***
Сергею Гречишкину
Певец лесной – пернатый регент – воспой-воспой весной со мной!
Ты душелов ночной и егерь, халиф чудной, мотив грудной.
Когда скрипит над тиходолом по снегу утром кошева,
Холодным лечится рассолом пусть не душа, хоть голова.
Покуда город всполошённый в набат трамвайный бьет и бьет
– В душе глухой, в глуши районной покой вскормлённый настаёт.
Тут из-за денег, из-за фенек всегда устроят шу-шу-шу.
Но как зимой холодный лемминг, я чуть дышу, я не спешу.
Певец лесной, тебя я слышал, подпел – еврей и русофил
– Я тут бродил, да весь я вышел среди ловчил, среди мочил.
Звучок органный, богоданный со мною дома и в бегах
В судьбе нежданной, балаганной на голоштанных берегах.
Моя царица, огневица, огонь сумевшая возжечь
– Тебя наречь – о, чаровница, жар-птица – северная речь!
Когда хмельной и хитроватый и простоватый и блажной
Поёт вокзальный бомж хрипатый – со мной чумной язык родной.
И ты, певец, пернатый странник, соратник вольный и собрат.
Я ратник твой, я твой посланник, я войска певчего солдат.
***
Александру Воловику
Бывает, из давки трамвайной весной покиваешь в окно
– А встреч не бывает случайных – меня научил так Вано
– Но встретишь глаза и не знаешь, что делать, и думы вразлад.
В такую Рязань улетаешь, что где уж вернуться назад.
О пристук трамвайного лета! О призвук трамвайной зимы!
На приступ привык – без билета, и жить до получки – взаймы.
Ведь мы неразрывно с народом, умишко растя чередом,
Не слишком кормясь огородом, живём инженерным трудом.
Не веря в нечайные встречи, и в речи случайность – едва
– Под вечер в гудках издалече ловлю дорогие слова!
Когда погребут снегопады мой кров и запасы грибов,
Туда побреду до упада с опасною верой в любовь
– Где лето с губами родными, и в дыме тонули боры
– Там были и мы молодыми – адепты жестокой Игры!
Но зрелость отринула позу, и жизнь обернули всерьез
– Московского холод наркоза и проза трамвайных колёс.
А волосы ветер на плечи бросает, что в поле хлеба…
Какие нежданные встречи ещё затевает Судьба?
***
Памяти Макса Кюсса
В довоенной рогожке чудной петербургской зимою
Звук солдатской гармошки губной и Маньчжурские сопки.
Если что и случилось, а что-то случилось со мною,
За мотивчик, счастливчик, тебе эти деньги в коробке.
То Амурские волны, то Тихий лиман, то чакона.
Отрешённый маэстро, расстрелянный немцами в гетто,
(Избежавший для смерти ареста – в чём плюсы для Кюсса
Бытовому уму не понять, изучая газету,
В полом теле вагона, в начищенном теле тромбона
Этой жизни качели отыграны форте и престо)
Отрешённый маэстро на брата, занявшего место,
Слепо смотрит с небес, опьянённый последней виною
– Суетою больной тромбониста ночного оркестра
В довоенной рогожке чудной петербургской зимою.
***
Вспомнишь ли меня ты по осенней поре,
Там, где не глясе – плиссе-гофре во дворе,
Да голубятня голубая,
И с новым бантиком Любаня?
Вспомнишь ли меня ты на Ижевском пруду
В час, как в Катманду я на посадку иду,
Там, где деревья вырубают,
И ходит с таксиком Любаня?
Вспомнишь ли меня за пеленой ледяной,
Злясь, или пленясь уже иной новизной,
Где со среды закрыта баня,
И водит хахаля Любаня?
Вспомнишь ли меня, где оружейный завод,
Вроде нет невзгод, ан всё за годом прочь год,
И с кузовами за грибами
Шастает с дочкою Любаня?
Вспомнишь ли меня ты в маете городской,
Я ведь за рекой и непонятно какой!
Где эта добрая бабаня
– Просто при палочке Любаня?
Вспоминай меня, не то – немедля умру!
Для чего меня ты упустила из рук
– За Ижевский пруд, не догорев в октябре?
…где-то было тут плиссе-гофре во дворе…
***
...белое окошко да жасмин
Ой ты сизокрылая пичужка, в горнице затворница моя!
Звонница да быстрая речушка вспомнились, да певчие края.
Если сам корюсь я настоящим – предстоящим хоть не укори,
Отвори заветный этот ящик с венскою музычкою внутри.
Старая трофейная гармошка, белое окошко да жасмин…
Хорошо с ней пелось на дорожку, на крестинах, свадьбах, на помин
– В празднички осённые и вёсны с ночи звёздной и до утречка,
Где в избе заныканы у крёстной банки во кедровых сундучках.
Попрощаться б и не возвращаться, запропасть птенцом да бубенцом
Во краю, где ночью постучатся всё с пивцом домашним да словцом,
Где мелки смородина и груши, да крепки грибки, что во бору,
На миру – все на распашку души, и стихи мои – всё ко двору.
***
Сердца каменный цветок – лучезарный по природе
– Повернулся на Восток, как подсолнух на восходе.
Время в зелье любисток добавлять и мандрагору.
Сердце тянет на Восток ястребок над крутогором.
Как заезжий каботин в городишке нашем квёлом
Дымный август загрустил восреди воды и ёлок.
Тянет дымом от беды у горелых колоколен.
Тут бродил я молодым, ранней зрелостью опоен.
Бережок наш стережёт сороков сорочий сорок.
Поздней молодости мёд в нашей волости недорог…
***
Вот тебе и цветущий тутовник! От мороза весь дом запотел.
Если был бы я чёрный полковник, тут вдругорядь служить б не хотел.
Но не били как, а – не убили, и сума – не лишила ума.
Здесь кормили меня и любили, и поили порой задарма.
Тут сладка во колодцах водица и годиться гадать-ворожить.
Здесь мне выпало счастье родиться, и несчастье досталось – прожить.
Пот холодный да друг подколодный… Тут слезу я утру и умру.
Если был бы я гусь перелётный – лишь крылом бы махнул на юру!
Вот оно – домотканое счастье – расцветает насажанный сад,
Паляницу спекли в одночасье, да соседи пришли невпопад.
Да друзья налетели в субботу, хоть и сам позабыл юбилей!
Так налей – вот тебе и забота – на краю чесноковских полей!
Да не паленку нынче палили – что купили, то пей, соловей!
Усмирили меня, утолили, завалили в пырей до бровей.
Вот оно и аукнулось в поле – грозно звали, да нежно легло.
Тишью тихой да вольною волей, или с пива меня развезло?
Мне в рядно ещё рано рядиться, круг да около – стыдно кружить.
Если выпало счастье – родиться, может радостью станет – дожить?
Отойти воскресеньем прощённым, на соловой покинувши храм?
Верховым, ядровым, причащённым, да принявшим на грудь триста грамм…
***
М.Резницкому,
И.Глейзеру
«В поле – во поле,
на Святой Земле
о-ру-дийный вой.
Кто ещё
Заплачет обо мне
Чёрною весной?
И-е-ру-ша-лаим на холме
– Вечный город Твой.»
***
Михаилу Генделеву
Две дюжины сочных сонетов,
Он мастер, он может ещё.
Но, что-то неладное с летом
И левое ломит плечо.
И сны – не о том абсолютно –
Вестфалия – волки и снег!
И муторно-душно – прилюдно
И холодно – наедине.
А тени полдневные реют,
И жирные свищут дрозды,
И то, что под лёгкими тлеет
Сродни ожиданью беды.
Но нет ни тоски, ни досады,
И тень над горою Тавор,
Где палочкой чёрной над садом
Незримый взмахнул дирижёр.
