Kirzhnic
Давид КИРЖНИЦ


ИНТЕРНАТ, МЕТЛИНО, ВОЙНА




         От редакции.

Предлагаемые заметки принадлежат члену-корреспонденту Российской Академии наук Давиду Абрамовичу Киржницу (1926-1998), выдающемуся физику и замечательному человеку. Они были написаны для сборника "Интернат, Метлино, война", изданному в 1998 г. бывшими воспитанниками интерната, о котором читатель прочитает ниже. К сожалению, Давиду Абрамовичу не пришлось увидеть этот сборник напечатанным, он был одним из его составителей и редакторов, но книжка вышла уже после его кончины. Этот же текст был воспроизведен в первом из двух томов книги "Д.А. Киржниц. Труды по теоретической физике и воспоминания", том 1, Москва, Физматлит, 2001. В этой же книге напечатаны воспоминания о Д.А.Киржнице профессора Б.М. Болотовского, который много лет дружил с Д.А. и работал с ним в Теоретическом отделе (ныне Отделении теоретической физики) им. акад. И.Е. Тамма Физического института им. П.Н. Лебедева Российской Академии наук. Статья Б.М. Болотовского будет напечатана в следующем номере журнала. Оригинальные публикации, к сожалению, малодоступны, упомянутые выше книги изданы очень маленькими тиражами. Поэтому редакция признательна супруге Д.А. Киржница - Раде Михайловне Полоз -- и Борису Михайловичу Болотовскому за разрешение опубликовать тексты воспоминаний в нашем журнале.

 


         8-го июля 1941-го года, через две недели после начала войны, от перрона Савеловского вокзала отошел эшелон с детьми моcковских медиков, эвакуируемыми на Урал, где для них создавался детский интернат.
         По прибытии на место - город Кыштым Челябинской области - интернат временно разместился в пионерском лагере у подножья горы Егозы, а к началу учебного года перебазировался на зимние квартиры. Ими стало здание пустующего дома отдыха напротив села Метлино на реке Тече в 25-ти км от Кыштыма. Именно там позднее возник закрытый город Челябинск-40, а в 1957 году прогремел утаенный от мира взрыв, поднявший на воздух многие тонны радиоактивных отходов...
         С осени 41-го до лета 42-го года я командовал интернатским радиоприемником, с чем и связаны прямо или косвенно сюжеты приводимых далее воспоминаний.


         Школу экстерном

 

         В Метлино была только семилетка и поэтому старших ребят - примерно 10 - 15 человек - отправили обратно в Кыштым, где имелась десятилетняя школа. В их числе был и я, окончивший семилетку до войны. В Кыштыме, маленьком пыльном индустриальном городке, привлекательного было мало, и я соблазнился предложением моего товарища сдавать школьную программу экстерном. Поэтому с позволения начальства мы вернулись в Метлино, где я остался на год, а мой соблазнитель вскоре уехал к своей матери (врачу госпиталя на берегу озера Увильды, где позднее начали работать мои мать и сестра, а потом и я сам).
         Я серьезно нацелился осилить за первый учебный год программу двух классов - 8-ого и 9-ого. Это было вполне реально : с учебниками, славу богу, мне помог интернат, навыками самостоятельной работы с книгой я обладал, ничто не отвлекало от дела, было относительно тепло и не очень голодно. С физикой и химией не было вообще проблем, большую часть математики за десятилетку я превзошел еще до войны, трудности были с гуманитарными предметами, особенно с иностранным языком. Но так или иначе в конце зимы и в начале лета 42-го года состоялись две мои поездки в Кыштым для сдачи экзаменов за оба класса. Не обошлось тут и без смеха : когда литераторша, написав на доске три темы сочинений, вернулась через час с вопросом, как дела, я ответил, что первую тему написал и сейчас оканчиваю вторую - это было первое сочинение в моей жизни. Педагоги отнеслись ко мне очень тепло и даже по-матерински (мужчин среди них уже не было) и я до сих пор вспоминаю добром директора школы Верлинскую и особенно завуча Нину Васильевну. Хорошо помню также эвакуированную из Москвы преподавательницу французского Ольгу Львовну Долгополову, которая, как я узнал позднее, была одним из ведущих в стране специалистов по романским языкам, автором нескольких словарей. К сожалению, я забыл фамилию преподавателя астрономии (профессора эвакуированного из Ленинграда Пединститута им. Герцена), который экзаменуя меня ежеминутно восклицал:"Ах! я снова забыл,что вы школьник,а не студент..." В общем, было трудно, но интересно.
         Через год в той же школе, пройдя в заочной средней школе курс 10-го класса, я сдавал и заключительные экзамены. В результате летом 43-его года в моих руках оказался аттестат об окончании средней школы. С ним я поехал в областной военкомат в Челябинск с намерением подать документы в военное училище - и был изгнан со словами :"Гуляй, пока не призвали !". С ним же я вернулся в конце лета в Москву и поступил в Московский Авиационный институт.


         Радиоприемник "Колхозник"

 

         Итак, осенью 41-го года я очутился в метлинском интернате и оказался там старшим по возрасту (без малого 15-ти лет). В это время интернату в порядке исключения разрешили иметь радиоприемник и вскоре у нас появился трехламповый батарейный супергетеродин "Колхозник" - плохонький собрат наших довоенных приемников СИ-235, ЭЧС-3, ЭКЛ-34. Его вместе с батареями поместили внутрь специальной тумбочки, запирающейся на замок.
         Нужно пояснить, что в начале войны все приемники было приказано сдать (повидимому, это был страх перед не контролируемым властями источником информации). Добавлю для иллюстрации, что годом позже, живя уже при госпитале и работая в тамошней школе, я нашел в отвалах старого рудника кристалл свинцового блеска, намотал катушку-вариометр, а у моего коллеги-учителя остался с "довойны" наушник и конденсатор. Из всего этого мы собрали простенький детекторный приемник, едва берущий челябинскую станцию (90 км). Кстати, именно он поведал нам о переходе наших войск в наступление под Сталинградом и мы на радостях перебудили весь дом. А наутро пожаловал политрук госпиталя, забрал приемник и приказал запросить Челябинск, разрешены ли детекторные приемники. Ответ областного радиокомитета гласил :"только репродукторы"...
         Работать с "Колхозником" и владеть ключом от тумбочки было поручено мне - я был старшим и кроме того считался радиолюбителем. Действительно, до войны я несколько лет занимался в радиокружке сначала в Доме пионеров, а потом на Детской технической станции. Благодаря этому я узнал о начале войны раньше других. В аккурат поздним вечером 21-го июня 41-го года мы с моим товарищем, кончив монтировать на его даче трехламповый регенеративный приемник, завалились спать. Вернувшись рано утром с купанья,мы услышали от бледного и потрясенного отца товарища (он проснувшись начал крутить ручки приемника), что весь мир уже кричит о нападении немцев на Россию. А по нашему радио до 12-ти часов - до выступления Молотова - передавали сплошные марши...
         Как хозяин "Колхозника" я был обязан дважды в день слушать сводки Совинформбюро и вывешивать их для всеобщего сведения. Для этого, разумеется, я должен был наладить антенну и заземление, следить за состоянием ламп, батарей, не оставлять тумбочку незапертой и вообще содержать приемник в порядке. Всем этим я честно занимался до лета 42-го года, когда окончательно сели батареи без надежды достать новые. А вскоре после этого я покинул интернат и уехал к родным в увильдинский госпиталь.
        
         Немецкое радио
        
         Кое-что я делал и "нечестного", в чем и хочу покаяться. Представьте себе октябрь 41-го, немецкое наступление на Москву, она на осадном положении, паника 16-го числа (впрочем, о ней мы узнали позже). У меня в Москве мама, от которой нет никаких вестей (потом я узнал, что она пыталась эвакуироваться, вернулась в Москву, и затем эвакуировалась вторично). Неудивительно, что я очень тревожился за нее. Огромная тревога была и за Москву. Каждое утро, услышав позывные и слова : "Внимание ! Говорит Москва...", мы вздыхали с облегчением (хотя теперь понятно, что те же слова звучали бы даже если бы немцы дошли до Куйбышева). Однако, информации о событиях на фронте явно недоставало и из нее нельзя было понять причин катастрофических темпов нашего осеннего отступления (только много позже стало известно о вяземском и брянском котлах, которые по существу и определяли обстановку под Москвой в это время).
         И вот в поисках дополнительной информации мы с приятелем после немалых колебаний решились в одну из ночей половить иностранное радио. Конечно, это была авантюра хотя бы потому, что языков мы не знали. На наше "счастье" как раз передавали приказ Гитлера перед началом очередного наступления (кстати, это была копия приказа Наполеона : "Солдаты, столько-то столиц Европы склонилось перед вами. Сейчас вы находитесь у стен последней столицы - Москвы. Вас ждут теплые зимние квартиры и т.п."). Он читался на всех языках покоренной Европы, в том числе на польском, словацком, сербском, так что его смысл был понятен. То, что мы услышали - бои в 100 км от Москвы в районе Можайска, Малоярославца и т.д. - совпадало с нашими данными и нас несколько успокоило.
         Но история с этим ночным слушанием имела драматическое продолжение. Вскоре меня вызвала наша заведующая Ревекка Борисовна Славина (которой я, пользуясь случаем, низко кланяюсь за все, что она для всех нас сделала, и от всей души желаю доброго здоровья). Она отрекомендовала сидящего у нее незнакомого молодого человека в пиджачке и при галстуке как работника райкома комсомола. А от него я услышал, что, как им известно, в интернате регулярно по ночам ловят немецкое радио и что он ждет моих объяснений на этот счет. И тут меня как прострелило ! Я сразу понял, что это никакой не комсомолец, а энкаведешник; я знал из многократных призывов матери к осторожности, что полная уголовная ответственность наступает с 12-ти лет; и я ясно почувствовал, что мое поведение в ближайшие минуты решит мою судьбу.
         Обычно я плохо владею собой в серьезные моменты,краснею,мямлю, но тут от сознания критичности ситуации прибавилось и душевных сил и самообладания. Как мне потом сообщила Р.Б., я, не изменившись в лице, спокойно сказал, что не знаю, откуда у него такие сведения, что моя обязанность, которую я и выполняю, - принимать и вывешивать сводки, что в редких случаях, когда меня просят, мы открыто слушаем музыку, но никакого немецкого радио я не ловил и ловить не собираюсь. Видимо, сказано это было достаточно весомо и чекист, помолчав, промолвил :"Ну, ладно, можешь идти". К счастью этим все и кончилось и никаких последствий эта история не имела, не считая, конечно, моей долгой релаксации к нормальному состоянию ( настоящий страх пришел лишь на следующий день). Потом я узнал, не помню откуда, что заложила нас воспитательница, которая дежурила в ту ночь где-то не очень далеко от приемника. Что побудило ее подставить подростков 14-ти лет под 58-ую статью ? Видимо, одно из страшных последствий эпохи 37-го года - уцелевших заразили шпиономанией, врагобоязнью и павликморозовщиной...
        
         Беседы у приемника
        
         Другим "нечестным" деянием, связанным с приемником, были разговоры, которые вел со мной очень симпатичный пожилой бухгалтер нашего интерната по фамилии Обрадович (насколько помню, его звали Сергей Дмитриевич). Это был типичный "недорезанный" интеллигент, невысокий, полуседой, в пенсне, со скромными усиками щеточкой и старомодным произношением.
         Свела нас вместе обстановка на фронте. На дворе стоял июль 42-го, немцы были под Ростовом и рвались к Сталинграду и на Кавказ. С.Д. мучительно переживал события, понимая, что решается судьба России. Поэтому он регулярно сидел рядом, когда я принимал сводки. Конечно, мы не молчали и часто, особенно в отсутствие посторонних, вели разговоры на самые разные темы. Прежде всего это были комментарии к фронтовым событиям (С.Д., как я понял, имел какое-то отношение к армии во время первой мировой войны). Помню, например, что о падении Ростова прямо в сводках не говорилось, но это название вдруг из них исчезло, а появились бои в районе Батайска (город за Доном южнее Ростова). Я предположил, что наверное немцы Ростов обошли, но С.Д. меня обрезал : "Не будь дураком, неужели ты не видишь, что армия бежит...". Далее, он много расспрашивал меня о родителях, очень смеялся, узнав, что мой дед в Иркутске прятал троих беглых ссыльных - меньшевика, большевика и бундовца, а потом выдал за них трех своих дочерей, задавал много вопросов о моей довоенной жизни. Немного С.Д. рассказывал и о себе. Сейчас я уже точно не помню, но у меня осталось впечатление, что какой-то форме репрессий он и его семья были подвергнуты.
         Повидимому, у него накипело на сердце и он остро нуждался в собеседнике. Как это ни удивительно, но в наших разговорах он не раз далеко переходил границы осторожности и благоразумия, по существу вверяя свою судьбу 15-летнему подростку, который мог его выдать хотя бы по простой неопытности или неосторожности. Так, отвечая на мой вопрос о причинах наших поражений первых двух лет войны, С.Д. сказал, что вслед за Тухачевским, Якиром и др. были репрессированы многие тысячи высших и средних командиров. Он дал мне понять, что, хотя и молится за нашу победу (как я понял, С.Д. был глубоко религиозным человеком), но считает нашествие немцев справедливым - в некотором высшем смысле - возмездием руководству страны за те жертвы (и человеческие, и духовные), которые она понесла в довоенные годы, а ее населению - за то, что терпело такое руководство. Одновременно он много рассказывал о тоталитарном устройстве немецкого райха, о руководящей роли фашистской партии (в ней ячейки создавались не по месту работы, как у нас, а по месту жительства) и т.п. В общем, С.Д. подводил меня к мысли, что между Германией и СССР нет какой-либо принципиальной разницы и что, страшно сказать, наш режим не очень отличается от фашистского. И все время повторялся главный рефрен "Несчастная Россия !"- в смысле, как я понимал, не только 42-го года, но и предыдущей четверти века. Эти разговоры за радиоприемником укрепили мои критические взгляды (о них говорится ниже),хотя, конечно, счастья не прибавили - жить с этим грузом стало еще труднее.
         Почему же все-таки С.Д. проявил в беседах со мной существенно меньше осторожности,чем это полагалось по суровым законам того времени ? Дальше я попытаюсь ответить на этот вопрос.
        
         Тридцатые годы
        
         Мне кажется, что С.Д. просто посчитал меня заслуживающим доверия. Прежде всего, он сразу увидел, что я интраверт, держу свои мысли и эмоции внутри себя и нужны усилия, чтобы они вышли наружу. Поэтому маловероятно, что я просто так сболтну что-нибудь лишнее. А,главное, С.Д. почувствовал, что по своему развитию я стою заметно ближе к нему, чем к своим сверстникам. Понимаю, что сказанное скорее всего вызовет недоверие и будет воспринято как проекция нынешнего умонастроения на то время. В попытке все же убедить читателя мне придется отвлечься от интернатской темы и вернуться к довоенным временам.
         Мои родители, как я думаю, понимали достаточно много - отец был старый революционер, член Бунда,оставшийся беспартийным при слиянии этой партии с РКП, а для матери дороже всего были общечеловеческие ценности, но при мне они ничего плохого о режиме не говорили.(Впрочем, во время Большого Террора, когда от редких гостей постоянно слышалось :"Наверное, Сталин ничего не знает...", отец так откровенно ухмылялся, что это замечал даже я, отрок, а во время войны у нас с мамой происходили уже вполне откровенные разговоры). Однако, у меня был дядя (беглый меньшевик, прятавшийся у деда, см. выше), достаточно умный и смелый человек, который не выбирал выражений. "Нами правит шайка бандитов" - его неизменный возглас, звучавший,когда в начале 30-ых годов семья собиралась за столом и он разворачивал газету. Будучи тогда шести-семилетним сопляком, я, конечно, не мог проникнуться смыслом этого возгласа, но какой-то след в душе он оставил.
         А потом этот след постепенно начал углубляться. 32-33-ий годы, непрерывные звонки в дверь - крестьянки с детьми просят корочку хлеба, по дороге в школу на скамейках на бульваре лежат голодающне и не поймешь, живы ли они, а солдатики (крестьянские же дети !) сгоняют их сапогами и прикладами. 32-ой год (примерно), мне 6 лет, мы, полуголодные воспитанники детской группы на Яузском бульваре, стоим вокруг мальчика и смотрим, как он ест ослепительно белую булку с какой-то невиданной красной рыбой. У нас же хорошо если есть ломтик черного хлеба с повидлом. "А у меня папа чекист" - говорит мальчик гордо.
         34-ый год, декабрь, темно, я возвращаюсь из школы и останавливаюсь около стенда с газетой. "Убит Киров" - а за спиной голос :"Ну, теперь такое начнется, только держись... Qui prodest Это юридический термин "Кому выгодно (тот и преступник)", как мне объяснила дома мама, кончившая когда-то гимназию. 36-37-ой годы, всеобщая вакханалия, исчезают один за другим друзья дома, старые каторжане и ссыльные, герои гражданской войны и подполья, мои кумиры с раннего детства, вопросы к родителям ("Неужели дядя Вася, у которого шашка с орденом, может быть врагом народа ?") и их невразумительные объяснения. 37-ой год, процесс Пятакова-Радека, по всей стране митинги с требованием расстрела, я среди домохозяек и пенсионеров в ЖАКТе (тогдашний ЖЭК), исступленные лица, попробуй сказать что-нибудь не так-разорвут в клочья.
         Февраль 1938 года - арест отца, обыск, красноармеец шарит в моей постели, лейтенант Огурцов вызывает по телефону машину, отца уводят.... Март того же года - конец процесса Бухарина, большая переменка в школе, мы с моим другом Володей Шумяцким (сыном расстрелянного сибирского большевика) играем под лестницей, пролетом выше нянечка протирает пол, сипит радио :"... к высшей мере наказания - расстрелу : Бухарина Николая Ивановича, Рыкова Алексея Ивановича, Крестинского Николая Николаевича,...", нянечка бормочет вполголоса :" Ууу, людоед, не напился еще кровушки, все тебе мало, ирод...!", мы это слышим и переглядываемся.
         Январь 40-го года - отец оправдан и возвращается с подорванным здоровьем домой после двух лет следствия в Бутырках, я подслушиваю его скупые рассказы о том, что такое активное следствие : медицинская комиссия в начале следствия (для тех, кто пойдет на процесс) с целью выявления слабых мест организма, на которые потом воздействует следователь ; отца, всю жизнь мучившегося от, деликатно выражаясь, почечуя, сажают на стул с торчащим ржавым гвоздем ; ему удалось сделать петлю, но уйти из жизни ему не дали (умер он уже на воле через три месяца после возвращения)...
         Начало 41-го года, вместо урока литературы нас ведут в музей Горького в его дом на Спиридоньевке.Особняк Рябушинского-Шехтеля, роскошные аппартаменты, дивная лестница, редчайшая коллекция японских поясных украшений -- "нэцке", на которую буревестник потратил наверное не меньше, чем Рябушинский на свои дома и яхты.
        
         Ничего себе, великий пролетарский писатель...!
        
         И еще одно трагическое событие, ужас которого раскрывался передо мной постепенно... У упомянутого выше дяди Васи (Василия Сергеевича Анучина) была дочь Ляля, друг моего детства, - наши матери были подругами с гимназических времен. В 37-ом году ее отец, командир отряда, освобождавшего в гражданскую войну Иркутск от белогвардейцев, и тогда же покоривший сердце молоденькой студентки, был взят и вскоре расстрелян (его прах покоится в братской могиле N 1 на Донском кладбище в Москве). Через короткое время взяли и мать, а Лялю, которая была старше меня года на два, приютили дальние родственники. После этого она исчезла и перестала появляться у нас дома. На мои расспросы о ней мама как-то странно отводила глаза. А потом я случайно подслушал ее разговор с кем-то и узнал, что Ляля, не выдержав тоски по родителям, травли в школе и горькой сиротской жизни у родственников, застрелилась 15-ти лет от роду из охотничьего ружья...
         Все эти события медленно, но верно деформировали мое сознание, подтачивая тот стереотип взглядов и поведения, которым обладали мои товарищи. Их упоение пионерской символикой, тимуровскими, макулатурными и металлоломными подвигами, уверенность в своем счастливом детстве, дарованном великим Сталиным, в самой свободной в мире стране, убежденность, что страна кишит шпионами и диверсантами, все это стало вызывать у меня улыбку (а потом и раздражение). Хотя, конечно, до настоящего понимания того, что произошло с нашей несчастной страной в ХХ-ом веке, было еще очень и очень далеко, но и того, что уже имелось, было достаточно для утраты той незамутненности восприятия мира, которую требует нормальное детство и отрочество. Впрочем, множеству детей и подростков, оторванных от родителей и брошенных в детприемники, спецдетдома и даже в лагеря было еще во сто крат хуже ...
         Хочется надеяться, что этот экскурс в проклятые довоенные годы, не только объяснит, откуда взялись критические взгляды у совсем еще зеленого юнца, и природу доверия со стороны моего старшего друга. Он, надеюсь, убедит моих друзей по интернату, что их старший товарищ был нередко "в думу погружен" (как писала позднее в своей поэме Рина Межебовская) не от большого ума, а скорее наоборот - от мучительных (ведь шла смертельная схватка с фашизмом !) и в большинстве бессильных попыток ответить на кучу проклятых вопросов при полной невозможности задать их прямо и открыто окружающим...
        
         Коротко о родителях
        
         Моя мать, Любовь Соломоновна Киржниц, родилась в г. Рогачеве в Белоруссии в 1897 году, ровно 100 лет тому назад. (Статья написана Д.А.Киржницем в 1997 г., примеч.редактора). Когда Л.С. была еще девочкой, дед со всем семейством вырвался из черты оседлости и переехал в Иркутск. Он занимал официальную должность казенного раввина, к религии не имеющую отношения, а отвечающую функциям нынешнего ЗАГСа в еврейской общине.Кроме того, дед был этнографом-любителем, заочным учеником академика Веселовского, автором многих книг. Бабушка была преподавательницей иностранных языков. Дом деда был одним из культурных центров дореволюционного Иркутска, где собиралась интеллигенция, ссыльные, местные жители-субботники, исповедующие иудаизм ; частым гостем там был известный исследователь Азии этнограф Г.Н.Потанин.
         После окончании гимназии Л.С. поступила на исторический факультет Иркутского университета, но проучилась там всего два года. Рождение дочери, моей старшей сестры, а затем гражданская война заставили ее бросить учебу. Вместе с дочерью и мужем она эмигрировала во время колчаковшины в Харбин, откуда семья собиралась уехать в Америку (и даже уже были куплены шифскарты). Однако вместо этого все они вернулись в Иркутск, затем жили до 1924-го года в Новониколаевске (Новосибирске) и потом окончательно осели в Москве.
         Не получив законченного образования, Л.С. ряд лет занималась журналистикой, потом служила в совучреждениях и лишь за несколько лет до войны нашла работу, которая отвечала ее способностям и темпераменту, она стала культработником в психиатрических больницах и работала в этой должности (исключая войну) до самой пенсии. Эта работа была далеко не проста и требовала помимо чисто профессиональной литературной, художественной, музыкальной и актерской культуры, еще и определенных психологических и медицинских знаний, интуиции и быстроты реакции, простого человеческого мужества (работать приходилось и с буйными больными). Во время же войны она работала медицинским статистиком и вела учет всего, что относилось к ранбольным (так тогда называли раненых), в госпиталях - сначала в эвакогоспитале N 3881 в Нижнем Кыштыме, затем в эвакогоспитале N 3116 на озере Увильды. На новый 1942-ой год она подбила еще нескольких мам и они пешком, в сильную метель, пришли за 25 км в Метлино из Кыштыма.
         Л.С. была человеком твердых моральных принципов, развитого чувства долга и совести. Перед самой войной невольно, в результате роковой случайности она причинила зло одной женщине и это мучило ее постоянно, вплоть до последних дней жизни. Она обладала высокой культурой в сочетании с природным интеллектом, хорошо знала литературу, историю и музыку, сама неплохо играла на рояле. В то же время она начисто была лишена снобизма по отношению к так называемым "простым людям", и я не раз был свидетелем, как они привязывались к ней, испытывая благодарность за то добро, которое они от нее видели. После смерти мамы, последовавшей в 1977-ом году за три дня до ее 80-летия, осталось немало людей, сохранивших о ней добрую память.
         Отец, очень занятой человек, ушедший из моей жизни, когда мне было всего 11 лет, мало занимался моим воспитанием. Эта забота почти целиком легла на плечи матери, которой я обязан всем хорошим, что во мне было, когда я вышел в самостоятельную жизнь...
         Мой отец, Абрам Давидович Киржниц, родился в 1887 г. в г.Бобруйске в семье мелкого ремесленника. Хотя его официальным образованием было всего лишь 4 класса городского училища, он стал высокообразованным человеком (в частности, владел несколькими европейскими языками). Этим А.Д. обязан самообразованию. Сам он в анкетах в графе "Образование" писал "тюремное" (было в 20-30-ых гг такое общепринятое понятие), поскольку имел немалый дореволюционный тюремный и ссылочный стаж, а в то время тюрьма была подлинным очагом культуры. Впрочем, и в конце 30-ых в своей камере в Бутырках, через которую проходили инженеры, учителя, военные, врачи, ученые, отец организовал лекторий, где каждый делился с сокамерниками знаниями по своей специальности. Вместо доски использовалась спина согнувшегося слушателя в темном пиджаке, вместо мела - отковыренный кусок штукатурки. К слову сказать, физик Ландау, тогда же сидевший в Бутырках, до этого не додумался и очень страдал от отсутствия карандаша и бумаги (знаю это с его слов).
         По профессии отец был историком революционного движения и революционной печати, библиографом и журналистом. Он был автором десятков книг и брошюр, множества газетных заметок. К сожалению, из его литературного наследства уцелело крайне мало, а свою библиографию он начал писать незадолго до смерти уже в больнице и успел ее лишь начать. К стыду своему я, его сын, плохо представлял себе масштабы следа, который он оставил в историографии России начала века. Тем большим было мое удивление, когда лет 20 назад меня разыскал молодой историк А.В.Ратнер, а десятью годами позже на собрании Академии наук ко мне подошел член-корр. Р.Ш.Ганелин из Ленинграда. Оба они интересовались архивом отца. Еще удивительнее был звонок из Минска из редакции "Беларуской Энцыклапедии" с просьбой прислать заметку об отце.
         Задолго до революции отец стал активным деятелем Бунда, боровшегося, как известно, за национально-культурную автономию евреев в России. Неудивительно, что в конце 20-ых гг, когда на Амуре была выделена территория для освоения ее нашими и зарубежными евреями, отец стал одним из руководителей соответствующей переселенческой организации ОЗЕТ. Он не один раз ездил туда - сначала на станцию Тихонькую с первой партией переселенцев, корчевавших тайгу в трескучий мороз, потом в возникший из этой станции г.Биробиджан. Не так давно, во время конференции на Амуре, я нашел в архивах следы деятельности отца.
         В начале 1938 г. отец был арестован и два года содержался в Бутырках. Готовился большой процесс "о продаже Дальнего Востока японцам", где в числе обвиняемых было большая группа сотрудников ОЗЕТа. В итоге следствие (имевшее "активный" характер) дотянулось до прихода Берии и дело было прекращено, а сам отец получил свободу в январе 1940 г. Мы его ждали, так как и арест и освобождение озетовцев происходили по алфавиту. В апреле того же года отец, здоровье которого было подорвано, скончался...
         На его похоронах мама подвела меня к группе мужчин в шляпах, сказала :"Это сын А.Д.", а они как взрослому протягивали мне руку и называли себя - Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Самуил Галкин, Лев Квитко... Мама сказыла : "Сынок, запомни эту минуту - ты познакомился с цветом еврейской литературы." Все они проходили после войны по делу Еврейского антифашистского комитета и были расстреляны (кроме Галкина) в 1952 г. Я не знаю, какие общие точки были у отца с этими людьми. К сожалению, эта сцена всплыла в моей памяти, когда я писал статью к 100-летию отца и когда спросить было уже не у кого...

        
         Несколько слов в заключение
(письмо редактору журнала "Заметки")

        
        

         Дорогой Евгений!
        
         Я не могу удержаться,чтобы не написать буквально несколько слов о Д.А.Киржнице и его тексте "Интернат, Метлино,война". Так случилось,что в апреле 1998 г. я был последним из сотрудников теоретического отдела ФИАН-а, побывавшем в больнице у Д.А.Киржница. Мы долго говорили с ним, казалось,что он чувствовал себя лучше. То,что написано выше, я услышал от него самого, он рассказывал мне о своем детстве. У меня до сих пор есть какое-то ощущение того, что этот наш последний разговор был беседой с Великим Мудрецом. Потом, читая тексты статей из его компьютера и вспоминая нашу последнюю встречу, я понял как же все-таки мало мы знаем о тех людях, которые живут рядом с нами, которые нас учили, и которым мы очень многим обязаны. И еще - о последнем абзаце в тексте Д.А.Киржница. Судьбе было угодно распорядиться так, что похоронен он буквально рядом с общей могилой, где покоится прах членов Еврейского Антифашистского комитета. Упоминаемые Д.А. еврейские писатели и сам он - теперь рядом.

Вечная им память!

Юлий Брук,

сотрудник теоретического отдела (ОТФ) ФИАН, г.Москва, 20 февраля 2003 г.


   



___Реклама___