Enenstein
Михаил Эненштейн


НЕ МОЙ ПАРИЖ
Эссе



     По средневековой улочке с поэтическим названием Розье*, что в еврейском квартале Парижа, группа туристов из Германии с трудом протискивалась за гидом.
     К концу дня на тротуары и мостовые здесь выплескивается пёстрая, разноязыкая толпа. Люди, перебивая друг друга, одновременно говорят, спорят, смеются, прислушиваются к отчаянным сигналам едва ползущих автомобилей и к ценам, которые выкрикивают продавцы самой дешёвой еды - фалафель. В предвечерьи улицы квартала кажутся ущельями, в которых плещутся людские реки, образуя на перекрёстках круговерть различных костюмов, причёсок, головных уборов и нередко кип, чёрных широкополых шляп и завитых пейс. Кое – где вдоль тротуаров стоят небольшие группы бритоголовых парней в чёрных рубашках. Они обвешаны цепями и множеством металлических нашлёпок на брюках и куртках. Завидев людей в чёрных широкополых шляпах, бритоголовые начинают бесноваться. Пальцы сжимаются в кулаки, а глаза наливаются кровью. Поигрывая мускулами, они становятся похожими на хищников, готовых броситься на добычу, но пока ограничиваются проклятиями, бросая их в толпу на языке любимых нами: Дюма, Золя и Ромена Ролана.
     Вот такая публика тусуется в еврейском квартале Парижа.


     * * *
    
     Книги и справочники, фотографии и карты стопками лежат на моём рабочем столе. Сколько же книг написано о Париже? О его величии, красоте, о его тайнах, о его жителях. А сколько художников на своих полотнах увековечили парижан? Одни одухотворены своими целями и идеями, другие просто счастливы и благополучны, а третьи раздавлены жизнью и судьбой. И те, и другие сквозь время смотрят на нас со стен музеев мира.
     И мне кажется, что я уже знаю о Париже всё: мне знакомы его дворцы, бульвары, площади. «Париж стоит мессы», «Увидеть Париж и умереть» - стали почти моими словами. А Французская революция - «Свобода, равенство и братство». «Марсельеза» - я слышу её мелодию, я дышу пафосом этих звуков, этих слов, как и все французы. Ведь это их мироощущение, их образ мыслей, и я знаком с этими людьми: весёлыми, улыбчивыми, доброжелательными.


     * * *
    
     Автобус мчит нас в Париж по шоссе, рассекающему обширные виноградники востока Франции. Гид рассказывает об особенностях виноделия этого района и о неповторимом букете местных вин. Я почти физически ощущаю вкус и аромат «Бужеле Видлляж», «Мерло», «Бургундского», хотя никогда их не пил. Но вдруг резкий запах сваренных вкрутую куриных яиц и хруст огурцов на зубах моих спутниц вернул меня к действительности. Совершенно реальный запах яичных желтков убил виртуальный аромат элитных вин.
     Две пожилые женщины, сидящие впереди меня, одетые так словно только вчера прилетели рейсом Астана – Берлин, по-хозяйски разложили на полотенце куски вареной курицы, яйца, огурцы и толстые ломти хлеба. Дамы были удивительно похожи друг на друга. Обе полные, ширококостные, с крестьянскими лицами и постоянной скукой в глазах. У обеих завивки, а редкие серые кудряшки забраны одинаковыми пластмассовыми обручами. Они не смотрели в окна, не задавали вопросов гиду и почти не выходили на остановках. Когда дамы не обгладывали куриные косточки, они дремали, тихо похрапывая, или лениво перебрасывались словами.


     * * *
    
     Наконец Париж. Экскурсии в музеи, дворцы, прогулки по Сене, бульварам, еврейскому кварталу. Еврейский квартал Парижа. Сочетание этих слов для меня необычно, и не в фонетическом звучании, а скорее в смысловое их значении. Тем не менее, первый еврейский «десант» высадился в центре Парижа – квартале Марэ -- ещё в тринадцатом веке. В последующие века, почти с периодичностью морского прибоя, волны ненависти то обрушивались на их судьбы, жизни, жилища, то сменялись терпимостью к их обычаям, религии, философии. В девятнадцатом веке очередная волна иммиграции привела в Париж евреев – ашкенази из восточной Европы.
     В начале двадцатого века архитектор Нектор Гимар на улице Пафи построил синагогу в стиле модерн. Он расположил её в глубине квартала значительно отступив от «красной линии», чтобы чужакам не бросалась в глаза. Здесь строились дома как небольшие крепости, с очень крепкими воротами и вторым выходом на соседнюю улицу. Евреи знали, что пути Господни неисповедимы и в любой момент может настать время, когда запасной выход может спасти им жизнь. Но в сороковые годы ХХ века ни крепкие ворота, ни запасные выходы не спасли 76 тыс. евреев Франции от уничтожения. Это случилось в страшное время Холокоста.

     * * *
    
     В шестнадцатом веке король Франции Людовик Х111, формируя личную охрану – роту мушкетёров из дворян, не мог знать, что один из потомков этих благородных и отважных людей - господин Даркье де Пеленуа, он же соратник руководителя СС в Париже Оберга, 16 июля 1942 станет инициатором и руководителем облавы на парижских евреев. А французские полицейские, потомки революционеров, сражавшихся на баррикадах в 1879 году, ударами прикладов будут подгонять15000 французов еврейского происхождения, в основном стариков, женщин и детей, на Парижский велодром. Трое суток эти несчастные проведут там без воды и пищи, а затем те, кто ещё были живы, будут депортированы в лагеря смерти.
     Но французов не мучает совесть. Великий итальянец Мастрояни и американский астронавт Амстронг, посещая ресторан Гольденберга, что на улице Розье, не могли предположить, что через 37 лет после Холокоста потомки французов, провозгласивших свободу, равенство и братство, 9 августа 1982 года с проезжающего мотоцикла откроют огонь по посетителям и убьют шесть человек.
     Через 57 лет после Холокоста потомки благородных мушкетёров и героев революции таранят грузовиком двери синагоги Брав – Ехида в Лионе, а в его пригороде расправятся с молодой еврейской парой. В Тулузе обстреляют кошерную мясную лавку.
     В Страсбурге попытаются поджечь синагогу. В Марселе сожгут дотла синагогу Ор – Авив. В городе Обервиле сожгут автобус еврейской школы, а в Монпелье бросят несколько бутылок с зажигательной смесью в еврейский храм. 700 - тысячная еврейская община протестует. Правительство бездействует. Пять миллионов мусульман торжествуют.


     * * *
    
     Наша группа туристов стояла на перекрёстке улиц еврейского квартала. Во время экскурсии к нам присоединился седой, пожилой человек с неулыбчивым лицом. На нём хорошо сидел костюм, а бабочка бордового цвета и манжеты белой сорочки, выглядывающие из рукавов пиджака, придавали ему элегантность. Весь его облик не вписывался в мешанину одеяний проплывающей мимо толпы. Он казался из другого мира. Человек в бабочке слушал гида, склонив голову к плечу, глаза его теплели, и он едва заметно улыбался. Мне показалось, что он прислушивается только к мелодике русской речи, а мысли уносятся в прошлое. Мои соседки по автобусу не прислушивались ни к пояснениям гида, ни к мелодике русской речи.
     - Катрин, чё вылупилась на мужика? Глянь сюды, вон те, с барабульками на ушах, в чёрных шляпах, ить еврэи!? Сказывала Машка, - она поперхнулась от злого взгляда подруги, - я и говорю, Матильда сказывала: оне под шляпами деньги носять, ить еврэи богатющие.
     - Брешишь ты и твоя Матильда! – ответила Катрин. Откудова ей знать, нешто у нас в районе еврэи водились?
     Человек в бабочке быстрыми шагами подошёл к ним вплотную и на чистейшем русском языке суфлёрским шёпотом сказал: «Любезные дамы, простите, что перебиваю, но смею вас заверить: под чёрными шляпами эти люди не прячут деньги. Под этими шляпами много печали, много терпения, мудрости и много ума, чего и вам желаю. Сожалею». Он резко повернулся и исчез в толпе.


     * * *
    
     За окнами автобуса темно. Приглушен свет в салоне. Мы возвращаемся в Берлин. Усталые туристы спят. А мне не спится: я вижу розовый флёр цветущих магнолий вокруг Нотр – Дам, великолепие Лувра и Версаля, задумчивость Сены, ночное свечение Эйфелевой башни, кривые улочки Монмартра и бесчисленные картины, выставленные прямо на тротуаре. Об этом, наверное, уже писали и не раз, но мне доставляет удовольствие этими же словами излагать свои мысли, словно в их звучании слышится сладкая горечь моих разочарований. Париж прекрасен во всех своих ипостасях. Но свобода, равенство и братство…не больше чем заблуждение романтика. И ещё мне вспомнилось скульптурное изображение огромной с ладонью у уха человеческой головы, лежащей на газоне в одном из уголков парка на месте бывшего «Чрева Парижа». Что же слышит это ухо? Цокот копыт лошадей мушкетёров, грохот падающих башен Бастилии, тупой стук гильотины о шеи приговорённых. А может быть, шорох подошв 15 тысяч евреев, идущих к смерти, или стоны умирающих в ресторане Гольденберга. А может быть, оно уже слышит приближение следующей катастрофы..?


     * * *
    
     Через 57 лет после Холокоста на средневековой улочке с поэтическим названием Розье, что в еврейском квартале Парижа, Броуново движение людского водоворота закручивает в один жизненный узел белых, чёрных и жёлтых, тем не менее, здесь же опять вызревает неприязнь, презрение и ненависть к французским гражданам еврейского происхождения.
     С грустью я покидал Париж. Он не оправдал моих ожиданий.

Розье* (Rue des Rosiers – франнц.) – улица роз.
    
    


   


    
         
___Реклама___