мы, похоже, имеем дело именно со второй ситуацией, но, так или иначе, золото человеческих фантазий допустимо поверять желчью, только начиная с себя и своих сторонников, и, чем более они тебе дороги, тем более скрупулезно. Чтобы убедиться, что такого анализа не выдержат никакие человеческие убеждения, — всякая наша прекрасная Дульсинея есть не более чем скотница Альдонса. Нацию создает общий запас воодушевляющего вранья, когда-то провозгласил желчный герой моей «Исповеди еврея», она же «Изгнание из Эдема», — сегодня было бы самое время провозгласить, что цивилизацию создает объединенное сверхвранье. И пусть его обслуживают те, кого обслуживает оно.

Капля третья, Шендерович снова общается с народом в транспорте. Московский «бомбила» доказывает знаменитому пассажиру, что всякий клочок земли от Кёнигсберга до Курил, куда когда-либо ступала нога российского солдата, навсегда принадлежит России, но этот закон не распространяется на ноги немецких и монгольских солдат, а по существу же в мире царит право сильного. Однако «люди с фантазией», «всмотревшись в прошлое, в состоянии представить себе будущее. Они знают, как гибнут царства — великие царства, не нашему чета»: «самый легкий способ стронуть этот оползень — собственная агрессия, делающая ненужной бумажкой карту мира». Далее звенят примеры, из которых явствует, что Рим подписал себе приговор триумфальным покорением Галлии, Наполеон — покорением Италии, Гитлер — покорением Франции…

Подразумевается, тихие и скромные живут вечно и благоденствуют. Шендерович, как и его оппонент, прекращает применение собственного принципа там, где он начинает работать против него: Британская империя подписала себе приговор, покорив Индию и Северную Америку, Франция — ступив в Индокитай и Северную Африку, Соединенные Штаты Америки обрекли себя на гибель, отправив первых добровольцев в мексиканский Техас, поскольку Мексика еще раньше погубила себя, посягнув на индейские территории. С этой логикой невозможно не согласиться: ничто не вечно под луной, и племя латинов уже подписало Риму смертный приговор, только–только аннексировав Лаций, равно как папа с мамой подписали мне приговор в момент моего зачатия. Правда, без этого не было бы ни Римской империи, ни пишущего эти строки, но это мелочи, конец всему делу венец — кто не родился, тому и умирать не придется. Не стоит омрачать нравоучительную схему напоминаниями о том, что аннексированные Римом народы и царства исчезли еще намного раньше. «Карфаген, — пишет Википедия, — был полностью разрушен, из 500 000 населения 50 000 (согласно сообщению Орозия 55 000) были взяты в плен и стали рабами. Литература Карфагена была уничтожена, за исключением трактата о сельском хозяйстве, написанного Магоном. На территории Карфагена была создана римская провинция, управлявшаяся наместником из Утики». Еврейское государство тоже было разорено, но мы через две тысячи лет свое все-таки взяли, хотя наши враги утверждают, что взяли не свое, а чужое, поскольку на земле нет ни одной территории, которая пребывала бы в постоянном, а не во временном владении. Хуже того, мыслители никак не менее серьезные, чем Шендерович, смеют утверждать, что Древний Рим погубили вовсе не завоевания, а, напротив, вытеснение завоевательного духа духом потребительским…

Знаменитый Хантингтон заходит еще ближе: «Запад завоевал мир не из-за превосходства своих идей, ценностей или религии (в которую было обращено лишь небольшое количество представителей других цивилизаций), но, скорее, превосходством в применении организованного насилия. Жители Запада часто забывают этот факт, жители не-Запада никогда этого не забудут».

Однако не будем предоставлять трибуну врагу. Не следует в частности, окропляя неприятеля желчью, ссылаться на какие-то общие принципы — они непременно ударят по своим, нужно не произносить вслух, но про себя твердо знать: мои враги виноваты уж тем, что наши интересы расходятся.

Капля четвертая. Путин растлил Россию. «Она — его, пока у него есть силы (она любит силу) и деньги на водку и побрякушки». Крепко сказано. Но что, в Израиле, в США любят слабых лидеров? Силу не любят только те, кто опасается, что она обратится против них. И я, признаться, не вижу особой разницы между путинской и беспутинской Россией. Люди изменились ровно в той степени, в какой их изменил собственный опыт, повлиять на который ни Путин, ни Шендерович не имели ни малейшей возможности. Люди убедились, что мир, от радостей и гадостей которого они были отделены железным занавесом, а потому могли сочинять о нем любые сказки, гораздо более жесток и циничен, чем им грезилось, — вот они и повзрослели. Кто-то сам сделался жестоким и циничным, а кто-то наоборот более идеалистичным, поскольку потребовалось противостоять несравненно более мощным соблазнам. Люди менее интеллигентные были разочарованы меньше, потому что они всегда были ближе к грубым основам жизни и имели меньше возможностей предаваться грезам. А теперь они еще больше сошлись во мнениях с таким светочем европейской цивилизации, как Иоганн Вольфганг фон Гете: лучше несправедливость, чем беспорядок, кто где сидит, пусть там и сидит, сами же они, как никому никогда не служили, так и теперь не служат, а занимаются собственными делами, — из того, что они не хотят служить нам, вовсе не следует, что они служат кому-то другому. К начальству любого уровня они не питают ни любви, ни ненависти, поскольку не претендуют на его место, зато либеральным соловьям они верить перестали окончательно. Не из-за «вековых традиций», а из-за собственного опыта, хотя они и раньше чувствовали ту обидную для нашего брата истину, к которой ценой горького опыта пришел Зощенко: мир устроен проще, обиднее и не для интеллигентных людей.

Стоит в глазах немолодой, совершенно местечкового вида еврей на паперти Петрикирхе, где в конце восьмидесятых по вечерам собирались интеллектуалы дискутировать о демократии. Ответ, впрочем, и так был известен: все распустить. Армию, национальные республики… Витии гремели, а седенький еврей искательно заглядывал в глаза то одному, то другому и робко спрашивал: «А не будут друг друга цапАть?»

Видно, изучал жизнь он не в беседах с бомбилами и не в салонах умников, чья проницательность целиком исчерпывается ироническим выражением лица. Не содержащем, увы, ни капли самоиронии…

Капля пятая – желчи, разумеется, самоиронии там не сыскать и со спектрографом. У Пушкина в «Станционном смотрителе» герой целуется с несовершеннолетней Авдотьей Выриной, — чем не пропаганда педофилии, издевается над российскими законодателями Шендерович. И приводит из Пушкина много чего другого. С подлинным верного. Но если мы решим отменить все законы, под которые подпадают слова и действия Пушкина, то прежде всего не только придется признать законным употребление слова «жид», но и научиться снисходительно относиться к погромам: «В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде». Нам придется также видеть в евреях пресловутую пятую колонну: «Я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие».

Этого ли желал бы Шендерович? А презрение Пушкина к парламентаризму и свободе слова? «Я не ропщу о том, что отказали боги мне в сладкой участи оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать; и мало горя мне, свободно ли печать морочит олухов, иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура». Или: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort) ...Такова картина Американских штатов, недавно выставленная перед нами…», — нет, кончаю, страшно перечесть.

Еще одна песня еврейского гостя — беседа с главой Ваада Украины Иосифом Зисельсом, обрамляющая его фото на Майдане в соседстве с Яценюком и звездно-полосатым флагом (Ваад, если кто не знает, — ассоциация еврейских организаций и общин). Интервьюер Михаил Гольд задает более чем разумный вопрос: «Кстати, именно тем, что евреи всегда «в каждой бочке затычка» и постоянно лезут в «нееврейское» дело, стремясь осчастливить другие народы, сторонники «позитивного нейтралитета» и мотивируют свою аморфную позицию. Мол, хватит нам евреев-ревлюционеров, из-за которых весь народ огребает по полной».

Капля яда все равно подпущена: аморфную позицию… На самом деле эта позиция не только рациональная, но и единственно достойная — не примазываться, не шестерить ради тех, кому ты в лучшем случае безразличен. И реб Иосиф возвращает подачу сторицей: «В XIX в. по Европе прокатилась волна буржуазно-демократических и национально освободительных революций. И во всех евреи принимали участие. Кто из них за это поплатился?». Из них-то, может, и никто, поплатились другие шесть миллионов. Ради возможности помелькать рядом с настоящими лидерами реб Иосиф не желает видеть очевиднейшей правды. «Как была связана активность евреев в социал-демократическом движении с петлюровскими погромами? Никак». Но с чего же тогда начались погромы? Просто бандиты начали убивать наиболее беззащитных. Но почему же они тогда не стали убивать, скажем, обитателей сиротских домов, те были еще более беззащитны? И вообще бандиты убивают не ради удовольствия, но ради грабежа, а есть куча примеров, когда банды вырезали целые местечки, не тронув их имущества, — впрочем, все это шановный пан Зисельс наверняка знает не хуже моего, а отрицает потому, что так ему выгодно: как же можно отказаться от иллюзии, что и ты творишь историю, и мы пахали! «Проблема не в поддержке той или иной власти, но в цивилизационном выборе», — как будто наше место в той или иной цивилизации зависит от нас, а не от ее хозяев: чем дольше ты будешь царапаться у них под дверью, тем больше они будут тебя презирать.

Однако шановный реб Иосиф сочиняет воодушевляющие сказки и от лица хозяев: «На наших глазах рождается миф о том, что украинцы отстояли свою независимость и их ближайшими союзниками в этой борьбе были евреи». Согласен, эта сказка была бы очень выгодна для евреев, но совершенно не понимаю, какую пользу из нее могут извлечь украинцы. Национальные сказки создаются ради собственного, а не чужого возвеличивания, и я совершенно не понимаю, во имя чего украинцы станут делить свой пьедестал с евреями. Общие сказки могут возникать в империях, но не в национальных государствах, которые для того и создаются, чтобы ни с кем не делить свое величие, в национальных государствах победитель получает все. И, случись новый всемирный потоп, места в ковчеге зарезервирует только для своих. Потому-то чужакам и следует беречь каждый Арарат, где их не трогают, покуда не видят в них прислужников, а то еще и тайных руководителей своих недругов (как будто хоть кто-то может хоть кем-то руководить!). Но я по-прежнему не о прагматике, я о красоте, за которую и ведется борьба. Мне кажется, что с достоинством нести свое одиночество, не пристраиваться к чужому, сколь угодно совершенному строю, где тебя не хотят, и не мстить счастливцам, которым по праву рождения полагается место в строю, пусть даже сколь угодно несовершенном, — мне кажется, что именно это самая красивая если и не позиция, то хотя бы поза — делать вид, что ты выше того, что тебе недоступно. Все лучше амплуа влюбленного свинопаса, изображающего принца.

Итак, подытоживая, можно выделить в «Еврейской панораме» два направления главного удара — плакаться на то, что евреев в Европе не защищают, и стараться поссорить их со страной, где бы они могли найти убежище.

И почему «эта страна» никак не выпадет из еврейской панорамы, развернутой, казалось бы, на всю планету с макушки цивилизованного мира? Почему, кроме «этой страны», туда вообще почти ничего не попадает? Стоило ли бежать от ее мерзостей, чтобы до конца дней только ими и питаться? Почему не отрясти ее прах и не предаться радостям цивилизации, — вот же она, за окном? Да, видно, не так уж они радостны, столы, накрытые для своих.

 

 САМОЗАЩИТА БЕЗ ОРУЖИЯ

 

Я ни секунды не рассчитываю в чем-то убедить кого-то из тех, у кого есть личные причины сеять вражду, я надеюсь разве что лишить их философского и эстетического прикрытия. Чтобы им удавалось морочить только тех, кто сам обманываться рад, а те, кто не рад, могли бы освободиться от их морока и делать то, к чему стремится их собственная душа: дружить, так по своей охоте, и враждовать, так тоже по своей охоте, не позволять собою манипулировать ни счастливчикам, ни лузерам.

«Еврейская газета», №7, 2014, Александр Браиловский: «Не лучше ль на себя оборотиться…». Призыв всегда уместный, однако оборачивается Браиловский опять-таки на Россию, а не на себя, выпускника московского Литературного института, переводчика Нодара Думбадзе, Джемала Карчхадзе, Резо Чеишвили, Джемала Топуридзе. С 1993 года он живет во Франции, и его переезд в цивилизованный мир, разумеется, никак не связан с тем низким обстоятельством, что проклятая империя перестала субсидировать переводы «национальных» авторов, а вожделенному рынку и свои-то не нужны: серьезная литература во все времена поддерживалась и продвигалась аристократией, но никак не демократией. Поэтому Браиловский старается убедить и нас, что исключительно по принципиальным мотивам отказался от экзистенциальной защиты, даруемой принадлежностью к культурной элите, и выбрал профессию экскурсовода, чтобы водить — кого, россиян? не французов же? — по историческим и «литературным» местам Парижа, к которым сам он не имеет ни малейшего отношения даже в самых смелых фантазиях.

Впрочем, в фантазиях нам нет преград ни в море, ни на суше — все мы вышли из мольеровского камзола. Да, всякое мышление подтасовка, но безмятежно насладиться ее результатами можно лишь тогда, когда удается навязать ее другим, внушить хотя бы еще и товарищам по счастью, что переезд из страны, где были востребованы твои литературные дарования, в страну, где они на фиг никому не нужны, — что это было «самым правильным поступком в моей жизни». Разумеется, всякий необратимый поступок нужно считать правильным, всякий утраченный виноград зеленым, а всякий народ, среди которого тебе не нашлось устраивающего тебя места, недостойным тебя. Не бывает так, чтобы отвергнувшая нас женщина обладала умом и хорошим вкусом, и «не бывает так, чтобы жизнь в стране была нормально налажена, а народ при этом был ленивый, злобный и подлый. Но не бывает и так, чтобы народ был умный, работящий, добрый и справедливый, а жизнь в стране, где этот замечательный народ обитает, была тяжелой, грязной и невыносимой». Далее везде — Иван Грозный, плети и шпицрутены, Обломов и Сталин, все жевано-пережевано не тысячу и не сто тысяч раз, однако истина от пережевывания если даже и тускнеет, то не перестает быть истиной: российским ужасам и безобразиям действительно несть числа. И в зависимости от того, какая позиция тебе приятнее, можно занять по отношению к русскому народу как прокурорскую, так и адвокатскую позицию. Адвокатская сторона считает все эти ужасы и безобразия несчастьем русского народа, а прокурорская настаивает на том, что он сам и является причиной своих несчастий.

Что ж, требовательное отношение к народу и человеку штука хорошая, возможно, и для самого Браиловского было бы полезно признать, что причиной своего превращения из переводчика в экскурсовода был исключительно он сам, а исторические обстоятельства в этом никакой роли не сыграли. Это было бы самокритично, только вряд ли правильно, поскольку ни одно явление не может быть причиной самого себя. Браиловский задает намеренно нелепые вопросы, что помешало России создать у себя «человеческий образ жизни», то есть такой, как у пяти процентов счастливчиков, — просторы, климат, евреи, кавказцы? Обходя только один вполне очевидный ответ: соседи. Мы сами в разном окружении бываем разными, равно как и оно с нами. Мы все воспитываем друг друга. Римляне воспитывали ожесточение варваров, а варвары жестокость римлян. Уже давно стало общим местом, что каждый человек есть продукт общества: необходимость бороться за жизнь ожесточает людей, а безопасность размягчает, - даже звери вырастают совершенно разными в зоопарке и в диких джунглях. На круизном лайнере мужчины охотно пропускают женщин в ресторан, но когда начинается борьба за шлюпки, в них оказываются большей частью мужчины, если только капитан не сумеет подавить панику еще большим ужасом.

То же верно для племен и народов: они все вместе воспитывают друг друга. Афоризм «каждый народ имеет таких евреев, каких он заслуживает» в ничуть не меньшей степени относится и к русским, равно как и к украинцам, венграм и кафрам: каждая цивилизация имеет тех русских (украинцев, венгров, кафров), каких она заслуживает. Сумела она изобразить дружбу и миролюбие, ей и раскрыли мирные объятья; не удовлетворилась она достигнутым, а пожелала закрепить свой успех понадежнее — Россия и повернулась к ней своею азиатской рожей. Так оно и будет всегда — на дружелюбие ответом будет дружелюбие, на меры строгости — вражда и повышенная сплоченность вокруг лидера, кем бы он в этот миг ни оказался: концентрация сил непременно требует концентрации власти и, следовательно, подавления личных свобод. Так было и так будет не потому, что русские как-то особенно горды или добры, а потому, что они люди как люди.

«Не лучше ль на себя оборотиться?» Для неудачника совсем не лучше. Но вскоре после этого мне попала в руки исповедь удачника — автобиографическая повесть умного израильского писателя — путь Ниловны в революцию, то бишь путь советского еврея в Землю обетованную: студента-отличника не берут в аспирантуру, он мыкается по ухабам советского производственного бардака, достигает и там приличных высот, но среди полукриминальных кромешностей девяностых впервые в жизни попадает в царство света, порядка и вежливости — Израиль и обретает там и родину, и профессиональный успех, и даже Бога, которому он теперь и впрямь может сказать: Ты больше, чем просят, даешь. Но меня — нет, не покоробили, я и не к такому привык, — мне захотелось оградить симпатичного мне автора от той неприязни, какую почти неизбежно вызовут у русского читателя две мимоходом брошенные фразы.

Автор прощался с Россией таким примерно манером: прощай, страна, где духовность измеряется квадратными километрами! Я хотел написать ему, что духовность нигде, и в России в том числе, не измеряется материальными параметрами, но, напротив, умением пренебречь материальным ради каких-то прекрасных грез, однако сразу же представил его ответ: «Но это же шутка!»; потом представил свой ответ: «Как бы вам понравилась такая шутка: здравствуй, страна, где духовность измеряют шекелями?», — и понял, что сам принимаю столкновение интересов за столкновение мнений. И смолчал — шутки над русской духовностью задевают все-таки немногих. А вот когда он назвал жизнь в Советском Союзе жизнью в страхе и убожестве, мне уже захотелось защитить и тех моих соотечественников, чья жизнь и прежде, и теперь представляется мне красивой и значительной. Однако вступаться за русских перед евреем означало бы навлечь на себя подозрение в прислуживании «хозяевам страны» пришлось писать исключительно о себе: я не помню ни одного дня в своей жизни, проведенного в страхе и убожестве; в отчаянии — да, бывало и не раз, в убожестве никогда. Так что не будем обобщать. (Не лучше ль на себя оборотиться? Не лучше: кающийся интеллигент сменился интеллигентом бичующим.)

Милейший автор и ответил милейшим образом: я же пишу только о себе, а если у вас было иначе, пожалуйста, поделитесь опытом. Я не стал придираться, что сам он в своей повести отнюдь не выглядит перепуганным и убогим, а скорее наоборот, смелым и находчивым, — я попытался и впрямь задуматься, как же мне самому-то в советское время удавалось выстраивать экзистенциальную защиту? Впрочем, кто я такой, чтобы приводить себя в пример, может быть, я настолько жалкая и ничтожная личность, что даже и не осознавал своей забитости и убожества, — я ведь и сейчас такой раб и трус, что плохую страну, где меня не убивают, предпочитаю хорошей, где надо мной и моей семьей висит на глазах тяжелеющий дамоклов меч, и более того, плохую страну, где востребованы мои дарования, предпочитаю хорошей, где я пустое место, лузер, не владеющий языком хозяев. Так что обо мне пока забудем. Но, скажем, мараны, тайно исповедовавшие иудаизм, невзирая на смертельную опасность для себя и своих семей, — они были трусами и приспособленцами или героями? Или мои родители, над которыми после отцовской лагерной пятилетки годами висела возможность повторного ареста, — теперь-то я понимаю, в каком напряжении они жили, но напряжение и страх разные вещи, они всегда оставались жизнерадостными, увлеченными и уважаемыми людьми, и все их друзья были таковы же. Бывшие зеки и ссыльные, загнанные в наш утопающий в щебенке шахтерский поселок среди казахстанского мелкосопочника, были настолько образованнее и красивее местного начальства, что я невольно воспринимал их как некий тайный орден и гордился, что я хотя бы через отца тоже к нему принадлежу. А уж выглядели они ничуть не более запуганными, чем шахтерская и шоферская братия, которая могла кого угодно послать куда угодно, — горстка начальства в шляпах и «польтах» без крайней нужды и не приближалась к народным массам в «куфайках» и кепках. Собственно, только начальники у нас и казались запуганными — неумеренно озабоченными, надутыми... А вчерашние ссыльные скорее отличались обостренным чувством собственного достоинства — оно и служило экзистенциальной защитой, помогавшей им выстоять в обрушившейся на них беде.

И впоследствии, когда государство обращалось ко мне недобрым своим ликом, необходимость устоять я воспринимал еще и как долг перед своим орденом и, если мне это удавалось, ощущал гордость, а не страх. Так что чувства всех Мосек мне более чем понятны: вступая в противостояние с государством или народом, ты и сам вырастаешь до масштабов государства и народа. Только в своих глазах, разумеется, — противники тебя как не замечали, так и не будут замечать, даже если приставят к тебе какого-нибудь попку с берданкой. И мои невольные учителя, все эти аристократические парии, — этот малый народ на склоки с попками никогда не разменивался, они, как и мараны, стремились сберечь угли своей веры и передать их детям, а заодно и всем, кому удастся (вот это были настоящие миссионеры). Они слишком хорошо знали себе цену, чтобы тратиться на стычки с конвойными. И все их дети выросли порядочными, образованными, а потому и антисоветски настроенными людьми. Мне тоже как-то само собой было ясно, что мой долг не растранжирить, а сберечь и приумножить переданное мне наследие, и для этого прежде всего требовалось вступить в борьбу с тиранией собственного невежества.

В университете я обнаружил, что я совершенный варвар и чужак в Парфеноне русской культуры, и на то, чтобы вернуться туда хотя бы рядовым, потребовались годы и десятилетия. И когда я проглатывал целыми собраниями, да еще по два-три раза Пушкина, Толстого, Достоевского, Герцена, Чехова, у которых было нечего делать без Рабле, Вольтера, Руссо, Шиллера, Гете, Шекспира, Шопенгауэра, Ницше и всей прочей европейской истории и философии, — я не просто занимался самообразованием — я боролся за возвращение на историческую родину. Когда в Публичке я просиживал в зале редкой книги счастливейшие часы за Мережковским и Розановым, это было не просто познавательно — это окрыляло. Я еще тогда открыл этот путь решения еврейского вопроса в России: евреи вливаются в российскую аристократию.

Антироссийская, антиимперская, жлобская советская власть через своих попок уже препятствовала этому в литературе, а к моменту моего окончания матмеха принялась плодить себе врагов и в аристократической математике. Посланница атомного центра Арзамас-16 и лаской, и таской завлекала меня в их таинственный мир, и мне это тоже казалось очень романтичным: жить за колючей проволокой и покорять какие-то недра и пространства. Но первый отдел меня не пропустил, хотя я стоял первым в списке. Не скрою, растерянность сменилась гордостью не сразу. Но даже и горькое счастье ощущать себя врагом государства не заменяет сладкого счастья чувствовать себя участником какого-то красивого исторического дела, коим проще всего насладиться в науке. И мне это удалось — меня взял на работу действительно очень большой ученый, слывший, да и бывший едва ли не духовным лидером ленинградских антисемитов.

Никак при этом не вписываясь в ту еврейскую народную сказку, что антисемитами бывают только завистливые ничтожества. Мой шеф, конечно, не был Эйлером, он был всего только классиком второго ряда, но когда ты с ним общался, он казался именно Эйлером, — неправдоподобная широта взгляда, способность лучше специалистов вникать в суть вопроса, о котором только что услышал, и при этом еще и какая-то удаль, бесшабашность, размах, — это был всеобщий родной отец, из кабинета которого никто не уходил без помощи. У него и к евреям не было, так сказать, ничего личного, он считал только, что они пробьются и без него, а его дело поддерживать одаренных ребят из провинциальных низов, из коих вышел он сам. Поэтому, покуда я блистал, он меня держал в отдалении, но когда я оказался на улице, он меня нашел и позвал. Чтобы затем снова придерживать на отшибе. Но я при этом не чувствовал ни обиды, ни унижения, — я его воспринимал неким могучим явлением природы, вроде водопада или баобаба, к которому неприложимы человеческие, слишком человеческие мерки. Ну вот, скажем, недолюбливал бы вас Микеланджело, — стали бы вы честить его подонком, хлопать дверью, кучковаться с его недругами? Они же ему до щиколотки не доставали, я таких людей не видел ни до, ни после, я бы даже не догадывался, что такие бывают. Я думаю, он не реализовался по-настоящему, математика была только малой частью его дарований: ему бы возглавлять какую-то империю, где нужно было бы и писать формулы, и ковать железо, и прокладывать асфальт, и выбивать бюджет, и воодушевлять подданных, и ладить с соседними империями.

Я завоевал его снисходительную симпатию только тогда, когда перестал о ней беспокоиться, а начал заниматься исключительно тем, что сам считал нужным. Подружиться же с ним было невозможно — он был слишком низкого мнения о человеческом роде. Однажды в разговоре с глазу на глаз он обронил о своих приближенных: «Ко мне же приходят, чтобы только кусок ухватить. Схряпают где-нибудь в углу и за новым приползают». И я порадовался, что никогда ничего у него не просил.

Когда я научился относиться к чужому мнению с вежливым равнодушием, мне случалось чувствовать себя жалким только тогда, когда я соглашался играть роль в чужой пьесе, когда мне случалось уподобляться тем несчастным, которые живут не для себя, а кому-то назло. Только когда мне случалось хмыкать и язвить по адресу тех, кто меня не замечает, — только тогда я ощущал себя жалким и убогим. И стремился как можно скорее вырваться из этой лакейской. За пределами которой меня ждали и победы, и поражения, и счастье, и отчаяние, где было все и не было только убожества.

Путь эстетического сопротивления — единственный красивый путь, открытый отверженцам, путь Свифта, Байрона, Толстого, Лермонтова, Чехова: называть мерзость мерзостью, а красоту красотой, кто бы ее ни творил — образованные или невежественные, чистые или нечистые. Да, путь эстетического интернационалиста — это все равно путь одиночества, поэтому тем, кто не может жить без того, чтобы не литься каплею с какой-то массой, — им я могу подсказать еще одну, менее штучную миссию (куда ж мы без миссии!).

Сталину до сих пор ставят в вину, что он расколол альянс коммунистов и социал-демократов перед лицом победоносно прущего нацизма, хотя, надо сказать, выбор у него был непростой: сохранить идеально повинующуюся армию или удвоить ее численность и потерять управляемость, — он помнил, что было в Семнадцатом, когда приказы начали ставить на голосование. Но это дело давнее, а вот мы видим прямо сегодня, как некоторые либеральные империи раскалывают мир рациональности перед потопом иррациональных стихий. Так почему бы пресловутому «мировому еврейству» не взять на себя такую историческую миссию, как создание Рационалистического интернационала?

В сегодняшнем мире главная линия борьбы пролегает между иррациональностью и рациональностью, что на практике выражается в противоборстве режимов идеоцентрических, то есть утопических и мессианских, и режимов человекоцентрических. В сегодняшнем мире у человекоцентрических стран нет рациональных мотивов воевать друг с другом: сегодня все дешевле купить, чем завоевать. И по этому критерию Россия и Запад должны быть союзниками. Нас при всех наших общеизвестных пороках уже никак нельзя назвать идеоцентрической державой, никаких мессианских поползновений на государственном уровне у нас уже давно нет, зато великой державой мы (увы?) остаемся, поскольку у нас есть возможность в одиночку радикально изменить ход мировой истории. Вплоть до ее искусственного прерывания. Но великие державы, вместо того чтобы стараться не сердить друг друга и вместе противостоять религиозному и национальному реваншизму, по-прежнему ведут холодную войну из-за фантомов, из-за ценностей времен Очакова и покоренья Крыма. И ради этого вскармливают своих истинных врагов.

Но если отказ от использования ядерного оружия еще как-то можно зафиксировать в международных договорах, то отказ от использования энергии национального реваншизма может хотя бы отчасти контролироваться лишь мировым общественным мнением, а оно в значительной степени либерально. И вот у него-то, вопреки либеральному же принципу «закон один для всех», принято снисходить к национализму слабых наций и клеймить национализм сильных, закрывать глаза, когда слабые нации нарушают права человека в борьбе против сильных, и бряцать оружием и сотрясать воздух в ООН, когда это же творят сильные, — и этим поддерживать скрытую и явную борьбу всех против всех, которой, если не одуматься, никогда не будет конца. А ведь сейчас сложилась небывало удачная ситуация: рациональные державы неизмеримо сильнее иррациональных. И если бы они не боролись друг с другом из-за фикций, им ничего бы не стоило держать «бешеных» в узде.

Сильным и рациональным «голиафам» необходимо объединяться против иррациональных «давидов». Оцеплять и изолировать очаги взрывов, где вырываются на улицы и площади протуберанцы веры в светлое будущее, при слове «справедливость» хвататься не за пистолет, но за уголовный кодекс и таблицу умножения. Однако, увы, — рациональность сама впала в мессианство да еще и вообразила, что может поставить иррациональность себе на службу, навербовать из ее лагеря надежных марионеток. Которые, разумеется, способны работать лишь на самих себя, из года в год натягивая нос своим создателям.

Пышное слово геополитика на самом деле обозначает коммунальную склоку мирового масштаба: вы налили нам керосину в суп, а мы ошпарим вашу кошку… И этот увлекательный спорт вполне можно было бы включить в число олимпийских, если бы в нем не лилась настоящая человеческая кровь. По-видимому сегодня он, благодаря телевизору, создающему у нас иллюзию безопасности, заменяет гладиаторские бои…

Но что хуже всего — благородное нежелание уступить в коммунальной сваре однажды может взорваться всеобщим самоубийством. И тогда никакие локальные коммунальные победы никого ни от чего не защитят. Где бы ни расставить ракеты и радары, куда бы ни втиснуть военные базы, чью бы и куда бы ни посадить липовую марионетку, ядерная зима накроет всех, и живые будут завидовать мертвым.

Очень бы хотелось надеяться, что очередной украинский Чернобыль в конце концов ввергнет в ужас претендующих на рациональность «голиафов», забывших о том, что на весах лежит не преобладание в том или ином региональном конфликте, а, без преувеличений, существование человечества. Миру нужен кто-то, кто бы его как следует напугал, но при этом оставил в живых. Чтобы он вспомнил, что играет со смертью, и это не случилось бы слишком поздно.

Только хотел наконец перевести дух, как вдруг наткнулся на давно, оказывается, не новую новость: в центре Москвы избит Виктор Шендерович. И брезгливая досада разом смыта единственным желанием — защитить, отомстить!.. Что особенно обидно — было бы из-за чего страдать! Ведь не только слезинки ребенка не стоят обличения и прозрения бедного Шендеровича, но даже и волоска из его бороды, ссадины на его лбу, настолько они дюжинны. Будь он хотя бы уж Генрихом Гейне, чтоб сначала ненавидели, а потом поставили памятник, так нет же, все это типичная политическая текучка, немедленно смываемая новыми потоками подобной же лабуды.

Нет, никого по отдельности защитить не удастся. Остается только помечтать, что при нашей власти, при власти Интернационала рациональных, когда мечты о небывалом будут локализованы в искусстве, в науке, в технике, в спорте, — что в этой новой цивилизации все пламенные мстители сами собой угаснут от скуки.



Всего понравилось:4
Всего посещений: 1832




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2015/Zametki/Nomer4/Melihov1.php - to PDF file

Комментарии:

Игорь Ю.
- at 2015-05-14 02:24:43 EDT
Когда "живешь" на Портале Берковича так долго, как живу я, то видишь определенную цикличность - периодическое возвращение к одним и тем же темам.
Вот и сейчас проходит, не в первый раз, дискуссия о рациональности-не рациональности антисемитизма и о роли евреев внутри других народов и культур. Очень интересна была статья Мелихова, как взгляд еврея (ассимилированного) изнутри чужой (чужой, не обязательно - враждебной) культуры. Человека, которому неуютно жить без мифов и сказок этой культуры, и который считает, что все мифы и сказки в разных культурах примерно равны. И если прикипеть всем сердцем к какой-нибудь из них, то, по крайней мере, для себя самого ты состоялся и достиг духовного и нравственного равновесия. Что же касается, отношения людей, считающих тебя только прикипевшим, но не родным, то поскольку идеальной жизни, страны, культуры все равно нет, то и к этому часто не дружелюбному взгляду можно и нужно относиться с пониманием и не зацикливаться.
Элла показала другой взгляд, изнутри той самой исходной, «нутряной» культуры, к которой нет никакой необходимости прикипать, поскольку ты уже внутри (как нет никакой необходимости подвергать сомнению и рациональному объяснению свою принадлежность к русской культуре некоего условного архангельского учителя Ивана Петровича Сидорова). При всем том, что конкретный человек «нутряной» культуры может чувствовать себя чужаком внутри своей культуры, в общем для массы такой пробемы нет. Для прикипевших же – есть. Уровень некомфортности, конечно, выше для евреев пытавшихся прикипеть. Особенно для помнящих историю и интеллектуально (рационально) не могущих эту историю забыть или отбросить.
И споры о том, кому, когда и где лучше, опирающиеся на сказки и мифы по выбору, на личные истории и на сугубо индивидуальный взгляд в будущее, никогда не закончатся. И выбор остается открытым.
В этой связи позволю нескромно напомнить уже наверняка забытую статью (вот она - цикличность вечных тем), где большинство сегодняшних вопросов (вопросы-то вечные!) были рассмотрены совсем не последним интеллектуалом начала и середины 20 века. Перечтите еще раз, не пожалеете. Много интересных ответов на многие хорошие вопросы.



http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer10/Judovich1.php

Борис Э.Альтшулер
- at 2015-05-12 14:54:54 EDT
Интеллектуально, хорошо и очень, очень длинно.
Виртуальная статья, даже такая интересная, должна быть короче. А то приходится вместе с автором долго растекаться мыслью по древу.
А жаль.

Соплеменник
- at 2015-05-06 09:14:55 EDT
Читат, читал и .. запутался.
Столько всего разного. Сдаюсь.

Ефим Левертов
Петербу&, Россия - at 2015-05-05 22:18:02 EDT
"Эвианская конференция и в самом деле плохо отнеслась к гонимым евреям - но в то время, когда она состоялась, никому и в голову не могло придти, что гонения станут работающими вовсю фабриками смерти".
----------------------------------------------
Владимир Жаботинский.Выступление перед Королевской комиссией по Палестине (11 февраля 1937 года): "Нам грозит настоящая катастрофа, нечто вроде социального землетрясения...Нам необходимо спасать миллионы, многие миллионы. Не знаю, идет ли речь о переселении одной трети еврейского племени, половины его или четверти - этого я не знаю, но речь идет о миллионах. Конечно, выход состоит в том, чтобы эвакуировать евреев из тех частей диаспоры, которые пришли в негодность, которые не оставляют никаких надежд на возможность выживания, а затем сосредоточить всех беженцев в каком-то месте, которое не будет диаспорой, где не будет повторяться положение, когда евреи являются непоглощаемым меньшинством в чуждом социальном, экономическом или политическом организме".

Б.Тененбаум
- at 2015-05-05 21:25:40 EDT
Уже, так сказать, пост фактум, одну цитату я все-таки приведу:

"... Мне ли не знать, что отверженцам, лишенным счастья каплею литься с массой, требуется экзистенциальная броня тройной толщины и лучше всего — историческая миссия. Миссия посланника цивилизации в стане варваров была бы всем хороша, если бы не требовала такого слоя унизительной лжи, — уж слишком оскорбительна очевидность того, что у цивилизации и собственных посланников выше крыши ...".

Но, может быть, никакой миссии посланника (хоть к варварам, хоть от варваров) брать и не следует ?

Б.Тененбаум
- at 2015-05-05 21:15:41 EDT
Я пробовал написать отзыв об этом материале, сделал по меньшей мере с полдюжины попыток - и каждый раз попытка эта срывалась. Трудно переплыть столь бурный поток, он несет пловца и кидает его с камня на камень, и затягивает его то в тот, то в этот водоворот.

Так что выброшу-ка я все замечательные цитаты, которые набрал по ходу дела, выберусь, так сказать, на берег, и начну с самого начала.

Редко встречаются тексты такой страстной силы, редко видишь такой уровень интеллекта. Как представитель аудитории, я должен сказать, что текст выше моего уровня. Очень неприятно с ним как бы спорить и возражать - не думаю, что сил хватит - но все-таки я попробую.

Возражений у меня два, и про первое уже был случай поговорить: пламенные обличения Европы вырваны из контекста времени.

Добрые христиане и впрямь вступали в спор с Дизраэли, обличая всю гнусность иудейского племени - но как-никак, а Дизраэли был премьер-министром. Эвианская конференция и в самом деле плохо отнеслась к гонимым евреям - но в то время, когда она состоялась, никому и в голову не могло придти, что гонения станут работающими вовсю фабриками смерти. Про "... отказ от бомбежек Освенцима ..." мне не хочется даже говорить, настолько эта тема лишена смысла - достаточно только поглядеть на нее поближе.

Возражение номер два состоит в том, что полемический пыл автора обрушивается на русскоязычную еврейскую прессу Германии.
и на В.Шендеровича. Право же, это удар мечом по картону: априори понятно, что эмигрантская пресса, опирающаяся на немногочисленную стареющую аудиторию, качеством не отличается. А уж зачем громокипящая лава выливается на В.Шендеровича, и вовсе непонятнo. Он говорит самоочевидные вещи - что суд должен быть честным, что выборы хорошо бы проводить без административного ресурса, и что все эти семена просвещения неплохо бы прорастить и на российской почве.

Мне кажется, что совсем необязательно делать выбор между примазыванием к чужой прекрасной культуре и гордым одиночеством. Во-первых, культура есть и своя - о чем сказал Э.Бормашенко, и гораздо лучше, чем смог бы сделать это я. Во-вторых, в Америке и/или в Канаде вы всего лишь лоскуток, пришитый к лоскутному одеялу. Нет ни избранности, ни отверженности - а есть обыкновенное гражданство.

Как мне кажется - неплохой вариант ...

Олег Колобов
Минск, Белорус& - at 2015-05-04 10:29:00 EDT
Не могу пока дать отзыв на весь материал, но про необычную стойкость евреев (эпизод с колкой чурбана и отказом от сигарет)давно должен на сайте уважаемого Евгения Берковича рассказать в деталях, что всегда достовернее и убедительнее...

В 14 лет в 1966 стал вдруг "главным мужчиной" в семье ещё с тремя детьми. Жили на "карлочке" (ул. К.Либкнехта, между ул. Волоха и Р.Люксембург ("розочка"), а рядом самый криминальный тогда район Минска "Грушевка"), мать днюет и ночует на картфабрике, напротив тюрьмы на Володарского, делает в качестве редактора-картографа первый в мире Атлас Антарктиды, за хлебом и кефиром в гастроном ходить мне, а там шайка подрастающей смены для местных "королей" типа "Боцман" и "Зелёный", коронованных в том числе и за вес под 120 кг.

Меня всегда из этой шайки тормозят, мол, дай пару копеек, я проскакиваю мимо, мол, ничего нет. Но однажды был в новом свитере, связанном на день рождения, шайка окружила, ты падла, мол, попрыгай, вот тогда мы и услышим, что у тебя нет ни копейки, я отказался, они тогда выдвинули "по честному" примерно моего ровесника и моего веса, мол, ну давай "один на один"...

Короче влетаю домой в разорванном свитере, хватаю со шкафа кастет, а мать так с ленцой, мол, умные люди ассиметрично отвечают... Так я очутился на ул.Волоха в только что открывшемся в подвале хрущевки клубе "Олимпийская перчатка", который организовал некий Владимир Владимирович Ботвинник, пятикратный чемпион Союза (этот титул был круче Олимпийского чемпиона тогда, так как евреев, таких как Ботвинник за границу не пускали).

Боцман, Зелёный и другие вожаки шайки расстроились, что-то их рядовые "бойцы" не хотят ссориться с Ботвинником (рост где-то 165 и вес 65) и его учениками. Раз Зелёный поддал для храбрости и пришёл во время нашей тренировки и ногой выбил пару стёкол в нашем подвале, Ботвинник выскочил из подвала, обежал дом с другой стороны и на наших глазах вырубил этого "Зелёного" в полный нокаут, его отгружала "скорая" и милиция потом.

В июне 1967 Ботвиннику поручили показательные выступления боксёров на стадионе "Динамо" в честь 900-летия Минска. Он меня тоже включил, а так мы жили рядом, то после праздника мы вместе с его женой втроем ехали домой на 23 автобусе, в который набилось человек 80. Жена Ботвиника была очень красивая и фигуристая женщина на полторы головы выше его, в автобусе к ней стали приставать два амбала, когда она показала на Ботвинника, мол, я с мужем еду, те чуть не умерли со смеха и ещё больше наглели. Когда автобус достиг первой остановки "Школа (60-я)" на "карлочке" из заднего прохода вышло много народа, Ботвинник предложил тем амбалам, мол, "давай выйдем", те, дурни, с энтузиазмом согласились, не успели ещё все люди выйти из передней двери, как Ботвинник заскочил обратно в автобус а два амбала лежали жмуриками на остановке...

В 90-е тренерского хлеба не стало, Ботвинник, как я узнал потом случайно в 2003 (он умер на операционном столе в Минске в 2001) организовал ПЕРВЫЙ НАСТОЯЩИЙ ПРОФСОЮЗ на русских просторах, это объединились 300 человек, которые жили с торговли мясом на Комаровском рынке, они стали хорошо честно зарабатывать, наклонили и администрацию рынка, и лукашенкину дружину, собирающую дань...

M. Nosonovsky
Milwaukee, WI 53217, USA - at 2015-05-03 20:24:10 EDT
Почтенный А. Мелихов купил у метро в Берлине эмигрантскую газету, что-то там вычитал, критикует. Например, интервью киевского Миши Гольда (я когда-то в 1997 с ним ездил на программу Эшнав) с очень уважемым Иосифом Зиселисом (ну, его все знают). Зиселис говорит про участие евреев в революциях 1848 года, о том, что оно пошло евреям на пользу. Мелихов возражает "как была связана активность евреев в социал-демократическом движении с петлюровскими погромами?". Да никак не была, очевидно. Активность евреев в демократическом движении была вызвана антисемитскими притеснениями и тягой к социальной спреведливости, но вот конкретно петлюровские погромы имели место на 70 лет позже революций середины XIX века. И все остальное так же - без фактов, фантазии автора в его воображаемом мире иллюзий, наполненном "империями", мессианством, голиафами, "идеоцентрическими державами" и т.п. Для зам. главного редактора журнала "Нева" - несолидно.
Ася Крамер
- at 2015-05-03 18:35:53 EDT
Самое обидное для меня лично, что умудрились повздорить два моих самых любимых, самых думающих автора. Казалось бы вокруг такое количество объектов, которым вполне уместно накостылять, - нет, они нашли друг друга!
Слова Эдуарда о духовности в километрах вовсе не были такими шовинистическими, как прозвучало у Мелихова.. Я когда-то развивала ту же мысль, причем исходила из ...мелиховской концепции об экзистенциальной защите. Вот отрывок:
«В экзистенциальном портрете России чуть ли не первым пунктом идет географический патриотизм. Не исторический. Потому что с историей все темно и нечетко, а географический. «Вот такая она большая, наша Раша! От Москвы до самых до окраин...» Уменьшение страны нанесло экзи-защите россиян большой удар, сдавило пружину болезненного самолюбия. Не понимать это могут только политические недоросли.
Если вдуматься, географический патриотизм – это нонсенс. Это все равно что хранить супружескую верность недвижимости. Как сказал какой-то блогер в Интернете, территория не вмещает в себя культуру, точно так же, как квартира, где тридцать лет назад жил гений, не вмещает его гениальности.
Но когда все это анализируешь под лучом мелиховской теории, it does make sense! Географический патриотизм и есть экзистенциальная защита россиян!
Чувство экзи-защиты ищут все – и демократы, и исламисты, и японцы, и норвежцы, и успешные европейцы, и жители бывших колоний. Можно ли сказать, что это всегда хорошее дело – искать и обрести экзистенциальную крышу, защищающую от безжалостной правды бытия? Наверное, нет, если учесть, что ее часто обещают своим народам разного рода популисты и диктаторы. Но иногда все выворачивается хорошо. Люди возрождают в себе общность цели, засучивают рукава и строят лучшую жизнь. (Кстати, кто может назвать такие примеры?)
Почему же все-таки Крым, как некий стейтмент, попал в русло российской экзистенциальной защиты?
...Время перестройки. Во время оной (время нам хорошо знакомое; по сути это последний российский период, где мы были и участниками, и свидетелями, и вообще большими доками!) возник сильный всплеск пассионарности (она тоже ложится в русло экзистенциальной защиты). Вокруг царило возбуждение ожидания, всем казалось: вот послушаем умных людей, которые у себя уже построили общество всеобщего благоденствия, и у нас, глядишь, тоже что-то худо-бедно построится. Все оторопело, но даже как-то благосклонно смотрели, как наживаются единицы, как распадается Союз, все ждали: еще немного, еще чуть-чуть... Но прошло время, и массы поняли: вот это, собственно, и все. Как?! Мы так не хотели! Отдайте нам то, что мы построили! Нет, все, - сказали, - раздел завершен. Кого где застало, тот там и с тем остался. Вот тогда и стало понятно, что эта болезненная пружина когда-то выстрелит.
Будет ли продолжение? Еще недавно казалось, что нет. Казалось, что для дипломатов (истинных, а не мнимых) теперь открылась уйма возможностей. Залатав свою экзистенциальную прореху, Россия будет на многое согласна. Только вот непонятно, осталось ли у Запада желание с ней договариваться и вообще разговаривать». Это было написано год назад. Ответ, как мы знаем, отрицательный.
Потом Мелихов и Бормашенко стали предъявлять друг другу претензии (полные сарказма), связанные с место проживания. Это уже ни в какие ворота! Хотя сами и сказали главное: кто что вспоминает с умилением – тот этим самым и характеризует свою личность, тот кусок из детства, который ее сформировал. У Мелихова это друзья отца, умученные властью, но не сломавшиеся, а как будто закалившиеся.У Бормашенко – еврей, скорее всего наш , как принято говорить, «русскоязычный», который пришел к Богу и восстановил этим самым почти ускользавшую связь поколений. И что? Они оба не могут быть хорошими людьми? Потому что если ответ отрицательный, мы перешли какой-то рубеж, который ни в коем случае нельзя переходить.
P.S. Показалось правильным поставить отзыв под обеими статьями

Выпускающий редактор
- at 2015-05-03 05:08:15 EDT
Об этом эссе читайте заметку Эд. Бормашенко «Карлссон и евреи»: http://club.berkovich-zametki.com/?p=17096
Элла
- at 2015-05-01 20:14:20 EDT
Хмм... Красиво - да, без сомнения, только вот...

Начал автор - за здравие: Все народы живы только сказками, рациональности от них не жди и не проси. А кончил за упокой: призывы к "интернационалу рациональных". Да еще в "мировое еврейство", похоже, верит как в нечто единое и организованное.

Сложно, ох и сложно...

Б.Тененбаум
- at 2015-05-01 17:27:19 EDT
Это исключительно сильный и глубокий материал. Здесь следует поставить точку, сделать глубокий вдох, и сказать, что мне хочется его оспорить. Не во всей его широте, но в отношении контекста, в котором ориентируюсь - я говорю об Англии в периоде времени между мировыми войнами, Первой и Второй. В тексте мимоходом приводится мнение некого лорда об "... отталкивающей внешности ..." доктора Хаима Вейцмана. Но при этом игнорируется тот факт, что доктор Вейцман в Англии стал миллионером, что он был вхож к людям вроде Ллойд Джорджа, что самого Ллойд Джорджа обзывали жуликом (вполне справедливо, кстати), а Черчилля предлагали затравить собаками. А Уинстон Черчилль, между прочим, родился внуком 7-го герцога Мальборо и был к "моменту обзывания" политиком с послужным списком в полдюжины министерств.

Мне кажется, что в великолепной по силе статье есть и такая вещь, как пренебрежение контекстом.