Сергей МАНН

Гедалики

(рассказы деда Гедалия)



    Не надо сказать за то, что один пуд соли не заменит фунта изюма.
    В каждом празднике должны быть свои виновники! А иначе какой это праздник?
    У нас на хуторе служил парикмахером Гоник, по улице - товарищ, а так - хороший человек. От того, что все к нему приходили стричься и немного бриться, то он знал все! У него можно было узнать, что назавтра напишут газеты. Сначала я сравнивал, то ли он сказал, а потом проверял, то ли они написали...
    Когда Гитлер на нас пошел войной, Фимка-сапожник, Гоник-парикмахер, Митька-баламут и я решили все записаться добровольцами в солдаты, хотя я при царе ходил уже в унтерах. Все-таки мы все (правда, кроме Митьки) воевали еще в японскую, так нас сразу взяли и выгнали. Мы расстроенные пришли домой, а Митька-баламут стал кричать на весь двор: "Смотрите на этих юных буденновцев!" Это значит на нас. Почему юные? Потому что мы только-только вышли на пенсию. Почему буденновцы? Потому что мы все хотели вместе записаться в кавалерию. Почему в кавалерию? В пехоту нельзя - у Фимки нет одной ноги (он ее в революцию дел), в танкисты - мы никто до сих пор не умеем управлять танком, в летчики - так те воюют только в хорошую погоду, а нам надо было быстро и каждый день. Это ваш младший дядя Женя на большом самолете им устраивал тот цурес, и в любую погоду, так что их люфтфам тошно становилось. Самолет был такой большой, что он уже садился, а хвост еще летел, так ваш дядя сидел у него в хвосте, а если бы его посадили впереди и рядом с летчиком, ты представляешь, чем бы это могло кончиться?
    Одним словом, ни о каком самолете, даже самом большом, речи не было - нам бы просто его не дали. Вот мы и решили в кавалерию. Другого выхода у нас не было, и, по правде сказать, нам хотелось всю эту войну, пока ее шапками забросают, побыстрее закончить и пойти на рыбалку - в тот год хорошо шла скумбрия.
    А тут наш Баламут бегает по всему двору и рассказывает соседям всякие небылицы, позорит нас перед людьми изо всех своих сил, что если бы в военкомате нас не увидели и не попадали со смеху лошади, то нас, быть может, и записали бы. Ты когда-то видел в кабинете военкомата лошадей или чтобы начальник сидел на конюшне? Митьке-баламуту тоже никто не поверил, но все смеялись.
    Бузя, бабушка ваша, говорит мне:
    - Тоже мне, "Три богатыря" с портрета Васнецова, ну прям как живые, все три, но только идиеты! Гедаля, если вы это серьезно, и опять со мной не посоветовался, а сам, зачем вы взяли этого Баламута? У страны горе, а он на весь хутор над вами насмешки строит!
    - Мы думали, говорю я, пусть мы не те "Три богатыря", как ты говоришь, а эти три идиета, но все вместе, плюс Митька и еще пара человек - вот уже эскадрон! Какой-никакой, а боевая единица. Сейчас за это мы без него что-нибудь придумаем.
    Не успели мы придумать, как на следующий день, утром, в палисаднике появился Митька-Баламут и кричит на весь двор:
     - Мадам Мильштейн, скажите вашему фельдмаршалу (так он называл Фимку из-за его деревянной ходули. Не важно, что он и тут все перепутал - Митька вообще считает, что если у человека где-то чего-то не хватает, то он должен быть обязательно начальником), передайте Светлейшему (Фимка умел засветить и сам получал), что я нашел на лимане, в леску одно укромное местечко для его партизанского загон!
    Фимка при таких его словах как вскочит (он не успел прицепить еще свою ходулю) и через весь двор крикнул, а кричать он умел:
     - Циля, скажи своему мишигенеру, что если он пособник империализма, то я его убью до завтрака, ты меня знаешь!
    Война, то да се - завтрак задержался… Короче, он его не убил, но мы с Митькой долго не разговаривали, почти до вечера. В свое оправдание Митька нас обвинил в заговоре: "Во дворе все свои, а может, еще кто-то захочет записаться. Война - не колхоз, а дело всенародное! И нечего разводить гедалиевщину, тоже мне троцкисты!"
    Но это еще что! Гиволт на весь хутор Вальтуха был потом, и нас всех в этом обвинили, когда наши шмаркатутники, чтобы не делать уроков, сбежали на фронт. Дети, как и мы, дружили и вместе учились в школе. Они подумали, что если в военкомате они припишут себе немного лет, то на войне их соплей никто не увидит. С другой стороны, нам было приятно и мы гордились, что эти маленькие мужчинки, наши дети - стоящие люди, и среди них наш Янька. Горе к нам пришло потом - из них вернулся только один Гоника Вовка…
    А война все идет, а мы сидим! Столько безымянных высот, а нас ни на одной не знают. Что, мы бы там не устроились или кому-нибудь помешали? Сидели бы себе и стреляли! Одним словом, мы все-таки собралися, во дворе сказали, что едем разыскивать детей (это если нас опять никуда не запишут), а сами поехали в Москву. Я знаю чего? Там главнокомандование, там штаб, там все! С вокзала мы прямо к коменданту. Рассказали, правда, не все. Митьку-Баламута простили и сказали, что он был нашим командиром во всех трех войнах. И вообще, все это надо быстро заканчивать, потому что лично меня ждет Бузя, а если она узнает, что мы были здесь и ничего не предприняли, гембеля не оберешься - всем достанется.
    Комендант посмотрел наши документы и говорит:
    - Ну, вот что, дорогие папаши, решили сыграть на руку оголтелого врага?
    - Боже, спаси! За кого вы нас имеете?
    - Да если он вас увидит на линии фронта…
    - Враг дрогнет и обратится в бегство!
    Да, один враг общий, а у нас добавь еще Митькин язык. Он уверен, что если человек ничего не умеет делать, то он должен говорить. В мирное время - пусть!
    - Нет, уважаемые папаши, матерый враг подумает, что нашу Родину уже некому защитить, а это придаст ему еще большую силу.
    - Вы меня извините, конечно, но его силы до одного места. Он хоть круть верть, хоть верть круть, а все равно Победа будет за нами!
    Митька не унимался и был прав. Он готов был взять Берлин прямо здесь, в кабинете коменданта. Митьку мы хорошо знаем, у него хватка есть. На причале он брал все, "чтобы волной не смыло", возвращать не любил.
    - Разговорчики и кругом марш! Забирайте ваши манатки, и чтобы я вас не видел в радиусе тысячи километров!
    - Товарищ командир, вы мне можете не поверить - спросите у Гедалика, он тоже когда-то учился: радиус, как и палка, имеет два конца, так с какой стороны радиуса все-таки можно? - Митька и тут решил показать свою приходскую образованность.
    - Успокойте этого бойца Куликовского сражения, потому что если у меня выйдет все терпение, то он может устроить большие неприятности и не совсем тем, кому бы вы хотели, а наоборот! Вот вам литер на билеты, вечером поезд, и поезжайте к вашим боевым подругам.
    - Хорошо, товарищ командир, мы уедем, а до вечера, может быть, все-таки как-то повоюем. Мы согласны уже на любой род войск.
    - Ладно, отнесете несколько повесток по адресам, но чтобы я вас больше не видел. Договорились? Выполняйте!
    Тут я встрял. Не надо было этого делать, опять Митька виноват - он заражает, как бацилла!
    - Как же так, говорю я, товарищ командир, хотя это задание и не очень боевое, но мы должны, как это было положено в армии, правда, в царской, должны вам доложить о выполнении! Вручили мы эти повестки или не вручили, нашли мы эти улицы или не нашли.
    - Так вы и города совсем не знаете?
    - Конечно же, нет! - говорит Митька. - Мы вообще впервые в Москве. И я вам скажу больше, по секрету, не про этого, что на культяпке, а про этих двух (это значит, про меня и про Гоника): у них по подагре - наследие царского произвола, так что доложить надо обязательно!
    - Точка! Повестки отменяются! И вы еще хотели пойти на войну?
    - А что тут такого? Это же не ходить, а сидишь верхом на лошади и рубишь себе врага налево и направо! - Здесь Митька, конечно же, прав, а насчет нашей подагры он зря разоткровенничался. Я не защищаю самодержавие, хотя ходить нам, действительно, было трудно, но надо знать Митьку: даже когда мы играли в домино, он не мог не сказать вслух про свои камни. Такой он был общительный. За его такое свойство мы даже не просились в разведчики…
    …Вечером мы специально сели не в тот поезд, а поближе к войне, может быть, нас там примут. Мы уже не ставили никаких условий: пусть Гоник стрижет - он парикмахер, пусть Фимка подбивает набойки на сапоги или куда-нибудь еще, я не знаю, он сапожник. Я в японскую стрелял из пушки - мог бы и Митьке показать. Но нас никуда не брали! А эшелон бомбили все чаще и чаще, и со всех сторон. И после одной сильной бомбежки ни Митьки, ни клочка от его кацавейки даже мы не нашли, а нас чуть ли не с позором отправили домой…
    …Сидим мы как-то в своем дворе, в палисаднике, уже после войны. Прошло уже лет десять. И вдруг слышим:
     - Эй, агройсен кавалеристы, записаться можно в ваш эскадрон?
     - Кто это умник?
     - Умник он там, за воротами, а здесь он лэдве-лэдве мешигенер!
     - Мадам Арцимович, скажите соседям, чтобы в палисаднике на стол собрали, пока мы с этим типом разберемся!
    Не надо сказать, что этот тип был Митька-Баламут. Тогда, во время бомбежки, он от нас спрятался, иначе бы его опять из-за нас не приняли на войну.
    Воевал, имел награды, раненный попал в плен, потом лагеря нашего лагеря социализма…
    Когда его уже не стало, пришла на двор извинительная бумажка и жменя медалей…
    И я, при всех своих болячках, этого нельзя, того нельзя, всего нельзя, но все-таки я выпью стопку водки, пусть мне даже будет плохо, потому что в каждом празднике есть свои виновники, и за них надо выпить! Я так думаю. И это обязательно.
    
     Одесса - Кёльн
     "Круг"
    
    
    

        
___Реклама___