Хам
Отцу нашему исполнилось уже 600 лет, когда началось знаменитое наводнение, затопившее многие земли в округе. Таких сильных дождей у нас давно не было, даже наши деревенские старейшины - Адам, Мафусаил и другие, совсем немного не дотянувшие до этой напасти, ничего подобного нам не рассказывали, а уж они-то приврать и приукрасить допотопные времена были большие мастера и любители.
Старшему брату моему к этому же времени стукнуло сто лет, Яфету -- чуть менее, я же всего на несколько лет моложе Яфета. В нашем роду дети появляются поздно и исключительно мальчики: у моего дяди, Вара, брата отца, был всего один сын. Когда дяде исполнилось 116 лет, тетя Софонима, а ей было далеко за 90, родила ему трехгодовалого Малхиседека, которого унесло на небо торнадо, случившимся накануне наводнения. До потопа ни у одного из нас детей не было, хотя все мы были уже давно женаты, а потом как посыпалось - и все мальчики: у Сима пятеро, у Яфета - аж семеро и у меня -- четверо.
Та страшная катастрофа многое изменила в нашей жизни: по сути от всего хозяйства остался лишь ковчег, из которого мы построили первые четыре дома в нашей новой деревне, а еще старые маслины, посаженные еще Каином. Ну, и, конечно, скотина, которую отец прихватил с собой и которая стала быстро размножаться, как только все это кончилось.
Мы начинали с пустого места и очень быстро восстановили почти все. И даже появилось нечто новое, хотя я, по правде сказать, не люблю никаких новинок и считаю, что все новое - зло. Да вы сами посудите.
Отец как-то в горах раздобыл растение, похожее на наш плющ, но плодоносное. Ягода как ягода: сочная, кисло-сладкая, вроде как есть можно. А можно и не есть - она быстро портится, становится совсем кислой и от нее летят всякие мушки, а я брезглив.
Отец однажды набрал этих ягод сверх всякой меры, уж мы ели, ели их, через силу, а много осталось. Отец не стал выбрасывать, а зачем-то свалил оставшееся в бочку, приумял ягоды, потому что бочка маловата оказалась, и крышкой накрыл, чтоб мухи заразу всякую не разносили и не плодились на ягодах. И, как водится, забыл о своей заначке.
Ну, и вонища потом пошла от этой бочки! Говорю отцу: давай, я это куда-нибудь дену или выброшу. А он свое неизменное: "Не тобой положено, не тебе и выбрасывать! Пробросаешься чужим добром. Надо подождать, что из этого выйдет." Вони и впрямь вскоре поубавилось. Но что там получилось из тех ягод! Я отцу говорю: "вылей ты эту гадость, еще отравишься и нас всех поотравляешь!" А он опять: "Не тобой положено, не тебе и распоряжаться".
Сим с Яфетом в это время отары отгоняли за дальние холмы, там травы - выше пояса, овечий сыр с тех пастбищ необыкновенно вкусен. А отец, как я его ни отговаривал, решил хлебнуть того пойла. И обезумел. Поет, пляшет, глаза горят, на ногах не стоит - качает его из стороны в сторону. В неистовство впал - пьет и пьет отраву, чем больше пьет, тем безумней становится и опять к этой проклятой бочке.
В конце концов кончилось тем, чем и должно было кончиться: свалился отец замертво, и я с трудом перетащил его в летний шалаш - в доме-то духота.
Время от времени я наведывался к отцу: спал он беспокойно, бредил чем-то, то пить просил, то сквернословил, чего с ним раньше никогда не случалось ранее, одежды с себя посрывал. Чуть не плача, я ухаживал за ним и с нетерепением ждал братьев, не решаясь на серьезное лечение без их совета и ведома.
Наконец они вернулись. Я им без утайки все рассказал. Они выслушали, переглянулись и, не сказав мне ни слова, притащили из своих домов покрывал, накрыли ими отца, к тому времени совсем присмиревшего и уснувшего, наконец, крепким сном.
Когда отец проснулся и встал и вышел из шалаша, он спросил нас: "Кто покрывалами накрыл меня?". Братья ответили: "Мы, отец". "А кто меня в шалаш на сквозняке уложил?" - "Вот он" - и на меня указали. Отец за голову держится, видать, она сильно болит у него, а спрашивать продолжает: "А где бочка моя?". "Не знаем мы, о чем ты, отец" - отвечают братья. А я: "Отрава это, отец!, настоящий яд, ты ведь чуть не умер! Я, о тебе думая и тебя спасая, бочку ту утопил в реке и нет больше этой нечисти!".
Что тут с ним стало! Как он на меня! И ведь понимает же, что я прав, и что не за что меня так костерить и проклинать. И чем очевидней это ему, тем больше он ярится: "Да, чтоб ты!, Да чтоб дети твои! Да пусть твой Ханаан хваленый в рабах у рабов братьев твоих!"
Тут-то меня и побросило: Ханаанчик, самый младшенький, самый умненький, всеобщий любимец, мальчик ласковый, уж. Кто деда любил истинно, так он, его-то за что так. Не выдержал я: "Меня! Меня прокляни, не его! Что он тебе плохого сделал?!"
Сгоряча и с дури той отцом были сказаны те слова, а ведь так и сбылось и случилось, когда Ханаан вырос и мужем стал. Правду говорят: "дурное слово - самое громкое".
Не выдержал я этого позора и поношения семени своего, ушел и удалился от людей и стал жить один. Вытесал из камня истукана и вселил силой слова своего и души своей духа. И стал тот истукан идолом. И поведал я тому идолу всего себя и все знания свои о роде человеческом. И стал тот идол моим всенощным собеседником. И приходили к нему другие люди и ведали ему свои горести и болезни. И избавлял он от горестей и болезней людей, вбирал их в себя, в свой одухотворенный камень и становился от того все всесильней.
И стали люди поклоняться ему и жертвы приносить и увидели они силу в нем явленную, ощутимую, зримую. И каким бы богам они не стали молиться после этого, пусть даже и самому Яхве незримому, научились они от того идола иметь образы богов, застывшие, запечатленные и запечатанные - в камне ли, в музыке ли, в слове ли или в иконе.