Barlas
Владимир Барлас
БОРИС ПАСТЕРНАК В МОСКВЕ И ПОДМОСКОВЬЕ
(текст экскурсии)


Предисловие

     В конце 70-х - начале 80-х годов мой отец Владимир Барлас (1920-1982) регулярно проводил автобусные экскурсии по местам, связанным с жизнью и творчеством Бориса Пастернака (об отце и об этих экскурсиях - см. Заметки №№20 и 22.). Текст одной из таких экскурсий и предлагается вниманию читателей.
     В основе текста - магнитофонная запись, сделанная во время одной из экскурсий осенью 1981 года. Работу по расшифровке записи (т.е. по перепечатке текста на машинке и сверку звучавщих стихов и текстов Пастернака с их напечатанным вариантом) проделали в начале 80-х годов моя сестра Лидия Кнорина и моя мать Е.Я.Ранцман-Барлас. Готовя данный текст и перенося его на компьютер, я внесла следующие изменения.
     1) Минимальная стилистическая правка. Она могла бы быть существенно больше, но мне хотелось сохранить интонации именно УСТНОЙ речи с присущими ей особенностями. Прошу читателя учесть, что перед ним - живая речь, перенесенная на бумагу, и по возможности именно так стараться ее воспринимать.
     2) Небольшие сокращения, которые касались только ответов на вопросы, не связанные непосредственно с Пастернаком, а также подробностей частной жизни различных родственников и близких поэта. Последнее показалось мне уместным, потому что, судя по всему, эти детали сообщались с учетом вопросов, часто задававшихся на предыдущих экскурсиях.
     3) Указаны адреса, соответствующие остановкам автобуса, точнее, те из них, которые удалось восстановить по книге: Е. Пастернак. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., Советский писатель, 1989.
     Конечно, данный материал нуждается в подробном комментарии и исправлении мелких ошибок и неточностей. Однако это не в моей компетенции, и поэтому я буду благодарна за любые комментарии, исправления и дополнения.
    
Татьяна Барлас

    

    
     1/Владимир Барлас
    
    
[Район Триумфальной площади; дом Лыжина - Оружейный переулок, 42; снесен в 1976 году]


     Вы видите дом, который появился здесь 2-3 года назад. Если есть среди вас москвичи, любящие город, то они должны знать, что здесь не так давно находился дом, где была аптека Сархи. Так вот в том самом здании 10 февраля 1890 года родился герой нашего рассказа, поэт Б.Л.Пастернак. В этом доме он прожил до 1893, может быть, начала 1894 года, когда его отец, академик живописи, получил штатное место профессора в Высшем училище живописи, ваяния и зодчества - и таким образом, здесь он был только совсем маленьким. Тем не менее, он сохранил от этого места свои воспоминания, и я вам их сейчас прочитаю. Это здание напротив- XVIII века, тогда оно было духовной семинарией, и вот что Пастернак об этом пишет:
    
     Необъяснимым образом что-то запомнилось из осенних прогулок с кормилицей по семинарскому парку. Размокшие дорожки под кучами опавших листьев, пруды, насыпные горки и крашеные рогатки семинарии, игры и побоища гогочущих семинаристов на больших переменах.
     Прямо напротив ворот семинарии стоял каменный двухэтажный дом с двором для извозчиков и нашею квартирою над воротами ("Люди и положения").


    
Несомненно, что об этом же здании он писал в своих стихах:
    

     
        Так начинают. Года в два
        От мамки рвутся в тьму мелодий,
        Щебечут, свищут, - а слова
        Являются о третьем годе.

        Так начинают понимать.
        И в шуме пущенной турбины
        Мерещится, что мать - не мать,
        Что ты - не ты, что дом - чужбина
        ..................................
        Так открываются, паря
        Поверх плетней, где быть домам бы,
        Внезапные, как вздох, моря,
        Где будут начинаться ямбы.
        .................................
        Так начинают жить стихом.

     Мамка - это та самая, что водила его гулять, потом еще о ней будет разговор. И действительно, в детстве - он пишет в своей автобиографии - ему почему-то без всяких оснований казалось, что он - не настоящий сын своих родителей. Но вместе с тем, в стихах есть и легенда, т.е. подстановка, потому что Пастернак не начинал жить стихом. Он начинал жить живописью и музыкой. И о том, почему так получилось, мы поговорим в автобусе.
     Чтобы понять, что формировало Пастернака как поэта, надо остановиться на его истоках, то есть, на родителях. Надо сказать, что отец поэта, Леонид Осипович, играл огромную роль в его судьбе. Он был для Пастернака всю жизнь примером, и вы в этом убедитесь. Мы с вами зайдем в мемориальную комнату на даче, где он жил. Там вы увидите, что все наполнено рисунками его отца.
     Отец Б.Л.Пастернака родился в бедной семье в Одессе в 1862 году. Его отец, дед поэта, был содержателем постоялого двора. Семья была большая, естественно, очень нуждались, и отец жил мечтой многих бедных людей того времени - чтобы по крайней мере в люди выбился сын. А путь для этого тогда для евреев был один - получить высшее образование, выбиться из скученности. Дело в том, что в России была тогда черта оседлости, за пределы которой нельзя было селиться. И право на свободное поселение в России давало либо высшее образование, либо звание купца не ниже второй гильдии. Но поскольку дед Пастернака не мог рассчитывать разбогатеть в достаточной степени, он отдал сына в Одесскую Ришельевскую гимназию, самую известную, и из последних сил бился, чтобы сын стал, естественно, врачом: были две самые распространенные профессии с высшим образованием - врач и юрист, которые могли дать и деньги и прочее.
     А у мальчика очень рано обнаружились большие способности к рисованию, которые обычно доставляют людям неприятности: рисующие ребята подмечают смешные стороны, их прототипам это не нравится. Но Л.О.Пастернак был не просто удивительно доброжелательным, а чуть ли не евангельским человеком, в том смысле, что никогда с ним не было связано ни одного насмешливого движения. И ему все очень дружно помогали. Ему наняли, например, учителей - естественно, его отец не мог на это тратиться. И уже в школе он стал известен. Говорили о том, что он должен заниматься живописью, нельзя зарывать такой талант в землю, но молодой человек обладал огромнейшей ответственностью, чувствительностью, щепетильностью. Он совершенно не представлял себе, что если отец связывает с ним такие пожелания, то можно их нарушить. А отец, естественно, считал - ну что такое маляр (потому что для него живописец как профессия значило маляр; все остальное витало совсем в других сферах). И хотя он очень любил сына, он считал, что надо получать другую профессию.
     Поэтому молодой человек, кончив гимназию, поехал в Москву и поступил в Московский университет на медицинский факультет. Это было в 1881 году. Однако живопись его притягивала, он уже хорошо рисовал, зарабатывал деньги частными уроками рисования, успел себя зарекомендовать, и он тем же летом при первой возможности поехал в Германию, в Мюнхен. И там выяснил, что местное училище живописи - не знаю точно как оно называлось, но весьма квалифицированное - может давать образование, и при этом не обязательно, чтобы человек все время находился в Мюнхене (но все-таки желательно, чтобы находился). Он внес вступительные деньги - за свой счет, за счет уроков - вернулся в Москву и так год промотался. То есть, в основном он жил в Москве, но на какие-то вакационные периоды приезжал в училище живописи. Однако Леонид Осипович почувствовал, что это очень трудно, и тогда он на следующий год приехал в Одессу и там поступил на юридический факультет. Этот факультет имел то замечательное свойство, что туда можно было вообще не ходить. Достаточно было два раза в год сдавать экзамены. Это устраивало Леонида Осиповича гораздо больше, тем более, что приезжая в Одессу, он мог не отрываться от семьи своих родителей.
     И так он учился в Мюнхене (с конца 1881 по 1885 годы) и одновременно на юридическом факультете, который к 1885 году благополучно закончил. В это время он считал, что выполнил волю отца и, не собираясь ее нарушать и в дальнейшем, вместе с тем надеялся, что поскольку у него есть диплом, отец даст ему время попробовать себя в живописи и что-то из этого выйдет. Такая повышенная ответственность и щепетильность - внутренняя необходимость выполнить просьбу отца, которому Леонид Осипович был очень предан, присутствовала также и у его сына, поэтому я и задержался на этом моменте.
     Однако тут в жизнь Л.О.Пастернака вмешалась судьба. В свой приезд в Одессу в 1885 году он познакомился со сравнительно молодой девушкой. Это была Розалия Исидоровна Кауфман, в 1885 году ей было 16 лет (она родилась в 1869 году), но к этому времени она уже была известным человеком (таких рано созревших детей мы называем вундеркиндами). В 9 лет она уже дирижировала оркестром, она, в частности, занималась фортепиано с Рубинштейном, а в свои 16 лет уже была профессором Одесской консерватории. Пусть это вас не удивляет, тогда для этого не требовалось никаких особых формальностей, а просто умение преподавать и какая-то внутренняя сила. Все это у нее было.
     Так скрестились судьбы двух людей, и они, по-видимому полюбили друг друга. И Леонид Осипович встал перед дилеммой, которую разрешил свойственным для него образом. Он как бы считал: какое я имею право отрывать молодую талантливую девушку от ее судьбы - потому что замужество тогда означало конец профессиональной деятельности. Рождались дети, а хозяйство лежало полностью на женщине. Поэтому молодой человек считал, что он не может жениться, потому что сам хочет заниматься живописью и неизвестно, сможет ли обеспечить семье жизнь, ну и т.д. Она проявила себя тоже удивительно тактично, она ни на чем решительно не настаивала и вместе с тем давала понять, что готова принять любое решение и не торопит. Это, по-видимому было самым правильным, потому что вскоре Леонид Осипович должен был служить в армии.
     После окончания высшего образования Л.О.Пастернак провел год в армии. Там он написал картину "Вести с родины" на такой понятный, даже душещипательный сюжет, и она имела большой успех. "Вести с родины" заметил Третьяков (тот самый, что основал Третьяковскую галерею) и купил ее, и она имела успех. Это как-то подтолкнуло Леонида Осиповича, тем более, что он уже получал в Москве лестные предложения. Он решил, что определяет свою судьбу. И вот в 1888 году он переехал в Москву, женился на Розалии Исидоровне и стал заниматься рисованием.
     Я не являюсь большим специалистом по живописи, но лично для меня есть что-то трогательное в живописи отца Пастернака, потому что я ощущаю какие-то глубинные связи со стихами его сына. Вместе с тем, Л.О.Пастернак был академиком, и он несомненно достойный художник. Что способствовало его успеху - это, во-первых, верность натуре и вместе с тем, мягкость характера, что ли; он в чем-то был одним из импрессионистов. Его манера одновременно и реалистическая и импрессионистская. У него не было ничего вызывающего, что было у французских импрессионистов, и с моей точки зрения он был довольно близок к Левитану, но менее определенен и как бы мягче. Левитан для меня всегда очень грустен, а Пастернак всегда ищет добро и умеет его находить, он всегда ощущает гармонию жизни. И это ощущение гармонии, вероятно, передалось его сыну - всю жизнь он тоже искал гармонию и ее добивался, только уже более дорогой ценой.
     Л.О.Пастернак открыл собственное рисовальное училище, иллюстрировал Лермонтова. Когда в витринах магазина он выставлял свои рисунки, их покупали. Он рисовал также на танцевальных вечерах городского головы, в общем, развил кипучую энергию и довольно быстро получил известность. Во всяком случае, уже в 1893 году он получил официальное приглашение стать профессором Высшего училища живописи, ваяния и зодчества, и это, конечно, давало ему возможность твердо встать на ноги, хотя к этому времени у него уже было двое детей.
     Розалия Исидоровна, естественно, концертировать бросила, но музыку она не забывала. Она очень любила музыку и подрабатывала, т.е. давала частные уроки фортепиано на дому. И таким образом, все детские годы Пастернака прошли в атмосфере рисунков его отца и музыки его матери. Именно это его формировало. Именно это объясняет, почему он сравнительно поздно и только после драматических коллизий стал писать стихи. Но об этом мы поговорим после, а сейчас мы поедем к бывшему училищу живописи, ваяния и зодчества, в котором Борис Леонидович жил с 1894 по 1911 годы. И поскольку я сейчас оставляю разговор о среде, его формировавшей, то чтобы дальше к этому не возвращаться, хочу сказать кое-что о дальнейшей судьбе его родителей, поскольку он жил в семье достаточно долго и все это существенно.
     Итак, семья. 1893 - Александр Леонидович, в будущем архитектор. 1900 - Жозефина Леонидовна. 1902 - Лидия Леонидовна. Так они единой большой семьей - 6 человек - жили до революции и даже до 1921 года. Однако 1921 год принес большие перемены. Как вы знаете, тогда жить было трудно и очень многие представители интеллигенции уезжали за границу, и это даже в каком-то смысле поощрялось (например, Ленин советовал Горькому уехать за границу). Кроме того, Розалия Исидоровна была нездорова; хотя она и была моложе Леонида Осиповича, у нее тогда уже наметилась болезнь сердца. Было решено ехать за границу, и семья распалась. Отец, мать и две дочери уехали в Германию (естественно, в Германию, потому что Л.О.Пастернак там учился, у него было много связей), а двое сыновей остались в отцовской квартире.
     Однако я хочу подчеркнуть, что Леонид Осипович не стал эмигрантом в собственном смысле слова, потому что эмигрантами обычно называют людей, порвавших связи с родиной. Он же сохранил свое советское подданство если не до конца жизни, то во всяком случае до глубокой старости - я точно не знаю. В дальнейшем это сыграло определенную роль в его жизни. В 1933 году, когда пришел к власти фашизм, естественно, в Германии ему стало не по себе - жить в таких условиях ему казалось диким, это был человек, созданный высокой гуманной культурой. Он не был религиозным, но вместе с тем, он ценил все человеческие ценности и видеть пожары книг для него, естественно, было невыносимо, не говоря уже о прочем.
     Леонид Осипович поднял разговор о том, чтобы вернуться в Советский Союз. Переговоры продолжались довольно долго, но к сожалению, они не увенчались успехом, потому что он ставил одно условие, которое ему казалось простым, а фактически выяснилось, что оно не такое простое. Он хотел, чтобы по возвращении на родину была обязательно осуществлена на постоянной основе экспозиция его картин, отражающая его творческий путь. Вот вопрос с помещением для экспозиции и оказался той проблемой, из-за которой он так в конце концов и не вернулся. То есть, он бы ждал, он не спешил, но спешила история. В 1935 году вышли достаточно отвратительные Нюрнбергские законы, после чего жить стало особенно нетерпимо. А тут еще вмешалась судьба.
     Младшая дочь Лидия вышла замуж в Англию, переехала туда и оттуда всячески звала родителей. Вопрос был решен, они уехали в Англию, там действительно была устроена выставка, но тоже, к сожалению, не на постоянной основе. Того, что Леонид Осипович так хотел, он не добился. И еще пришлось продать довольно много картин, чтобы устроить ту выставку, которая была. Так или иначе, болезнь сердца у Розалии Исидоровны усилилась, в 1939 году она умерла. Леонид Осипович еще дожил до самого конца войны, до победы. Он жил в каком-то смысле вместе с родиной, он неизменно радовался тому, что происходило с нашей страной, и умер он после победы, летом 1945 года.
     Сейчас мы поедем к Высшему училищу живописи, ваяния и зодчества и займемся уже формированием самого поэта - первым, но очень важным. Мы дойдем уже до того, как Пастернак начал писать стихи.
    
     2/
    
    
[Здание Училища живописи, ваяния и зодчества, ул. Мясницкая, д.21]


     Я прошу заметить те дома, потому что на их месте в 1893 году был парк и были флигеля, и в одном из этих флигелей было жилье и мастерская Леонида Осиповича. Однако развитие нашего ХХ века привело к тому, что все это оказалось неэкономным, район был очень кипучий, денег как всегда не хватало, и решили сломать все эти флигеля и построили вместо них доходные дома. А семье Пастернака дали жилье и мастерские уже в самом помещении училища - и вот здесь они жили с 1901 по 1911 годы.
     У Пастернака остались воспоминания, связанные с 1894 годом - видимо, он был для него чем-то знаменательным, и я прочитаю вам то, что он написал. Это, по-моему, дает картину и Москвы.

     Квартира помещалась во флигеле внутри двора, вне главного здания.
     Главное здание, старинное и красивое, было во многих отношениях замечательно. Пожар двенадцатого года пощадил его. Веком раньше, при Екатерине, дом давал тайное убежище масонской ложе. Боковое закругление на углу Мясницкой и Юшкова переулка заключало полукруглый балкон с колоннами. Вместительная площадка балкона нишею входила в стену и сообщалось с актовым залом Училища. С балкона было видно насквозь продолжение Мясницкой, убегавшей вдаль к вокзалам.
     С этого балкона население дома наблюдало в 1894 году церемониал перенесения праха императора Александра третьего, а затем, спустя два года, отдельные сцены коронационных торжеств при воцарении Николая Второго.
     Стояли учащиеся, преподаватели. Мать держала меня на руках в толпе у перил балкона. Под ногами у нее расступалась пропасть. На дне пропасти посыпанная песком пустая улица замирала в ожидании. Суетились военные, отдавая во всеуслышание громкие приказания, не достигавшие, однако, слуха зрителей наверху, на балконе, точно тишина затаившего дыхание городского люда, оттесненного шпалерами солдат с мостовой к краям тротуаров, поглощала звуки без остатка, как песок воду. Зазвонили уныло, протяжно. Издалека катящаяся и дальше прокатывающаяся волна колыхнулась морем рук к головам. Москва снимала шапки, крестилась. Под отовсюду поднявшийся погребальный перезвон показалась голова нескончаемого шествия, войска, духовенство, лошади в черных попонах с султанами, немыслимой пышности катафалк, герольды в невиданых костюмах иного века. И процессия шла и шла, и фасады домов были затянуты целыми полосами крепа и обиты черным, и потупленно висели траурные флаги. ("Люди и положения")
    


    
Сейчас мы поговорим о детских годах. Как ни странно, видимо, что-то проснулось у поэта в очень ранние годы. Есть вот это воспоминание 1894 года и еще одно - того же года. Отец Пастернака, как вы вероятно знаете, иллюстрировал "Воскресение" Льва Толстого. Эта работа происходила как раз в 1893-94 году. Толстому нравились рисунки Леонида Осиповича, он и привлек его к иллюстрированию своего романа. Они часто встречались, а Толстой, как вы вероятно тоже знаете, очень любил музыку. Вместе с тем, в 1894 году Толстой был очень знаменит, и ему страшно претила известность среди толпы, поэтому он не хотел появляться на публике и не мог посещать концертов. Как-то об этом зашел разговор, и Леонид Осипович предложил устроить концерт у них на дому. В 1894 году было исполнено трио Чайковского "На смерть великого артиста". Партию фортепиано исполняла Розалия Исидоровна, двух других я не знаю - и был Толстой.
     Это было во флигеле и, видимо, ребенок что-то ощущал и, хотя его уложили спать вовремя, и гости собрались позднее, он не мог спать. Он вызвал к себе все ту же самую няньку, которая его прогуливала, и буквально заставил пронести себя через всю залу, чтобы понять, что же такое - важное и значительное - происходит в этом доме. Вот что он сам об этом написал.
    
     ...Я увидел гостиную. Она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин. С кольцами дыма сливались седины двух или трех стариков. Одного я потом хорошо знал и часто видел. Это был художник Н.Н.Ге. Образ другого, как у большинства, прошел через всю мою жизнь, в особенности потому, что мой отец иллюстрировал его, ездил к нему, почитал его и что его духом был проникнут весь наш дом. ("Люди и положения")


     Тут опять четкая легенда. В автобиографии Пастернак пишет, что он знал хорошо художника Н.Н.Ге. (Кстати все цитаты, которые я привожу, взяты из второй автобиографии Бориса Пастернака - "Люди и положения". Она появилась в журнале "Новый мир" за 1967год. Так что знакомьтесь, это очень примечательная вещь.) На самом деле Пастернак не мог его знать и даже видеть на этом вечере, поскольку Ге умер летом 1894 года.
     Все это точно датируется - и концерт (в летописи Толстого), и смерть Ге - это абсолютно достоверный факт. Мне очень интересно с вами вместе подумать, почему же Пастернак считал, что он хорошо помнит художника Ге, которого он фактически вряд ли мог помнить, а в тумане был образ Толстого, которого он потом, может быть, имел возможность хорошо видеть? Возможно, из-за того самого суеверия, о котором сейчас надо поговорить подробнее, потому что это момент чрезвычайно знаменательный.
     Давайте подумаем, как Пастернак жил. С одной стороны - необыкновенно высокая культура. Родители - абсолютно духовные люди, живопись, музыка, выдающиеся гости и какая-то приподнятая жизнь. А с другой стороны - никакой богемы, непрерывный труд. Никакого высокомерия решительно ни перед кем. Жена все время работает, дает уроки, отец тоже - т.е. полная самоотверженности жизнь. И где же место мальчика в этой жизни? Что у него есть, для того, чтобы оправдать то высокое, которое вокруг него? А он вроде бы ничего в себе не чувствует, и видимо это его уже очень рано задевало. Он как бы ни в коем случае не желал искусственно приближаться ни к чему великому. Он отстранялся от всего, что казалось позой и чем-то нарочитым. Вот смотрите, что он написал в своей автобиографии:
    
     В настоящей жизни, полагал я, все должно быть чудом, предназначением свыше, ничего умышленного, намеренного, никакого своеволия ("Люди и положения")
   
 

     То, что рождается, должно рождаться само - без того, чтобы за ним гнаться, суетиться, хватать - ничего этого быть не должно, это абсолютно исключается. А вот что представляет собой он сам и чего он заслуживает - это смущало Пастернака. И мысли, что он, может быть, не сын своих родителей, с этим связаны: у них это есть, а у меня нет - может быть, я - чужой ребенок? Это я фантазирую, это я нигде не читал, но мне так представляется в общем контексте того, о чем я говорил. По этой же причине он не мог принять того, что видел Толстого, потому что - вроде бы - за что это ему? Такая повышенная щепетильность заставляла Пастернака все время сомневаться и отказываться, искать какого-то - ну, предзнаменования, что ли.
     Вот так складывалась эта жизнь, и Пастернак начал с того, что рисовал. Детские рисунки есть с семи-восьми лет, я их видел, но, понимаете, у него, по-видимому с рисованием ничего не вышло. Я опять-таки не специалист, но мне в его рисунках ничего необыкновенного не показалось. Ну, рисует мальчик. Отец его художник, конечно, он умеет рисовать. И в 12-13 лет Пастернак прекратил рисовать, но вероятно это оставило какой-то след в его душе.
     А вот дальше, наверное, была музыка - второй пример, который был перед ним - и тут как раз произошло такое стечение обстоятельств, что как бы все произошло само собой - ничего нарочитого. Что же это было? Пастернаки всей семьей отдыхали у бабушки - у матери Леонида Осиповича - в Одессе. А в 1902 году бабушка умерла и пришлось искать место под Москвой. Первый год сняли в Оболенском, около Малоярославца. Причем по чистому совпадению - ничего нарочитого, ничего умышленного - соседом по даче оказался Скрябин. Скрябин нашел много общего и с Леонидом Осиповичем и, конечно, с Розалией Исидоровной, которая была тонким музыкантом. Завязалось знакомство. Причем в этот же год с самим Борисом Леонидовичем случилось несчастье, которое подчеркнуло его отъединенность от общей судьбы. Дело в том, что он катался на лошадях, лошадь понесла, он свалился и очень сильно сломал себе ногу. Он два или три месяца лежал в гипсе, был совершенно беспомощен, а когда выздоровел, оказалось, что нога срослась неправильно, и он уже не подлежал мобилизации. Это тоже было для него каким-то несомненным поводом для ущемления. И вот тут произошло знакомство со Скрябиным. Оно потрясло мальчика и в каком-то смысле он стал считать, что с рисунками не получилось и что судьбу его будет определять музыка.
     Добавлю о дачной жизни Пастернаков. Год под Малоярославцем - скрябинский - был единственным. Потом они больше жили в Молодях - ныне это платформа Молодежная по Курской дороге, там есть барский особняк, он там виден даже с платформы. И они довольно регулярно туда ездили вплоть до 1912-13 года, и когда Пастернак писал свою книгу "Близнец в тучах", он там непрерывно находился. Его первая книга стихов написана именно там.
     Теперь я прочитаю словами самого поэта, как все дальше разворачивалось после того, как Скрябин вернулся из-за границы (он уехал вскоре после знакомства). Сейчас я цитирую первую автобиографию Пастернака - это книга "Охранная грамота", изданная в 1931 году.
    
     Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней - Скрябина. Музыкально лепетать я стал незадолго до первого с ним знакомства. К его возвращенью я был учеником одного ныне здравствующего композитора. Мне оставалось еще только пройти оркестровку... жизни вне музыки я себе не представлял. Но у меня не было абсолютного слуха. Так называется способность узнавать высоту любой произвольно взятой ноты. Отсутствие качества, ни в какой связи с общею музыкальностью не стоящего, но которым в полной мере обладала моя мать, не давало мне покоя. Если бы музыка была мне поприщем, как казалось со стороны, я бы этим абсолютным слухом не интересовался. Я знал, что его нет у выдающихся современных композиторов, и, как думают, может быть, и Вагнер, и Чайковский были его лишены. Но музыка была для меня культом, то есть той разрушительной точкой, в которой собиралось все, что было самого суеверного и самоотреченного во мне... У меня было несколько серьезных работ. Теперь их предстояло показать моему кумиру... Первую вещь я играл еще с волнением, вторую - почти справясь с ним, третью - поддавшись напору нового и непредвиденного. Случайно взгляд мой упал на слушавшего. Следуя постепенности исполнения, он сперва поднял голову, потом - брови, наконец, весь расцветши, поднялся и сам, и, сопровождая изменения мелодии неуловимыми изменениями улыбки, поплыл ко мне по ее ритмической перспективе... Я поспешил кончить. Он сразу пустился уверять меня, что о музыкальных способностях говорить нелепо, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать свое слово. В ссылках на промелькнувшие эпизоды он подсел к роялю, чтобы повторить один, наиболее его привлекший. Оборот был сложен, я не ждал, чтобы он воспроизвел его в точности, но произошла другая неожиданность, он повторил его не в той тональности, и недостаток, так меня мучивший все эти годы, брызнул из-под его рук, как его собственный. ...Я вздрогнул и задумал надвое. Если на признанье он возразит мне: "Боря, но ведь этого нет и у меня", тогда - хорошо, тогда значит не я навязываюсь музыке, а она сама суждена мне. Если же в ответ зайдет речь о Вагнере и Чайковском, о настройщиках и так далее, - но я уже приступал к тревожному предмету, и, перебитый на полуслове, уже глотал в ответ: "Абсолютный слух? После всего, что я сказал вам? А Вагнер? А Чайковский? А сотни настройщиков, которые наделены им?..." ("Охранная грамота")
    
     Итак, Пастернак почувствовал, что это не для него, что если отсутствие абсолютного слуха так задевает человека, что вот так, один на один, он не может об этом сказать сам, значит - нет! Все должно быть полностью естественно, и для него уже не может быть жизни в музыке, раз есть какой-то внутренний изъян и его надо скрывать.
     Не надо думать, что Пастернак сразу бросил музыку, он еще, разумеется, играл и, вероятно, не один год, но профессионально он больше никогда уже не занимался, никаких сочинений музыкальных от него не осталось. Между прочим, он прошел полный курс композиции у Глиэра, так что отдал этому пять лет, но тем не менее, совершенно бестрепетно все перечеркнул и искал опять-таки пути, ему сужденного - без каких-либо внутренних сомнений.
     Этим путем оказалась поэзия, но Пастернак долго это скрывал и сперва считал, что определяется как философ. Что будет доцентом или доктором наук... Тоже сделает свое дело. Как раз в 1908 году - решающем в сущности для него - он кончил гимназию и поступил в Московский университет, на филологический факультет, кончил его по историко-философскому отделению, занимался весьма успешно. Но вероятно - я говорю вероятно, потому что точно этого никто не знает - одновременно Пастернак начал писать свои первые стихи. Он до того уже, видимо, был уязвлен случившимся, что эти первые стихи никому никогда не показывал, по-видимому он их все уничтожал. Вернее только одному человеку он их доверял читать. Этот человек - Сергей Дурылин - ввел его в такой литературно-музыкально-рисовально-философский кружок. Кружок назывался "Сердарда" и Пастернак был его участником.
     В "Сердарде" была очень свободная программа - просто молодые люди, затронутые единым духом времени, собирались и делали каждый что может. У Пастернака на этом собрании была своя роль, она была связана с музыкой, потому что в ней он специализировался, а стихи свои он таил от всех, кроме одного человека. Вот что он делал на этих собраниях. Кто-то приходит - Пастернак тут же садится за фортепьяно и создает музыкальный импровизационный образ этого человека.
     Потом этот человек, допустим, читает или рисует или показывает рисунок - что бы он ни делал, Пастернак в заключение такой небольшой музыкальной импровизацией характеризует то, что он делает. То есть, он как бы сам ничего не делал, а комментировал других.
     Повторю, никаких из стихов того времени не осталось, а между тем занятие стихами было указано - в смысле предопределено - свыше. Тут как раз не было ничего нарочитого, все происходило как бы случайно, и я вам сейчас расскажу, что именно и как это все завязалось - и почему Пастернак связывал свое творчество с поэтом Рильке.
     Прежде всего немного о Райнере Мария Рильке. Сейчас признано, что это крупнейший немецкий поэт ХХ века - он родился в 1875, умер в 1926 году. Но проще всего сказать, что это был первый немецкий поэт-модернист. Во Франции все это было несколько раньше, еще Бодлер был их предшественником. А Рильке был в Германии первым, поэтому он был малопонятен и при жизни мало признан - большое признание пришло к нему уже после смерти, как это часто бывает. Это был человек больших духовных исканий. В своих исканиях он столкнулся с женщиной русского происхождения.
     Эта женщина - Лу Андреас Саломе - родилась в России в 1861 году, фамилия у нее была нерусская, потому что у нее отец был французским генералом на русской службе. Она вышла замуж за профессора Андреаса, специалиста, кажется, по восточной культуре - отсюда ее вторая фамилия. Но она была свободная самоопределяющаяся женщина, она встречалась с кем хотела и жила, как это часто было в то время, жизнью, независимой от своего мужа. Когда судьба столкнула ее с Рильке, то она им очень заинтересовалась, а он увлекся ею, и некоторое время они существовали вместе. Как раз во время их совместного существования она увлекла его Россией, религиозными исканиями, Толстым. И Рильке решил обязательно посетить Россию и встретиться с Толстым. Чтобы поехать не просто так, он искал рекомендации. У них оказались общие знакомые в Мюнхене (он тоже жил в Баварии, Рильке) - с людьми, знавшими Леонида Осиповича. Рильке получил эти рекомендации, был очень хорошо принят Леонидом Осиповичем, тепло подружился, у них даже завязалась переписка - и благодаря ему попал к Толстому. На следующий год Рильке уже встречался с Толстым самостоятельно, приехал независимо, Пастернаки даже не знали об этом.
     И вот произошла случайная встреча. Семья Пастернаков в 1900 году в полном составе едет в Одессу - и в том же поезде едет Рильке со своей Лу Саломе, чтобы встретиться с Толстым. Выходят на перроне и неожиданно встречаются. Мальчик 10 лет, Боря, чувствует что-то необыкновенное - и по тому, как все держатся, и по тому, как оживлен отец, и потому, что происходят какие-то хлопоты - поезд не останавливается там, где нужно сходить (на Козловой Засеке), идут договариваться, надо поезд останавливать. Короче, все происходит не очень долго, но очень напряженно, он видит, что отец этим захвачен - и люди исчезают.
     А следующий акт продолжился через несколько лет. Я полагаю, что как раз около того времени, когда Пастернак так сильно сомневался в своей музыке. Он даты не указывает, я это сам отношу году к шестому, к седьмому. Мать просто попросила его разобраться в книгах, привести все в порядок (это часто бывает, когда набирается много ненужного хлама). И вдруг из какого-то угла на книжных полках посыпался ворох книг. Разбираясь в них, Пастернак неожиданно, совершенно случайно натолкнулся на несколько стихотворных сборников. Это были сборники Рильке, которые тот посылал его отцу, поскольку у них были хорошие отношения. Он взял их читать, и они произвели на него огромное впечатление. Пастернак искал соответствия тому, что есть в его душе, он был склонен приписывать все случайному совпадению, предназначению свыше и т.п. - и вот оправдание, примиряющее его с писанием стихов, состоялось. Пастернак считал (сам он об этом писал, правда, много лет спустя), что всему он обязан Рильке. И все, что он сделал в поэзии, это переложил идеи Рильке на русский язык. То есть, своего вклада в поэзию у него как бы нет.
     Не то чтобы Пастернак передавал идеи, мироощущение Рильке - но какую-то поэтическую структуру, подход к поэзии. То, что можно назвать голос поэта - дух его поэзии. Понимаете, если вы читаете стихи и если вы любите стихи, то вы сразу можете сказать: это стихи Пушкина. Или даже сказать: это стихи Апухтина. Есть конечно масса неопределенных стихов, но есть такие поэтические индивидуальности, о которых не задумываясь можно сказать, что это - такой-то. Так вот, это ощущение голоса, как Пастернак считал, он усвоил от Рильке. И таким образом, просто передал читателям голос Рильке, перевоплощенный в русский язык. Я позволю себе с этим не согласиться, потому что на мой взгляд вклад в поэзию Пастернака достаточно уникален.
     Я должен сказать, что слава богу знаю немецкий язык, потому что иначе вообще бы не осмеливался ничего говорить, поскольку все это очень индивидуально связано со структурой языка. Я не заметил у Рильке основного, чем для меня значима и специфична поэзия Пастернака. Но есть и общее - тоже в общем-то существенное. Для меня - это особое слияние музыки речи с ее смыслом и свобода выражений. Чтобы не говорить самому особенно много, я сейчас прочту, что об этом пишет сам Пастернак.
    
     ...всегда считал, что музыка слова - явление совсем не акустическое и состоит не в благозвучии гласных и согласных, отдельно взятых, а в соотношении значения речи и ее звучания. ("Люди и положения")
    

     В общем то, что мы хорошо знаем - не украшение речи звуком - скажем, как у Пушкина "шипенье, пенье, стук бокалов и пунша пламень голубой" - а большее их слияние, как бы совместное течение смысла и звука. Это действительно есть у Рильке, но это, конечно, было уже и во всей русской поэзии того времени.
    
     Русские модернисты - это нехорошее слово, его ругают, но я не знаю, как иначе сказать - в общем, в поэзии ХХ века произошла революция. Она началась с Блока, потом был Мандельштам, Цветаева, Ахматова - все это полностью перевернуло литературу. Если не искать подробностей в каждом, то собственно этот переворот был переходом от описания, отделенного от поэта, к передаче состояния, которое есть в данное время у поэта, и к акцентированию того, что сам поэт непосредственно чувствует. При этом, конечно, многое становилось менее понятным, потому что есть много оттенков, связанных с личностью поэта, возможно даже лишенных смысла вне того, как течет во времени переживание данного человека. Но зато фактически это было приближение к большей правде и большей простоте, потому что в каком-то смысле проще говорить о том, что действительно для тебя существенно и о том, что в тебе на самом деле есть, чем отыскивать этому соответствие в том, что уже говорилось, к чему все привыкли.
     Все это тоже в высшей степени было у Рильке - какая-то свобода, естественность выражения, из-за которой как раз и было трудно его понимать, потому что все искали соответствия с тем, как писали другие поэты и писатели, но так или иначе, это было. А суть того, что делал Пастернак все же достаточно специфична, и если вам интересно, могу на ней остановиться.
    
     Сперва я прочту самого Пастернака.


     Наставленное на действительность, смещаемую чувством, искусство есть запись этого смещения. Оно его списывает с натуры. Как же смещается натура? Подробности выигрывают в яркости, проигрывая в самостоятельности значенья. Каждую можно заменить другою. Любая драгоценна. Любая на выбор годится в свидетельства состоянья, которым охвачена вся переместившаяся действительность. ("Охранная грамота")

Что значит "переместившаяся действительность"? Почему, собственно, любая подробность годится? Почему, если в сущности, наоборот, надо выбирать то, что главное? Чтобы уяснить это, я прибегну к сравнению, которое фактически перелагает то, что говорит поэт.
     Когда вы движетесь в поезде, у вас есть два возможных подхода. Вы можете знать то, что вы на самом деле едете и двигаетесь вместе с вашим вагоном, а вся действительность вокруг неподвижна. Таким образом, вы как бы приближаетесь к объективности, но вы лишаетесь правды, потому что тогда вы будете описывать совсем не то, что вы видите на самом деле. А на самом деле вы видите, что все смещается. Вы видите, что мгновенно мимо вас проносятся станционные здания, столбы верстовые, вы даже их разглядеть не успеваете. Немножко помедленнее движется второй план. Один фон смещается по отношению к другому. А далекие дали - они совсем почти не смещаются. Вы видите, что вся действительность смещается друг относительно друга. В данном случае это создано механическим движением. Но ведь такие же точно смещения создаются любым сильным чувством - вы тоже видите смещающуюся действительность, потому что вы ее видите не так, как видят другие вокруг - и вот в этом суть Пастернака и того, что он потом всю жизнь делал.
     Пастернак хотел как раз передавать точно и правдиво то, что он в данную минуту чувствует, и как из-за его чувства смещается действительность. Потому что если вы верите поэту, то вы сразу достигаете большего. Во-первых, вы знаете правду состояний, то есть, то, что было на самом деле. Во-вторых, вы чувствуете действительность и, в-третьих, вы чувствуете самого поэта. Это смещение и есть то, что делал Пастернак - то, что сперва воспринималось с большим трудом, а сейчас стало уже достаточно привычным. (Кино дает нам очень часто такие экспозиции, перемещения, иногда показывает смещенную действительность - так, как ее видит человек.) Это как раз структура того, что делал Пастернак, она осталась в нем на всю жизнь, хотя и существенно видоизменялась. И чтобы покончить с этим и перейти к чему-то более наглядному, я прочту сейчас стихи, но не в той редакции, в которой они были опубликованы впервые, а в том законченном виде, в каком поэт их дал, перерабатывая все свои ранние вещи, в однотомнике своих стихов.
    

 
	    Февраль. Достать чернил и плакать!
        Писать о феврале навзрыд,
        Пока грохочущая слякоть
        Весною черною горит.

        Достать пролетку. За шесть гривен,
        Чрез благовест, чрез клик колес,
        Перенестись туда, где ливень
        Еще шумней чернил и слез.

        Где, как обугленные груши,
        С деревьев тысячи грачей
        Сорвутся в лужи и обрушат
        Сухую грусть на дно очей.

        Под ней проталины чернеют,
        И ветер криками изрыт,
        И чем случайней, тем вернее
        Слагаются стихи навзрыд.

     Конечно, чернила и слезы не шумят, но шум в душе поэта. И он его переводит вовне, и вы сразу чувствуете и то, и другое. И что значит "Чем случайней, тем вернее"? Да вот что сейчас мелькнуло - и я запечатлел, и это вот так - и потому вернее, потому что я потом специально ничего не придумал - и если я это выразил, то это и есть правда и меня, и всего этого виденного.
     Поскольку я дошел до начала становления стихов Пастернака, а пока он их еще скрывает, пока он еще занимается философией, то нам надо на этом пока остановиться. Мы с вами прервем на некоторое время и хронологию, и хрестоматийную биографию и перенесемся в 1946 год и вы узнаете почему; а непосредственно почему - потому что нам туда ближе ехать. Но с другой стороны, неплохо и оторваться от того, что я говорил сейчас.
    
     3/
    
    
[Угол Кривоколенного и Телеграфного переулков]

     Это очень небольшая остановка и небольшая остановка в жизни поэта. Здесь семья Пастернака жила в конце 1905 - начале 1906 года. Как вы знаете, в Москве в декабре 1905 года происходило вооруженное восстание. Оно было разгромлено казаками, войсками, причем участники восстания скрывались, прятались по Москве, их, естественно, вылавливали. Либеральные элементы общества давали им приют. Здесь неподалеку, в Машковом переулке, была гимназия Фидлеров. Там укрывалось несколько дружинников после восстания на Пресне. Их кто-то выдал, когда их стали арестовывать, они сопротивлялись, стреляли. Тогда пришла рота казаков и просто расстреляла из пушек всю гимназию - погибло много простых людей. Такой эпизод очень многих напугал, тем более, что Высшее училище живописи тоже отличалось либеральной славой. К этому времени маленькая Лидия болела скарлатиной, уехать семья Пастернаков никуда не могла, и они попросили знакомого - был такой инженер Бари, который жил в этом двухэтажном флигеле - укрыть их. Дочь инженера, тоже Лидия - Вознесенская - жива до сих пор, она все хорошо помнит. Она рассказывает, что тогда, в 1906 году Борис Пастернак целые дни сидел и играл на фортепиано. То есть, тогда его увлечение музыкой было еще полностью в силе.
     Через некоторое время, когда стало спокойней, семья могла уже вернуться, но тогда встал другой вопрос: занятия в училище не возобновились, весеннего семестра не было. Леонид Осипович воспользовался своими немецкими связями и приглашениями и почти на целый год поехал в Берлин. Там он написал широко известный портрет Горького и Андреевой, преподавал живопись. Короче говоря, Пастернак тоже провел около года в Берлине. Он, кстати, очень хорошо знал немецкий язык, и английский, и французский - эти три языка он знал вполне свободно.
    
     4/
    
    
[Адрес не установлен]

     На шестом этаже этого дома жила женщина, которую Пастернак видел почти каждый день, начиная с глубокой осени 1946 года, хотя никакого официального отношения к ней он не имел ни тогда, ни потом. Поэтому я и говорю, что несколько отступаю от фактов официальной биографии. Я не могу уклониться от этого разговора, потому что с этой женщиной, по-моему, несомненно связано значительное количество, если не вся лирика всех последних лет его жизни. Раньше я рассказывал несколько более подробно о ней и ее биографии, но однажды я здесь возил ее дочь, и она меня попросила как можно меньше, так сказать, вдаваться в конкретные подробности жизни, а просто называть героиней стихов поэта, что я, собственно, и делаю. Чтобы не сказать все же совсем ничего. Я считаю необходимым считаться с живыми людьми, правда сама эта героиня ничего не возражала против того, что я говорю, но у нее есть живая дочь и, полагаю, с ее чувствами тоже необходимо считаться.
     Эта женщина была литературным работником, работала в редакции "Нового мира". Она сама писала стихи, у нее двое детей. После того, как она познакомилась с Пастернаком, некоторые из ее переводов стали издаваться. Пастернак принимал участие в их редактировании. Она написала воспоминания о годах своей близости с Пастернаком, которые были изданы за рубежом. Маловероятно, чтобы кто-нибудь из вас читал их, но я все же должен предупредить, что, к сожалению, этим воспоминаниям нельзя доверять с точки зрения фактологии. Но я тем не менее ими дорожу - если она и не верна фактам, то на мой взгляд, она верна своему ощущению поэта, а это иногда не менее важно, чем документы и факты. Она, несомненно, страстная женщина и несомненно очень многое отдала. Я, когда думаю об истории литературы, всегда по этому случаю вспоминаю Панаеву (ее роль в жизни Некрасова больше, но не будем сравнивать): любопытно то, что в своих воспоминаниях она тоже многие факты искажает, как сказали бы мы, но фактически не искажает - она так видит их языком своего духа, видит свою страсть, передает, что чувствует человек - и это тоже заслуживает уважения, тоже важно.
     Сейчас я прочту вам два стихотворения, потому что стихи описывают гораздо больше, чем можно выразить словами, когда дело касается сути. Хочу вас предупредить, что первые стихи написаны еще даже до того, как эти отношения завязались - это почти несомненно. Есть женщины, которые уверяют, что эти стихи написаны им - так часто бывает, когда несколько женщин оспаривают внимание великого поэта. Но у меня нет сомнений, что это просто предвидение чего-то, что должно случиться. А люди творческие устроены так, что жизнь согласуется с ними, потому что иначе они просто жить не могут. Так вот, в 1946 году Пастернак переживал очень серьезный душевный перелом. На его причинах мы, естественно, остановимся позже, но этот перелом отразился и на том, что он искал чего-то другого в своей жизни - что-то должно было назреть, что-то должно было случиться - и вот он написал первое из этих стихотворений.
    
  
	    Не плачь, не морщь опухших губ,
        Не собирай их в складки.
        Разбередишь присохший струп
        Весенней лихорадки.

        Сними ладонь с моей груди,
        Мы провода под током.
        Друг к другу вновь, того гляди,
        Нас бросит ненароком.

        Пройдут года, ты вступишь в брак,
        Забудешь неустройства.
        Быть женщиной - великий шаг,
        Сводить с ума - геройство.

        А я пред чудом женских рук,
        Спины, и плеч, и шеи
        И так с привязанностью слуг
        Весь век благоговею.

        Но как ни сковывает ночь
        Меня кольцом тоскливым,
        Сильней на свете тяга прочь
        И манит страсть к разрывам.
А вот второе стихотворение - оно, по-моему, характеризует суть этих отношений. Причем надо вам сказать, что это все стихи из романа, который Пастернак начал как раз в 1946 году, они подчинены ситуации романа, то есть, я подчеркиваю, ситуации соответствуют фактически не тому, что было на самом деле. И вместе с тем, внутренне стихи, по-моему, передают суть отношений намного лучше, чем я мог бы вам сказать даже в длинной речи, и поэтому я сейчас вам прочту это стихотворение.
    
  
	    Мело, мело по всей земле
        Во все пределы.
        Свеча горела на столе,
        Свеча горела.

        Как летом роем мошкара
        Летит на пламя,
        Слетались хлопья со двора
        К оконной раме.

        Метель лепила на стекле
        Кружки и стрелы.
        Свеча горела на столе,
        Свеча горела.

        На озаренный потолок
        Ложились тени,
        Скрещенья рук, скрещенья ног,
        Судьбы скрещенья.

        И падали два башмачка
        Со стуком на пол.
        И воск слезами с ночника
        На платье капал.

        И все терялось в снежной мгле
        Седой и белой.
        Свеча горела на столе,
        Свеча горела.

        На свечку дуло из угла,
        И жар соблазна
        Вздымал, как ангел, два крыла
        Крестообразно.

        Мело весь месяц в феврале,
        И то и дело
        Свеча горела на столе,
        Свеча горела.

     Так вот, был этот дом и встречи в нем регулярные до осени 1949 года, когда героиня стихов была арестована. А сейчас мы поедем к месту постоянного жительства Пастернака.
    
     5/
    
    
[Тверской бульвар, 25]

     В этом доме Борис Леонидович уже со своей второй семьей - но об этом будет речь после - жил в 1933 - начале 1934 года, когда он переменил жену, то есть, женился во второй раз. Здесь он жил со второй женой, а сейчас мы поедем на ту квартиру, где он жил с первой женой и немножко со второй, но все эти перипетии вам будет легче понять, когда я расскажу связную их историю, сейчас просто ограничусь фактом, что он здесь временно жил, ожидая, когда будет построена кооперативная квартира, ну еще были некоторые обстоятельства, потом я о них вам скажу. Этот дом еще интересен, между прочим, тем, что это - так называемый дом Герцена, дом Федерации литераторов, которая была до создания Союза писателей. Он в частности описан в романе Булгакова под названием Дома Грибоедова - это дом Массолита. Вот все, что я хотел сказать об этом, чтобы вы не забыли, когда я буду говорить более подробно.
     Сейчас, кстати, мы едем по Гоголевскому бульвару и вскоре проедем мимо дома, который спроектировал Александр Леонидович, брат Бориса Леонидовича, архитектор. Поскольку это может быть многим интересно, то я скажу, что это дом №8, он такой зелененький, типичное здание 30-х годов, но я еще дополнительно на него укажу, задерживаться мы там не будем.
    
    

    
(продолжение следует)

    
    
   


    
         
___Реклама___