Фридрих Гёльдерлин
начало 4-ой главы из поэмы «Рейн»
ИСТОК НЕПОНЯТНОГО светел и чист. Но и Воспетый, ты вряд ли раскроешь секрет, Каким начался, таким тебе и остаться. Сколь ни бесчинствуй нужда И воспитание, всё же Основа дана от рожденья, И этот сияющий луч, который Встречает новорождённых. Но где же он, кто, Чтобы свободным прожить Всю свою жизнь, ...
Половина жизни
Жёлтыми грушами полный И зрелым шиповником Берег свесился в озеро. Вы, прелестные лебеди, пьяные от поцелуев, Макайте же головы В святотрезвящую воду. Горе мне, где же мне взять Зимой цветы, где Солнечное тепло И прохладную тень? Холодной стеной стоит Передо мной безъязыкость. По ветру Звякает флюгер.
Пауль Целан
ФУГА СМЕРТИ
Чёрное молоко рассвета – мы пьём его вечером, мы пьём его утром и днём, мы пьём его ночью, мы пьём его, пьём, мы в воздухе роем могилу, в ней лежится легко. В доме живёт человек, он играет со змеями, пишет, когда же темнеет, он пишет в Германию, твои золотые волосы, Маргарита, он пишет это и выходит из дома, звёзды вспыхивают, он псов подзывает своих, он свищет евреев своих, заставляет могилу копать в земле, он приказ отдаёт нам: сыграйте теперь плясовую! Чёрное молоко рассвета – мы пьём тебя ночью, мы пьём тебя утром и днём, мы пьём тебя вечером, пьём тебя, пьём. В доме живёт человек, он играет со змеями, пишет, когда же темнеет, он пишет в Германию, твои золотые волосы, Маргарита, пепельные твои, Суламифь, мы воздушную роем могилу, в ней лежится просторно. Он погоняет: глубже копайте в пространство земли, такие-сякие, играйте и пойте, он железку выхватывает из кобуры и машет ею, глаза его голубые, глубже втыкайте лопату, такие-сякие, сыграйте мне плясовую! Чёрное молоко рассвета – мы пьём тебя ночью, мы пьём тебя днём, мы пьём тебя утром и вечером, пьём тебя, пьём, в доме живёт человек, твои золотые волосы, Маргарита, пепельные твои, Суламифь, он играет со змеями. Он велит: слаще играйте мне смерть, смерть – из Германии мастер, ведите темнее смычок по скрипкам и дымом подниметесь в воздух, могила вам в облаках, не тесно там и легко. Чёрное молоко рассвета – мы пьём тебя ночью, мы пьём тебя днём, смерть – из Германии мастер, мы пьём тебя вечером, утром, мы пьём тебя, пьём, смерть – из Германии мастер, глаза его голубые, он встретит тебя свинцовою пулей, его попадание точно, в доме живёт человек, твои золотые волосы, Маргарита, он псов натравливает на нас и могилу дарит в пространстве, он играет со змеями и видит во сне, что смерть – из Германии мастер, твои золотые волосы, Маргарита, пепельные твои, Суламифь.
Цюрих, цум Шторхен
Нелли Закс
О слишком многом шла речь и о малом. О Тебе и Всё-таки-Тебе, о замутнении светлым, о еврействе, о твоём Боге. О Нём. В день Вознесенья, на той стороне стоял собор и протягивал нам немного золота через реку. О твоём Боге шла речь, и я говорил против Него, я принудил сердце своё надеяться на высшее Его, на задыхании хриплое, гневное слово. – Твои глаза смотрели на меня и как бы мимо, твой рот говорил им вслед, так что я слышал: „Мы не знаем, ты знаешь, мы не знаем, что верно..."
Париж, 30-е мая 1960 г.
Тюбинген, январь
Глаза, со-
блазнённые слепотой.
Их „Исток не-
понятного светел и чист", их
память о
башнях Гёльдерлина, плавающих в воде,
отражённых
криками чаек.
Утонувшие гробовщики являются при
этих
погружающихся словах:
Если бы,
если б пришёл человек,
если б сегодня пришёл в этот мир человек
с бородой из света,
как у патриархов, и если б
он о нашем времени
говорил,
он бы только
лепетал, лепетал,
всё вре-, всё вре-,
мя-мя.
(„Палакш. Палакш!")
Разными ключами
Всякий раз иным ключом отпираешь ты дом, в котором иней молчанья растет. От крови, что у тебя сочится из глаза или из рта или из уха, зависит, каким ключом ты отпираешь дом. Новый ключ, новое слово вместе растет со снежинкой. Смотря по тому, о чем это слово молчит, растет на нем снежный ком.
Язык за решёткой
Округляется глаз между прутьями. Веко – дрожащий зверек – вверх отгребает, выпускает взгляд. Радужная, поплавок без иллюзий и мутный: Небо должно быть близко, серое, словно сердце. Косо в железной закрепе коптит лучина. По свечению ока угадывается душа. (Если бы я был как ты, ты как я. Не на одном ли мы стояли ветру? Мы чужие.) Кафель. На нем тесно друг к другу, обе серые, как сердца, лужи: два рта, полные немоты.
Нелли Закс
РОТ сосущий смерть и звёздчатые лучи в них тайна крови вытекают из вен мир сбегается на водопой и цветёт. Смерть в перспективе молчанья и невидящий глаз преодолевает порог зрения безысходная свобода от праха в то время как драма времени благословляется на дееспособность под своим ледянящим платком св. Вероники.
Хор сирот
Мы, сироты, жалуемся миру: Обрублены наши ветви и брошены в огонь - охранители наши пошли на дрова - мы сирые лежим на покинутых кладбищах. Мы, сироты, жалуемся миру: Ночью играют родители с нами в прятки - их лица смотрят на нас сквозь чёрные складки ночи, их рты говорят: Мёртвым деревом были мы в руке дровосека - но наши глаза стали глазами ангелов и смотрят на вас, сквозь чёрные складки ночи смотрят они - Мы, сироты, жалуемся миру: Игрушками нашими стали камни, камни имеют лица, лица отцов, матерей. Они не вянут, словно цветы, и не кусаются, словно звери,- они не горят, словно дерево, когда его бросают в огонь,- Мы - сироты, мы жалуемся миру: Мир, почему ты отнял у нас матерей с мягкими, нежными руками и отцов, которые говорят: "Как ты похож на меня, дитя!" Мы, сироты, больше ни на кого не похожи на свете. О, мир, мы обвиняем тебя! КОГДА ЛУНА ранним летом посылает тайные знаки, и лилейные чаши изливают небесные ароматы, мало кто слышит в звоне цикад вращенье Земли и язык духов, освобождённых от тела. В грёзах же рыбы летают по воздуху, и лес растёт на паркете спальни. Но голос один посреди волшебства слышится удивлённо и ясно: Мир, как ты можешь играть в твои игры и дальше облыгивать время, – мир, ведь малые дети брошены в пламя, как мотыльки неведающим крылом, – и эта Земля не была словно прогнившее яблоко низвергнута в тартаррары, – но Солнце вместе с Луной разгуливают как ни в чём не бывало, два лжесвидетеля: они ничего не видели.
Роза Ауслендер
Ковчег
В море ждёт звёздный корабль забрать пепел переживший потоп огня
Эрнст Майстер
Воистину пиршество
Когда из-под ног осыпается шифер в обрыв, нахожу настоящую, пиршественную крышку стола, грифельную доску, пишу на ней гору, сквозь пальцы струится шиферная гора. Вокруг неё мечутся ласточки, и виноградник растёт. ласточкино гнездо – божья пазуха над винной ягодой Гoспода, просящего подаяние.
Хильде Домин
Прекрасней
Прекрасней стихи о счастьи. Как цветок прекраснее стебля, на котором растёт, прекрасней стихи о счастьи. Как птица прекрасней яйца, прекрасно, когда созидается свет, прекрасней стихи о счастьи. И так же прекрасней стихи, которые не стану писать.
Зима
Птицы, чёрные ягоды в облысевших кронах. Деревья играют в прятки со мной, я словно среди людей, скрывающих мысли, спрашиваю у веток их имена. Я верю, они расцветут – вся зелень внутри –, и ты меня любишь, но только молчишь.
Страшный сон
Я должна расстаться с собой. Меня от меня уводят. Я протягиваю руки к себе, но заворачиваю за угол и покидаю себя, которую уводят в тюремной одежде. После четырёх поворотов тот, кто заворачивает за угол, выходит на ту же улицу там, позади. Но я уже буду далеко, далеко уведут меня, которая протягивает руки к себе и заворачивает за угол. С НЕБЕСНОГО дерева облака упали на землю. Земля покрыта большими тёмными листьями. ... Не жди ничего иного, кроме как звука далёкого колокола с опушки леса.
Герман Казак
(отрывок)
НАМ ЭТА ЖИЗНЬ на время одолжена на время, дана на жизнь, и время дано от божьих сил. Слова – всего лишь знаки: сравнимся мы с богами, – то сотворим наш мир.
