действия второго (годы 1921 - 1928) /Отрывок/
Сендерл
Овсей Любомирский вспоминает1 свою встречу в московском Доме Актёра с двумя студентами училища при Вахтанговском театре. Когда разговор зашёл о только что вышедшем на экраны фильме "Дон-Кихот", студенты спросили, почему в опере, балете, а теперь и в кино роман великого испанца "охвачен", а на драматической сцене - нет. В ответ Любомирский предложил им сходить в ГОСЕТ и посмотреть новый спектакль, где есть и "рыцарь печального образа", и его "оруженосец".
Новый спектакль - "Путешествие Вениамина Третьего. Tрогательнaя эпопея". Дата премьеры - 20-е апреля 1927-го года.
Почти через двадцать лет, в 1946-м году, увенчанный славой Зускин, оценивая пройденный им сценический путь, включающий к тому времени почти сорок ролей, скажет:
"ПУТЕШЕСТВИЕ ВЕНИАМИНА ТРЕТЬЕГО" - ЛУЧШЕЕ, ЧТО Я КОГДА-ЛИБО МОГ СДЕЛАТЬ"2.
Поэтому мне хотелось бы обратить особое внимание читателя на этот спектакль, на роль, которую отец сыграл в нём, и на роль, которую этот отцовский персонаж сыграл в его и моей жизни.
Спектакль основан на одноимённой повести классика еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорима. В центре спектакля - два самых бедных и никчемных жителя местечка Тунеядовка, Вениамин и Сендерл. Все, даже их жёны, презирают их, особенно Сендерла, прозванного за свою бесхарактерность "Бабой". Однако когда Вениамин, мечтающий о возвышенном, затевает путешествие в дальние страны, Сендерл к нему присоединяется. Захватив пару медяков и краюху хлеба, Вениамин и Сендерл отправляются в путь, чтобы после многочисленных перипетий снова, к своему ужасу, оказаться в Тунеядовке.
Повесть, которую относят к "вершинам еврейской классической литературы - по социальному размаху и художественной значимости"3, - представляет собой острую сатиру. Даже в её названии звучит издёвка: громкое слово "путешествие" относится к хождению из Тунеядовки в Тунеядовку; центральный персонаж удостоен имени Вениамин, да ещё Третий, словно он продолжает дело двух знаменитых путешественников, оставивших широко известные путевые заметки и вошедших в еврейскую историю как Вениамин Первый и Вениамин Второй4.
По мнению Зускина, в спектакле острая сатира смягчена: постановщик Грановский и мы, актёры, как бы прочитали историю, описанную Менделе Мойхер-Сфоримом, между строк. За сарказмом великого писателя мы разглядели трогательность всех этих вениаминов и сендерлов, которая вызывает симпатию и сочувствие. В нашей трактовке злая, бичующая сатира превратилась в мягкую иронию, в очаровательный, фантастический, насыщенный фольклором спектакль.. 5
"Идейные" советские критики считали основой заслугой спектакля высмеивание старого жизненного уклада с позиций "широкой социальной перспективы нашей революции"6. "Безыдейные" критики воспринимали спектакль иначе. Например, в Брюсселе о нём писали: "Грустная и чарующе трогательная история"7; в Москве: "Прелестная сказка, чистая лирика; оформление Фалька тоже сказочно красивое и лирическое"8. Лирическая тема преобладала и в музыке Льва Пульвера.
В спектакле "яркая театральность созданного Зускиным образа Сердерл-Бабы бросается в глаза9 " с первой же минуты.
Внешний облик зускинского героя: совершенно безбородое бабье лицо с большой бородавкой, из которой торчат три-четыре длинных волоса; по-детски наивные глаза, раздутый от вечного голода живот, кривые ноги; одет в нечто полумужское-полуженское - ватные стёганые штаны, заметно утолщённые у таза, бабий платок в первых сценах и бабий шушун в последующих; огромный картуз со съехавшим набок надтреснутым козырьком.
По словам Зускина, "несмотря на внешнюю гротескность, в роли Сендерла всё глубоко человечно"10, и эта роль позволила в полной мере "обыграть" ту внутреннюю мягкость, которая ему особенно дорога в людях. О роли Сендерл-Бабы можно было бы рассказывать бесконечно, но пусть прежде всего расскажет о ней сам Зускин:
Трудность найти внешний облик для образа Сендерла была связана с тем, что Михоэлс ниже меня ростом в жизни, а я должен был в этом спектакле быть ниже него, потому что Вениамин смотрит вверх, он устремлён к звёздам, а Сендерл - земной. И вот, работая над Сендерлом, я однажды заметил извозчика… и увидел, что у него рахитичные ноги "колесом". Я почти крикнул, увидев его. Вот эти ноги и были нужны мне. Они сразу сделали меня ниже11.
Создавая образ Сендерла, я подчёркивал то, чту в нём напоминало ребёнка. Я буквально видел своего Сендерла безбородым, с двумя большими бородавками и заставил художника убрать задуманную им длинную бороду…
Память воскресила и образ плюгавенького шапочника Реб Ойзера из моего детства, которого нещадно колотила огромная бабища, его жена, и в одной из сцен я перевязал Сендерлу щёку, будто бы распухшую из-за затрещины, полученной от "милой супруги" … Я искал в своём герое большую сердечную теплоту, веру в Вениамина, преданность, даже любовь к нему…
Для меня этот спектакль - поэма о любви.12
Сочетание уморительной, жалкой внешности с поведением, выражающим благороднейшую душу, даёт, конечно, впечатляющий театральный эффект, но постепенно внешняя сторона отходит для зрителя на второй план. На протяжении всего спектакля зрителя не оставляет ощущение, что Сендерл, с его нежной детской улыбкой и сердечным, тёплым тоном, - сродни детям; даже первая его реплика: "Ну, кто почешет мне спину?"13, - обращена к детям. Однако весь этот "антураж" служит лишь аккомпанементом для главного: всё, чту и как делает Зускин на сцене, выражает наивную, кристально чистую душу. У его персонажа, как, пожалуй, у него самого, есть та изначальная, не испорченная окружением цельность, какая бывает у детей и у тех, кого в народе называют святыми.
Сентиментальная преданность другу доходит у Сендерла до самоуничижения: "Если тебе непременно так хочется, - говорит он Вениамину с мягкой полуулыбкой, - пусть будет по-твоему. Мне ведь ничего не нужно"14. И всё-таки в какой-то момент он обижается на друга, не решаясь, правда, облечь обиду в слова.
Вообще-то текст в этом спектакле достаточно насыщен, и столь любимая Зускиным замена реплики мимикой или жестом не всегда возможна. Зато уж там, где возможна… Вот оба они стоят на просцениуме, против середины закрытого занавеса. Вениамин, в ответ на уговоры Сендерлa вернуться домой, щёлкает его по лбу: "Ой, Сендерл, да ты и впрямь - баба!"15, - и Сендерл, не произнося ни слова, отворачивается и прячет голову в щель между двумя полотнищами занавеса. Сколько в этом движении выразительности! В безголовой, стоящей спиной к залу фигуре - и сознание собственной никчемности, и невысказанная обида, и замешанная на преданности боязнь обидеть друга.
И всё же здесь, как и в "Колдунье", наряду со слиянием с персонажем, наблюдается некоторое остранение. По сути "сентиментален Сендерл, но не актёр Зускин"16. К образу Сендерла Зускин сумел подобрать сценические средства - гротеск, ироничное подчёркивание наивности, - которые позволяют показать комическую сторону сентиментальности.
Приёмы, которым Зускин за прошедшие в театре годы научился, вернее, "пропустил через себя", сделал нетъемлемой своей частью, его мироощущение, созревшее под влиянием детства и более поздних размышлений, его интуиция, его безошибочное чутьё на добро и зло, его богатый душевный мир - всё это слилось воедино в образе Сендерла.
Спектакль не сходил со сцены лет пятнадцать, но мне, к сожалению, посмотреть его не посчастливилось, поскольку даже в последние его годы на сцене я всё ещё была слишком мала. Но я всегда, с самого раннего детства, знала: дороже, чем Сендерл, для отца не было ни одной роли.
Имя "Сендерл" связано и со мной. Когда мои родители ждали моего появления на свет, отец решил, что, если родится мальчик, его назовут Александр (так звучит перевод имени Сендерл с языка идиш), а если девочка, - Александрой. Поскольку взрослого человека принято называть по имени-отчеству, я должна была стать Александрой Вениаминовной. Месяца за три до моего рождения произошло несчастье: близкий для моих родителей человек, вдова Грановского, преподававшая театральное мастерство в Еврейском театральном училище, попала под трамвай и лишилась ноги. Её звали Александра Вениаминовна, и родители из суеверия от задуманного имени отказались. Так из Александры я превратилась в Аллу.
Прошло много лет; у меня родились сыновья. По еврейской традиции, детей называют именами умерших дедов. В моём понимании у отца было два имени: актёрское, Сендерл, означавшее для него радость творчества, душевный подъём, полноту жизни, и "человеческое", Вениамин. Своему старшему сыну я дала имя Александр, как, кстати, звали и деда моего мужа, так что наследие оказалось двойным. Второго сына я назвала Вениамином.
То, что герой повести Менделе Мойхер-Сфорима является тёзкой моего отца, конечно, случайность. Зато теперь, в моей семье, Сендерл и Вениамин продолжают столь славно начатое и столь трагически прерванное путешествие.
Время показало, что ассоциация с этим спектаклем возникает, когда речь идёт о моём отце, и у людей, по времени и месту от него отдалённых Израильский документальный фильм выпуска 2000-го года назвали "Путешествие Вениамина Зускина", использовав тем самым и название спектакля, и совпадение имён. Название фильма и определило заголовок этой книги.
"С правой ноги!". Такими словами у евреев принято желать друг другу удачи в пути. Именно с этими словами Вениамин и Сендерл начинают своё "путешествие". Во время европейских гастролей ГОСЕТа посвящённую ему рубрику в берлинской газете даже озаглавили: "С правой ноги!"17. Когда в 1957-м году моя сестра Тамара написала нам из Польши о своей иммиграции в Израиль, моя мама послала ей в ответном письме напутствие: "С правой ноги, Сендерл!", - и им обеим, как и мне, было ясно, что в нашей семье лучших слов для пожелания счастья и удачи не подберёшь.
На сцене, услышав такое напутствие из уст Вениамина, Сендерл "с правой ноги" входит зрителю прямо в сердце. Зускин здесь неповторим.
Неповторим и прославленный дуэт, возникший в этом спектакле.
Михоэлс и Зускин встречаются на сцене не впервые. Они бывали либо участниками одного спектакля, либо партнёрами, либо даже двумя сторонами одного "я", но никогда раньше они не составляли подлинный дуэт.
Они производят необыкновенное впечатление. Фантазии толкают Вениамина в неизвестность, кажущуюся прекрасной. Желания Сендерл-Бабы более конкретны. Главное, на что он надеется, - чтобы там, куда они придут, можно было бы "вывернуть карманы и выкинуть из них всю ругань, все кукиши и тумаки"18. "Всё это уйдёт в прошлое - все эти суета, воровство, обман, драки и убийства"19, - говорит Вениамин. Он и слышать не хочет о безжалостности конкретных людей, ему подавай счастье для всего человечества. "Дай-то Бог!"20 - с надеждой и сомнением вздыхает Сендерл.
Вениамин воспринимается не как горемыка из Тунеядовки, а как пламенный, одержимый фантаст. Сендерл-Баба, при его кажущейся незащищённости, чувства реальности не теряет: ухитряется сберечь убогую торбу с монетами и объедками; всецело и добровольно отдав себя во власть фантасмогорий Вениамина, но интуитивно подозревая их беспочвенность, является посредником между своим другом-мечтателем и действительностью.
Впоследствии Михоэлс будет прилагать усилия ради счастья всего человечества, a Зускин, интуитивно подозревая безнадёжность этих усилий, но не желая обидeть друга, будет тщетно пытаться сберечь их общую "торбу" с истинными ценностями.
Их герои, как и они сами, совершенно разные и в то же время прекрасно дополняют друг друга. Страстный Вениамин рвётся вперёд; робкий Сендерл, готовый в любую минуту повернуть обратно, не покидает своего товарища и стойко переносит с ним все злоключения.
Их "совместный внешний облик тоже подчёркивает контраст между ними и их близость: у Вениамина голова чуть приподнята, он никогда не оборачивается назад, в вытянутой правой руке у него посох, весь он - натянутая струна; Сендерл-Баба тоже держит в правой руке посох, но он плетётся за своим любимым другом, глядя в землю"21. Как пригодились тут рахитичные ноги!
Куда ведёт это "трагикомическое путешествие"22? Они ищут "красноликих израильтян"23, они ищут Землю Обетованную. По пути они спрашивают дорогу то у жнецов в поле, то у лодочника на реке, то у банщика Фишки Хромого24, то у торговцев на базаре. Так, никем не понятые, всеми осмеянные, они идут и идут, всё вперёд и вперёд, профилем к залу, постукивая посохами.
Кое-как дотащившись до корчмы, утомлённые путники начинают устраиваться на ночлег. Сендерл перескакивает со скамьи на скамью, пытаясь уступить другу лучшее место, уложить его поудобнее, выразить ему свою заботу. Все его забавные движения смягчены выражением внутреннего тепла. Даже витающий в небесах Вениамин замечает это: "Такую вот теплоту еврейской души ни за какие деньги не купишь"25, - говорит он.
Друзья ворочаются на неудобных ложах. "Ой!Ай!", - раздаётся глубокий голос Вениамина. "Ой!Ай!", - нежно вторит ему Сендерл-Баба. Каждую интонацию предваряют и завершают звуки, доносящиеся из оркестровой ямы.
"Знаешь, Вениамин, я что-то проголодался. Я бы поел чего-нибудь на ночь… Картошечки… А ты, Вениамин?". "Я? - явно сквозь голодные спазмы произносит Вениамин и тут же гордо отвечает, - нет!.. Спокойной ночи". "Спокойной ночи… Вениамин! Ты спишь?". В притихшем в начале диалога оркестре звучат на тонких, высоких нотах гобой и фагот, повторяющие музыкальную интонацию вопроса. "Сплю", - отвечает Вениамин. Звуки фагота спускаются до басового регистра, замирают, пока Вениамин раздумывает, продолжать ли этот бессмысленный разговор, и снова возникают, уже вместе с басами гобоя, сопровождая его вопрос: "Сендерл, а ты спишь?". "Сплю", - тенорок Сендерла и тенор фагота едва слышны.
"Ай, - не может сдержаться Вениамин, - рубленая печёночка…". "…фаршированная рыба", - заканчивает фразу Сендерл. "Ой, Сендерл, с хреном!", - конкретизирует Вениамин. - Неплохо, а, Сендерл?". "Неплохо, Вениамин!" 26. Каждый по-своему делает губами жевательные движения, словно ощущая во рту вкус рубленой печёнки и фаршированной рыбы. Затем друзья снова желают друг другу спокойной ночи и, наконец, засыпают.
Сцены засыпания и пробуждения - кульминация всего: спектакля, сценических свершений Зускина, дуэта Михоэлс-Зускин. Наверное, если бы они в своей жизни сыграли только эти сцены, уже можно было бы считать великими актёрами - их обоих и каждого в отдельности.
В самум сне путешественники попадают в сказочную страну, где подозрительно смахивающий на Фишку Хромого Пипернотер, военачальник Александра Македонского, представляет их своему господину, и тот, в присутствии всевозможных сказочных персонажей, провозглашает Вениамина царём над страной "красноликих израильтян" и отдаёт за него свою дочь Рахав-распутницу27. Начинается пир. Яствам нет конца, вино льётся рекой. В разгар веселья, переходящего в безудержный пляс, появляются жёны Вениамина и Сендерл-Бабы и награждают своих "муженьков" увесистыми тумаками.
Бравурная музыка резко обрывается совместным "ой-ай!" проснувшихся друзей. "Что случилось, Сендерл?" - спрашивает Вениамин. "Ох, Вениамин, мне приснился дурной сон" - печально говорит Сендерл. "И мне, - Вениамин тоже невесел, но, услышав тоску в голосе Сендерла, старается казаться бодрым, - расскажи-ка свой сон! Что в нём плохого?". "Конец". Каждый рассказывает свой сон, и выясняется, что оба они видели одно и то же.
"Ладно, пора в путь. С правой ноги, Сендерл!". "С правой ноги, Вениамин", - преданно и обречённо бормочет Сендерл. Оркестр снова повторяет все предшествующие интонации, и Вениамин и Сендерл снова идут и идут, профилем к залу, постукивая посохами.
Музыка теперь напоминает неторопливый марш, чтобы зритель полнее прочувствовал движение этой пары, чтобы ощутил себя - в нём. "Сидя в зале, мы забываем, что видим это на сцене. Мы видим Тунеядовку глазами этих двух бедняков, мы вместе с ними тащимся через рынок и моемся в бане. Вместе с Вениамином мы задаём свой главный вопрос крестьянину, попавшемуся нам по дороге. И нам слышится еврейское "Ой! Ай!", которому уже столько лет. ведь не одну тысячу лет еврей никак не может "отойкаться и отайкаться". Здесь, в спектакле Грановского, это "Ой! Ай!", наконец, находит выход - на все времена. Потому что Михоэлс и Зускин вкладывают в своё "Ой! Ай!" столько души и делают это настолько понятно для своих современников, что нам кажется, будто они снимают с нас многовековой груз…"28.
Внезапно движение и звуки прекращаются.
Оглянувшись вокруг, друзья обнаруживают, что вернулись в свою Тунеядовку. "Что поделаешь, Сендерл, - говорит Вениамин голосом, всё ещё полным взволнованного пафоса, - ведь земля-то круглая!". "Н-да… - в отчаянии тянет Сендерл, - Но что мы скажем нашим жёнам?". Он первым заметил вдали разгневанных "дам".
"А всё-таки хороший был сон, а, Сендерл? Что за сон!". "Что за сон!", - вторит Сендерл, с помощью каких-то волшебных голосовых модуляций переходя от отчаяния к тихому восторгу, от восторга - к безнадёжности.
Снова звучит музыка, и путешественники поют свою знаменитую песню:
Вениамин: Что за сон!
Сендерл: Ай да сон!
Вениамин: За каким столом мы сидели!
Сендерл: Сидели и не ели…
Вениамин: Что за сон!
Сендерл: Ай да сон! … 29
Оркестр словно подтверждает чудо их исполнения. Незабываемая симфония!
Вдохновенная двоица Михоэлс-Зускин… властно вела спектакль за собой…
Их судьба на сцене… вся шла не внешним, а внутренним планом, - не приключениями жизни, а приключениями души.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЖИЗНИ БЫЛИ НИЧТОЖНЫ И ГЛУПЫ, ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДУШИ БЫЛИ ВОЗВЫШЕННЫ И ТРАГИЧНЫ…
Они должны были… насытить… роль так взволнованно и так скорбно, чтобы перелить чувство прямо в зрительный зал и вызвать ответную волну.
Оба актёра сделали это…
После премьеры публика встала, как один человек, когда закрылся финальный занавес. Зрительный зал гремел. 30
Я, к сожалению, видела "вдохновенную двоицу" только в концертном исполнении. Это было на вечере, посвящённом тридцатилетию со дня смерти Менделе Мойхер-Сфорима, состоявшемся в московском Политехническом музее 4-го декабря 1947-го года. Меня, одиннадцатилетнюю, родители взяли на вечер только из-за этого выступления, ведь должна же я была воочию убедиться, что легенда существует.
Они вышли на сцену в чёрных вечерних костюмах. На отце были галстук-бабочка, накрахмаленная сорочка и лакированные туфли. Я знала, что он это не любит: "В концертах я не люблю участвовать… Мне приятнее выступать не "ан фрак", а в костюме, гриме, то есть в том антураже, который свойственен актёру"31. Но вот они начали свои "Oй!Aй!", и я, мгновенно забыв о лакированных туфлях, прониклась непоколебимой уверенностью, что передо мной - жалкие оборванцы, тоскующие о возвышенном и несбыточном. Не только тех двоих, там, на сцене, но и меня, сидящую в зале рядом с нарядной мамой, потрясло именно чувство несбыточноcти, насытившее глубокий, полный мечтательного пафоса голос Михоэлса-Вениамина и нежный, идущий из глубины любящего сердца голос моего отца:
Что за сон!
Ай да сон!
И что за пробуждение…
Дуэт Вениамина и Сендерла был во втором, концертом отделении. В первом были речи. Мне хорошо запомнилась речь Михоэлса, потому что он говорил очень образно, - на тему о языке Менделе Мойхер-Сфорима. Например, о том, что для Менделе не существовало "маленьких", примитивных слов: "Идите, идите ко мне, слова и словечки, для всех у меня найдётся место"32, - говорил Михоэлс как бы от лица Менделе и, повернувшись профилем к залу, манил к себе руками воображаемые "слова и словечки".
Ещё Михоэлс сказал, что автор повести не гнушался и словами из других языков. В качестве примера он привёл вопрос, написанный у Менделе и прозвучавший со сцены по-русски: "Куды дорога на Эрец-Исроэл33?". Это был тот главный вопрос, с которым Вениамин и Сендерл обращаются к прохожему крестьянину. На этот вопрос, по словам Михоэлса, в эпоху Менделе не было ответа. "И вот недавно с трибуны Организации Объединённых Наций товарищ Громыко дал нам ответ на этот вопрос!"34. Эти слова Михоэлса вызвали в зале огромное волнение.
Напоминаю - дело было 4-го декабря 1947-го года, а 29-го ноября представитель СССР в ООН Андрей Громыко заявил, что его страна поддерживает создание Государства Израиль.
Когда назавтра Михоэлс пришёл в секретариат устроителей вечера за обещанной ему копией магнитофонной записи речи, ему сказали, что плёнка "случайно" размагнитилась. Это было предвестием приближающегося конца.
Вернёмся в ГОСЕТ двадцатых годов. Cпектакль закончился. Любомирский и оба студента заходят к Зускину в гримуборную. На их вопрос о сходстве его героя с сервантовским, Зускин охотно отвечает: "Санчо Панса из "Дон-Кихота" Сервантеса безусловно оказал влияние на образ Сендерл-Бабы… И там, и тут перед нами два друга, один из которых видит всё через призму своей мечты, а второй оглядывается на то, что его окружает в самом деле"35. Затем Зускин спрашивает своих посетителей об их впечатлении от спектакля. "Ничего лучше ГОСЕТ ещё не ставил. А уж Ваша игра! Просто слов нехватает!"36 - восклицают все трое.
Слова, которые много позднее будут сказаны о дуэте Михоэлс-Зускин, можно было бы сказать сразу после премьеры "Путешествия Вениамина Третьего": "Герои Михоэлса или бросали вызов, дерзали вступать в соперничество с Богом, или… мудро судили о жизни, поднимая житейское, обыденное до степени философской. Герои Зускина жили, зная свою маленькую (маленькую ли?) правду. И зритель часто колебался, на чьей же стороне находится истина"37. В самом деле, на чьей? Нам это знать не дано. Нам остаётся лишь низко поклониться каждому из них - за их общую правду.
За каким столом мы сидели!
Сидели и не ели…
Примечания
1 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 208.. Перевод с идиш мой.
2 Зускин "Автобиография", машинописная рукопись, 1946.
3 Светланов,Ю. "Жизнь и творчество Менделе Мойхер-Сфорима". Предисловие к избранному Менделе Мойхер-Сфорима, Москва, 1961, с. 12.
4 Вениамин Первый - Вениамин из Туделы, знаменитый путешественник XII века; Вениамин Второй (1818-1964) - Иосиф Израиль, принявший имя Вениамина из Туделы.
5 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 212.. Перевод с идиш мой.
6 Добрушин, И.М. "Зускин", Москва, 1939, с. 24. Перевод с идиш мой.
7 "Театры", редакционная заметка, "La Culture", Anvers, 31 августа 1928, с. 3. Перевод с французского мой.
8 Азарх-Грановская, А.В., текст за кадром, телевизионная авторская программа Глеба Скороходова "В поисках утраченного", Москва, 1998.
9 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 210. Перевод с идиш мой.
10 Там же, с. 211.
11 Зускин "Автобиография", машинописная рукопись, 1946.
12 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 213. Перевод с идиш мой.
13 Там же, с. 211.
14 Добрушин, И.М. "Зускин", Москва, 1939, с. 24-25. Перевод с идиш мой.
15 Там же, с. 26.
16 Там же.
17 "С правой ноги", "Leipziger volkszeitung", Leipzig, 23 ноября 1928, с. 6. Перевод с немецкого мой.
18 Добрушин, И.М. "Зускин", Москва, 1939, с. 26-27. Перевод с идиш мой.
19 Там же.
20 Там же.
21 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 214. Перевод с идиш мой.
22 Эфрос А.М. "Начало", "Михоэлс. Статьи, беседы, речи" под редакцией К.Л.Рудницкого, Москва, 1965, с. 401.
23 Красноликие израильтяне - по преданию, потомки одного из колен израилевых.
24 Фишка-Хромой - герой романа Менделе Мойхер-Сфорима "Фишка Хромой".
25 "Путешествие Вениамина Третьего. Работа Московского государственного еврейского театра. сезон 1926-27", либретто, с. 5.
26 Разговор Вениамина и Сендерла, здесь и далее, печатается по звукозаписи сцены из спектакля "Путешествие Вениамина Третьего". Перевод с идиш мой. Мой личный архив.
27 Рахав-распутница, дочь Александра Македонского в сцене сна, - блудница из Иерихона, которая помогла войску Иисуса Навина покорить Иерохон. Ветхий Завет, книга Иисуса Навина, гл. 6, абз. 16.
28 Лев, З. "От Иордана до Волги", журнал "Идиш", Вена, август-сентябоь 1928, сс 4-8. Перевод с идиш мой.
29 Весь эпизод пробуждения и песня Вениамина и Сендерла печатаются по звукозаписи сцены из спектакля "Путешествие Вениамина Третьего". Перевод с идиш мой. Мой личный архив.
30 Эфрос А.М. "Начало", "Михоэлс. Статьи, беседы, речи" под редакцией К.Л.Рудницкого, Москва, 1965, с. 401.
31 Зускин "Автобиография", машинописная рукопись, 1946.
32 Так эта деталь выступления Михоэлса сохранилась в моей памяти.
33 Эрец Исроэл - Земля Израиля.
34 Вовси-Михоэлс Н.С. "Мой отец Соломон Михоэлс", Москва, 1997, с. 191.
35 Любомирский, О.И. "На жизненном пути", Москва, 1976, с. 214. Перевод с идиш мой.
36 Там же, с. 215.
37 Марков, П.А. "О Зускине", "О театре", в 4-х томах, Москва, 1974, т. 2, с. 457.