Блудный сын еврейского народа Генрих Гейне сказал однажды: "Никому не дано увидеть обе половинки апельсина". Настоящий доклад - это некая попытка взглянуть на проблему ренессанса еврейской культуры с разных точек зрения, чтобы все-таки увидеть обе половинки "еврейского апельсина". Прежде всего - о термине "Резонансное пространство", достаточно новом, но весьма перспективным в современной культурологии. Кратко говоря, резонансное пространство - это контекст, который откликается на определенный культурный феномен; в данном случае речь идет о тех пластах мировой культуры, которые резонируют в ответ на еврейскую цивилизацию.
В современной еврейской методологии культуры, как нам кажется, наряду с несомненно позитивными тенденциями, о которых можно говорить много и предметно, имеют место две односторонние, причем противонаправленные, тенденции. Очень условно предлагается их обозначить как синдром Шейлока и синдром Агафьи Тихоновны, а их сторонников, соответственно, - как "шейлокистов" и "агафистов"; (естественно, это сугубо рабочие, более того,? субъективно-авторские определения, ни в коей мере не претендующие на терминологический статус).
Синдром Шейлока, названный в честь шекспировского персонажа, нашего соплеменника, - это, образно говоря, попытки вырвать из живой плоти единой мировой культуры свой еврейский фунт мяса, не замечая или стараясь не замечать, что там, откуда его вырвали, кровоточит рваная рана. Другая тенденция названа по имени гоголевской невесты из "Женитьбы", каковая, в простоте душевной, мечтала соединить нос одного соискателя с губами другого и дородностью третьего; иными словами, речь в этом случае идет о чисто механистических попытках эклектически соединить в еврействе черты весьма различных культурных текстов и традиций.
Между тем многовековая история диаспоры знает великое множество мучительных попыток синтеза еврейского и общечеловеческого. К этому синтезу шли - каждый по-своему - витебский мальчик Марк Шагал и питерский мальчик Иосиф Бродский, сын скромного еврейского перчаточника Осип Мандельштам и сын неудачливого еврейского коммерсанта Михаил Гершензон; вспомним также великого русского пейзажиста Исаака Левитана и великого австрийского прозаика Франца Кафку - имена, которые составляют золотой фонд культуры всего человечества, список, который можно множить и множить?
Вопрос, однако, заключается в том, следует ли нам гордиться этим феноменом еврейского всепроникновения и всечеловечности, как своим уникальным национальным отличием, или же опасаться и уничтожать его, как симптом опасной для жизни нации ассимиляции? Вопрос чрезвычайно непростой, но никто, кроме нас, на него не ответит. Это наша с вами этическая проблема, и думается, что прежде всего мы должны осознать ее как истинную трагедию духа.
Здесь уместно будет сослаться на М.О. Гершензона, который, став одним из интеллектуальных лидеров русского "Серебряного века", не переставал сознавать свою личную ответственность за судьбу еврейского народа, причем еврейство он воспринимал как горькое и вместе с тем высокое избранничество, как вечную внутреннюю борьбу. Гершензон писал: "?как тяжела участь отдельного еврея! -еврей, рожденный в изгнании, естественно, хотел пустить корни в том месте, где родился, и обрасти прочным бытом. Так, в его груди билось два сердца: одно влекло к земному устроению, другое гневно повелевало не прикрепляться ни к каким благам. Тот голос манил его смешаться со средою - отсюда в еврействе неискоренимая тяга к ассимиляции? этот (голос) требовал больше жизни беречь свою национальную исключительность.
Вся история рассеяния есть непрекращающийся спор двух воль в еврействе - Если бы не религия, не Тора и сознание общности своей, народ не прошел бы сомкнутым строем чрез такие муки".
Эти муки порождали порой поразительно высокие взлеты духа, прорывы к тому синтезу еврейского и общечеловеческого, о котором мы говорили. В качестве примера можно назвать Довида Кнута, поэта, который родился в Бессарабии, боролся с фашизмом во Франции, обрел вечный покой в земле Израиля.
Хотелось бы напомнить только одно стихотворение Кнута, которое часто называют "Кишиневские похороны", но более правильно было бы, следуя авторской воле, определять его по первой строчке - "Я помню тусклый кишиневский вечер?" Стихотворение это, написанное в тридцатые годы в Париже, пожалуй, принадлежит к лучшим поэтическим творениям ХХ века, - как по накалу высокого философского трагизма, так и по изысканности стихотворной формы.
В нем четко просматривается три смысловых пласта. Прежде всего, это кишиневские реалии, в числе которых - и адресно конкретные топосы печально знаменитого погрома (На пыльной, хмурой, мертвой Азиатской // Вдоль желтых стен Родильного Приюта, // Несли на палках мертвого еврея), и физиологически точные зарисовки персонажей (За стариками, несшими носилки // Шла кучка мане-кацовских евреев, // Зеленовато-желтых и глазастых), и гениально воспроизведенные сквозь время запахи (От их заплесневелых лапсердаков // Шел сложный запах святости и рока, // Еврейский запах - нищеты и пота, // Селедки, моли, жареного лука, // Священных книг, пеленок, синагоги), и ностальгически-трогательные воспоминания юности (Что было? Вечер, тишь, забор, звезда, // Большая пыль? Мои стихи в "Курьере", // Доверчивая гимназистка Оля).
Вместе с тем, это стихотворение поднимает читателя над провинциальным городком, Над фонарями городских окраин, // Над смехом, затаенным в подворотнях, // Над удалью неведомой гитары, // Бог знает где рокочущей, над лаем // Тоскующих рышкановских собак. Переход от низкого быта к высокой трагедии осуществляется через строчку, лапидарно характеризующую вечное состояние духа евреев, бредущих за носилками: Большая скорбь им веселила сердце. Квинтэссенция философского начала в тексте - образ рыдающей женщины, чей голос Вдруг ширился, крепчал, звенел металлом, // Торжественно гудел угрозой Богу? Но вот - пугалась женщина себя, // И била в грудь себя, и леденела, // И каялась надрывно и протяжно, // Испуганно хвалила Божью волю? Так реализуется высший пласт стихотворения - библейский; это вечный диалог страдающего Иова с Богом, это диспут о жизни и смерти, о Книге Книг и сущности еврейства.
Но есть в стихотворении еще один, третий пласт, - мощный пласт русской словесности, включающий не только прямо названного Пушкина как некую квинтэссенцию поэтического духа, витающего над Кишиневом; в литых безрифменных строках чеканного пятистопного ямба закодирован целый век развития русской поэзии - от тяжелого металла Рылеева и Кюхельбекера до блоковского "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека" и юношеских экзерсисов самого автора в местной газете.
Венчает этот пласт финальная формула стихотворения: Особенный, еврейско-русский воздух // Блажен, кто им когда-либо дышал, - формула, лишний раз напоминающая: воздух - самое главное в культуре; ибо воздух в культуре - это то, без чего она просто задыхается...
Но в таком случае можно утверждать, что "еврейско-русский воздух", очевидно, - одна из системообразующих констант еврейской культуры не только на постсоветском пространстве, но, быть может, и на пространстве Израиля.
Конкретные варианты воплощения этой константы достаточно разнообразны; позволим себе остановиться в качестве примера только на одном из множества вариантов: "Беня Крик может провести ночь с русской женщиной, и русская женщина останется им довольна".. Эта бабелевская шутка, которая, конечно же, у всех на слуху, таит, помимо очевидного, еще некий метафорический пласт значений, и толковать его семантику применительно к нашему разговору можно следующим образом: соитие русской и еврейской культур состоялось. Не признавать этот факт невозможно, во-первых, потому что русская культура "осталась довольна"; во-вторых, - потому что, как и следовало ожидать, от этого родились дети.
Они получились разными, эти дети запретной любви, как разными были проявления самой любви, - эллинистически-эротической у Пушкина, целомудренно-печальной у Мандельштама, иронически-игривой у того же Бабеля и т.д., - вплоть до такой нетривиальной вариации, как страстная любовь-ненависть у Достоевского, который всю жизнь хотел и не мог побороть в себе эту грешную, тайную, неодолимую страсть, так же, как он всю жизнь хотел любить Христа, а любил Иова многострадального....
В заключение и в подтверждение этого - еще одна, последняя цитата, слово неравнодушного о еврейском народе: "не настали еще все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди - знаю, что в еврейском народе и теперь можно отделить довольно лиц, ищущих и жаждущих устранения недоумений, людей притом человеколюбивых, и не я буду молчать об этом, скрывая истину? Вопрос только в том: много ли удастся сделать этим новым, хорошим людям из евреев, и насколько сами они способны к новому и прекрасному делу настоящего братского единения?
И вовсе нечего ждать, пока все станут такими же хорошими, как и они, или очень многие: нужно очень немного таких, чтобы спасти мир, до того они сильны. А если так, то как же не надеяться?" (Федор Достоевский. Дневник писателя)
Рита КЛЕЙМАН, д-р филол.. наук, проф., председатель Союза еврейских организаций Кишинева
СЕВРОК-2001 год