Предисловие

    Когда-то, в далеких и мрачных 70-х, Игорь Никонович устраивал в Гнесинском Институте прослушивания пластинок выдающихся исполнителей прошлого. Зная почти все эти записи наизусть, я не стремился на его концерты. Хотя внимательно прослушал Игореву интерпретацию 7-й сонаты Скрябина. Кажется, лучше него еще никто не играл этот «страшный» опус. Потом я перечитал его воспоминания о В.В. Софроницком.
     Не помню, по какой причине я попал на его очередной концерт. Кажется, пришел в Институт ругаться с ныне покойным Понизовкиным по поводу своей будущей жены. Или – общаться с Володей Троппом. Короче, не помню, но попал я почему-то именно в класс к Игорю. А он тогда устраивал прослушивание записей Гофмана. Мы моментально, даже не знакомясь и не представляясь друг другу, нашли общий язык. Я только спросил: «А Четвертая баллада будет?» Игорь ответил: «К сожалению, в самом конце». Мы поняли друг друга с полуслова. Большего и не требовалось. Сразу, в одну секунду, мы уловили тот общий язык, который объединяет всех музыкантов.
    Потом я уехал. А после, при первых гастролях на родине, мы с Игорем познакомились более тесно. Естественно, мы пили вино, говорили о Гофмане, Рихтере, недавно умершем Бенедетти-Микеланджели, я расспрашивал его о Софроницком, вспоминали наше первое знакомство. Гарик (Игорь) подарил мне свой СД с записями Метнера. Я ему – свой, с библейской фортепьянной музыкой. А потом он вдруг предложил мне стать одним из продюсеров записей деда. Я прослушал взятую у О.Бошняковича сонату b-moll Шопена. И был расстроен. Звучало страшно, иногда – грязно до умопомрачения. Но зачастую пробивались какие-то «золотые» отрывки, которые уже никто так не сыграет…
    Я воспротивился публикации. Мне казалось, что выпускать надо только «хорошие» записи. То есть более или менее чистые. В ответ Игорь поставил «Симфонические этюды» Шумана в записи В.В. Софроницкого. И сообщил, что если бы он не «дописал» cis-moll’ное обращение в теме, мы никогда не услышали бы этой гениальной интерпретации. Он предлагал мне так же «подчистить» и сонату Шопена в записи деда. Я чуть ли не оскорбился. Кроме того, что подделывать деда было бы свинством, у меня попросту не было на это времени.
    Потом Миша Лидский, сопродюсер и дальний родственник, (кстати, замечательный музыкант, рекомендую!) почему-то захотел убрать запись «Концертного Аллегро», ор.46, того же Шопена. Я всбесился, даже не прослушав нотный текст. (Вообще, у нас с Лидским до сих пор странные отношения. То ли брат, то ли не брат, то ли племянник. Но играет он здорово. И переживает за Нетанияhу. Хоть и хамим друг другу довольно часто.) Игорь принял «Соломоново» решение. Решил издать вообще все записи деда. И – издал.
    Наверное, правильно поступил. Благо, фирма "Denon Nipon Columbia" не возражала. Есть хорошие записи, есть и плохие. К хорошим можно причислить 2-й Концерт Листа, Концерт Скрябина, некоторые интермеццо Брамса, 1-й Концерт Шопена (жаль, что выпустили только «традиционную» пластинку с Гауком, мне кажется, что запись с Амосовым – лучше).
    Но и в «плохих» можно уловить то фортепианное «золото», которое отличает исполнителей прошлого от нас, грешных…
    Ну, а затем Миша с Игорем предложили мне стать сопродюсером записей отца. Вот я и написал это предисловие. В самолете. Впервые оно было напечатано на японском языке, что огорчает. Вообще, ‘Denon’ платил копейки. По 100$ за статью. Так что работали мы только на энтузиазме.
    Часть аннотаций написал я, а если что-то не успевал, писал Лидский. Игорь же занимался самой тяжелой работой: готовил записи к выпуску. В этом году отцу исполнилось бы 75 лет. В марте-апреле в Москве мы устроили фестиваль его памяти. Играли В.Крайнев, его ученик Четуев, Э.Вирсаладзе, Н.Гутман, И.Чуковская, А.Микита, Сандра Романич, ну и я. А может, и еще кто-то. На одном из моих концертов эту статью прочли вслух. Д.С. Хмельницкий опубликовал ее в своей газете. Обрезанную до неприличия. Не его вина. Газета диктует свои законы. Но лично мне интереснее аннотации М. Лидского. Он дал разрешение на их публикацию в Интернете. Копирайта не было. Вот я и публикую. Сначала – свои, потом – его. По хронологическому порядку.

     Станислав Нейгауз…
     Чем дорого его искусство нам, людям, дожившим до конца 20-го века, и даже - перешагнувшим этот век? Век жестокий, суровый, циничный и беспощадный…
     Может быть, именно своей ранимостью, благородством, сверхчувствительностью, изысканным аристократизмом, трагически - надрывным отношением к окружающей действительности? Может быть, чарующей педализацией, истинной, без тени шутовства, виртуозностью, изумительным чувством формы, гениальным ритмом (то - изменчиво-неуловимым, как в мазурках Шопена, то - железно-неумолимым, как в 8-ой сонате Прокофьева)? Может быть, истинным профессионализмом (не имеющим ничего общего с "ремеслом"), крайне бережным отношением к исполняемому тексту, постоянной сверхтребовательностью к себе, стремлением к бесконечному и никогда недосягаемому совершенству? Да, наверное, однако все перечисленные качества еще не составляют полного портрета С. Нейгауза. Его отец, Г.Г.Нейгауз, писал : "Музыка - искусство звука". Сын, как никто другой, смог воплотить слова отца в реальность. Его звучание, то говорящее, то плачущее, то стонущее, то скорбящее, то ликующее, окрашенное ли дымкой светлой печали, или погружающее слушателей в море людских страданий, иногда тающее, иногда заполнявшее собой весь концертный зал, и, казалось, выплескивающееся за пределы этого зала …
     Этот звук был всегда конкретным, поющим, реальным фортепианным звуком, играл ли Нейгауз pianissimo в прелюдиях Дебюсси, или fortissimo в концертах Рахманинова. Для Нейгауза рояль не был "инструментом" (да он его редко так и называл!). Рояль для него был Другом, с которым всегда надо было обращаться бережно, тактично, любяще - ведь только на таких условиях от рояля можно добиться взаимности! И он - добивался …
     На его концертах любой рояль из хорошо (или плохо) сделанного инструмента превращался в рупор, через который все люди могли слышать неизреченные слова о правде, любви, человечности, искренности, доброте, справедливости и сострадании …
     Нейгауз не выносил любое проявление фальши, лжи, лицемерия и цинизма, как в жизни, так и в музыке (да собственно, музыка и была его жизнью). Общеизвестно : для того музыка и существует, чтобы выражать то, что невозможно выразить словами. Поэтому на первый взгляд абсурдно ассоциировать творчество С.Нейгауза с другими, "параллельными" видами искусства. И все же, возможно, именно потому его исполнение и невозможно забыть, что в Des-dur'ной серединке финала 8-ой сонаты Прокофьева в исполнении С.Нейгауза мы слышим не столько кровавую "мясорубку" гитлеровско-сталинских лагерей смерти, сколько отвращение истинного Артиста к этой самой "мясорубке"? И может быть, именно поэтому в финале h-moll'ной сонаты Шопена (где Нейгауз, по общему признанию, не имел себе равных) мы слышим не "низвергающиеся на горную дорогу водопады" (Б.Пастернак), а скорее трагический взгляд Художника на не менее реальные "водопады" жизни, судьбы, борьбы и смерти? Рельефная, почти скульптурная "вылепленность" образа, иногда декламационная фразировка заставляют вспомнить таких гениев пианизма как А.Корто и В.Софроницкий.
     Не оттого ли люди в Москве, Париже, Киеве, Праге, Варшаве, Вене, Тбилиси, Свердловске, Риме с одинаковым нетерпением ожидали его концертов, что изголодались не столько по музыке как таковой, сколько по соответствию звуковой палитры той правде жизни, которая отличает истинный реализм в любом искусстве?
     В одной из своих статей С.Нейгауз писал : "Иногда, когда слушаешь этих авторов (Моцарта, Бетховена, Шопена. - Г.Н.) в хорошем исполнении, кажется, будто слышишь не звуки рояля, а живой голос души, преисполненный великой доброты и любви к людям и жизни. Чтобы приблизиться к этой ситуации одухотворенности, исполнителю необходимы величайшая искренность и страстная влюбленность в произведения этих авторов, которая одна только способна оградить его от перевеса материала - пусть даже очень добросовестного и красивого самого по себе - над духом сочинения, от малейшей фальши интонации и помочь исполнителю найти правду, естественность и ту меру свободы проявления своего "Я", которая необходима и допустима для данного автора."
     Всей своей жизнью, музыкой, искусством С.Нейгауз подтвердил им же самим провозглашенные принципы.

     Впрочем, сыну всегда неловко писать рецензии на творчество отца. Нельзя "перехвалить" (нескромно!), нельзя недооценить (совесть не позволяет).
     Поэтому - несколько "сухих" биографических фактов:

     С.Нейгауз родился 21 марта 1927 года в семье одного из основателей советской пианистической школы, Генриха Нейгауза. Вследствие развода родителей с 1932 года он воспитывается в доме отчима - гениального поэта Б.Пастернака.
     Neuhaus und Krajnev В 1953 году заканчивает аспирантуру Московской Консерватории по классу своего отца, профессора Г.Г.Нейгауза. В 1957 году начинает педагогическую деятельность в качестве ассистента в классе своего отца, с 1966 года продолжает преподавать в Консерватории в звании доцента, с 1977 - в должности профессора. (Его всемирно известные ученики : Раду Лупу, Владимир Крайнев, Елена Рихтер, Евгений Могилевский, Андрей Никольский, Валерий Кастельский, Брижитт Анжерер). С 1949 года вплоть до самой смерти ведет активную концертную деятельность.
     За шесть дней до смерти, 18 января, он дает свой последний концерт…
     Станислав Нейгауз скоропостижно скончался 24 января 1980 года. Все неполные пятьдесят три года его жизни были непрерывным горением, служением Музыке и вечной правде Искусства.