     Читаешь книгу Солженицына и стараешься быть беспристрастной, увидеть несомненные достоинства ее, попытки автора разобраться во всех аспектах проблемы взаимоотношения двух народов. Но не оставляет ощущение того, что смотрит он через бинокль, причем поворачивает его то одной, то другой стороной, соответственно то преувеличивая (как правило, негативные черты евреев и их влияние на процессы в российском обществе), то преуменьшая (как правило, положительное или действительно значимое для существования еврейского народа, о которым упоминается чаще всего одной, точной и верной фразой, но так упрятанной в окружающий текст, что не всегда удается ее заметить и оценить).
     Чувствуется, что в источники информации автор взял труды еврейских историков, но не прибегал к консультациям знатоков еврейской традиции, а это могло бы изменить угол рассмотрения некоторых явлений, непонятых Солженицыным.
     Остановлюсь на двух аспектах русско-еврейских взаимоотношений, которые проиллюстрирую материалами, в том числе архивными, найденными в процессе работы над книгой "Очерки истории евреев Башкортостана".
     А.И. Солженицын в своей книге совсем немного места отводит одному из мрачных явлений в истории России -малолетним еврейским кантонистам. Он считает, что призывались не обязательно с 12 лет (т.е., по Солженицыну до достижения брачного возраста, на самом же деле до достижения 13 лет, возраста еврейской религиозной инициации, что не одно и то же). Он отрицает, что существовала рекрутская повинность для еврейских мальчиков, как считает еврейская литература, что виноваты кагалы, заменявшие взрослых рекрутов малолетками, но признает, что набор детей был направлен на то, чтобы как можно раньше оторвать их от еврейского окружения, и им было трудно устоять под давлением воспитателей. А заканчивает абзац тем, что крестившиеся, позже, в оправдание перед соплеменниками, преувеличивали степень испытанного ими насилия при обращении в христианство*.
     На этом хотелось бы остановиться более подробно.
     Напомню, что возраст для рекрутов был установлен с 12 до 25 лет, в то время как представителей других народов призывали в армию с 18 лет. Совершеннолетних сразу же определяли на действительную службу, а малолетних с 12 до 18 лет направляли в батальоны и школы кантонистов «для приготовления к военной службе».
     Условия содержания, муштра в школах были, по словам военного министра А.А. Аракчеева, ужасными: «Кантонисты таяли, как свечи».
     Для еврейских детей создавались наихудшие условия: квота призыва составляла 10 рекрутов с одной тысячи мужчин ежегодно, в то время как с христиан — 7 рекрутов с тысячи мужчин через год; от еврейских общин требовали также выделять «штрафное» число рекрутов за податные недоимки и побег призывников. Пополнять требуемое число разрешалось за счет малолетних.
     Нижняя возрастная граница рекрутского набора неслучайно составляла 12 лет — она лишала мальчика возможности пройти в 13 лет бар-Мицву**.
     Еврейских рекрутов отправляли в кантонистские школы с наиболее суровым режимом, причем в самые отдаленные от «черты оседлости» (на Урал, в Сибирь, Поволжье). Дети евреев, которым разрешалось жить вне черты оседлости, подлежали сдаче в кантонисты и, в отличие от христиан, не по месту своего жительства. Кантонистам запрещалось говорить на родном языке, молиться, их заставляли изучать Закон Божий, отбирали и сжигали священные для еврея атрибуты — «тфиллин», «цицит», молитвенники.
     Расчет был на то, что, пройдя тяготы и лишения в процессе «приготовления», который не засчитывался в срок военной службы и последующего 25-летнего пребывания в армии, оторванные от родной среды евреи забудут родной язык, обычаи и традиции и под воздействием мощного психологического прессинга отойдут от своей религии, примут крещение и растворятся в христианском окружении.
     Дорога была долгой и изнурительной: дети голодали (отказывались от трефного), мерзли в тонких драных кафтанчиках. Вот как вспоминает о встрече с малолетними рекрутами А.И. Герцен в «Былом и Думах». Вид этих детей вызвал у писателя удивление и сострадание. «Набрали ораву жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань (Курсив А.Г.). Беда, да и только, треть осталась на дороге (и офицер показал пальцем в землю).
     — Половина не доедет до назначения, — прибавил он.
     — Повальные болезни, что ли? — спросил я, потрясенный до внутренности.
     Нет, не то, чтобы повальные, а так, мрут, как мухи... Не привыкли часов десять месить грязь и есть сухари — опять чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет, да и в Могилев…
            Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал,   - бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.
     Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный , жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу[1].
     Действительно, многие рекруты погибали в пути от холода, голода, болезней, невероятного стресса, переживаемого ими. Им предстояло провести годы тяжелой тупой муштры, колоссальных моральных и физических нагрузок: часами маршировать в дождь и слякоть в тяжелой амуниции, с ранцем или стоять неподвижно в карауле, отчего всегда полуголодные дети часто теряли сознание.
     Во многих батальонах быстро крестили всех подряд и при этом давали имена восприемников, что вело к прекращению переписки с родными, ибо адресат с еврейской фамилией «выбывал». Устоять могли немногие, главным образом дети старшего возраста. По достижении 18 лет кантонисты переводились в регулярную армию и нередко, несмотря на наказания, возвращались в иудаизм.Другие же на протяжении всех 25 лет службы втайне оставались верны вере отцов или, по окончании службы, возвращались к ней. Такие случаи повлекли в 70-х годах ХIХ в. ряд судебных процессов «за отпадение от православия».
     «Николаевские солдаты», как впоследствии их стали называть, были мужественными и выносливыми воинами. Великий русский хирург Н.И. Пирогов отмечал особенную стойкость, терпеливость солдат-евреев, раненых во время Крымской кампании 1853–1856 гг. Кстати, во время этой войны набор среди евреев проводился дважды в год, брали по 30 рекрутов с тысячи мужчин. «Николаевским солдатам», отслужившим 20 лет, разрешалось жениться во время службы, чтобы их дети автоматически пополняли ряды кантонистов. Можно предположить, что мало кто захотел обречь своих будущих сыновей на пережитые самими муки, так что многие женились лишь по окончании службы. Невест для них порой приходилось «выписывать» из черты оседлости, конечно, тоже не слишком юных и не красавиц, но они становились верными и надежными женами. Был даже налажен своего рода "бизнес" по поставке невест. Вот как описывает первую встречу жениха и невесты Г.И. Ерусалимчик в своей книге "Разные судьбы - общая судьба": Вечером привезли в кибитках еврейских девушек. Было темно и холодно. Луны в небе не было. Солдат, фельдфебель или унтер-офицер иудейской веры по приказу начальника команды подходил к кибитке, девушка протягивала ему руку. Она становилась его женой. Любовь, наверное, возникала позже…".
     Умирая, бывшие кантонисты оставляли: 40-летних вдов с кучей несовершеннолетних детей, право повсеместного проживания и звание местного жителя, реже собственные дома.
     Жили они, в основном, в городах (в одной только Москве в 50-е годы XIX в. их насчитывалось около 500 чел.), но занимались и сельским хозяйством. Существовало общество николаевских солдат, живших вблизи от Уфы в поселке Никольском и работавших на земле, принадлежавшей этому обществу. Так как выживали сильнейшие, отставные «николаевские солдаты» были чаще всего очень крепкими физически и порой очень жестокими людьми.
     В 1880–81 гг. в Уфимской губернии из 300 евреев 130 приходилось на отставных нижних чинов и членов их семей.
     Своих детей «николаевские солдаты» стремились воспитать в еврейской традиции, что было сложно в условиях христианского окружения. Известны случаи сурового осуждения ими своих уже взрослых детей за отход от еврейских обычаев.
     Всего же их было более 50 тысяч…
     А вот что пишет А.И. Солженицын о заселении внутренних губерний.(стр. 284-292):
     "А черта оседлости с каждым десятилетием становилась проницаемей. Ни денежная, ни образованная верхушка стеснений "черты" не испытывала, расселялась свободно…
     …Масса поправок - мучительство   для многих рядовых евреев. Такая сложность не могла не породить и жестокостей формализма - если глава семейства умирал или терял право жительства, то теряла и семья. Но эти сложности способствовали взяткам, обходу законов".
     Суровое по отношению к евреям российское законодательство требовало от местных властей неуклонно следить за ними и регулярно сообщать вышестоящему начальству о предпринимаемых мерах по ограничению переселения евреев на территорию края. Только отставные нижние чины и члены их семей имели право постоянного проживания вне черты «еврейской оседлости». Ремесленники же и купцы еврейской национальности имели право жительства только при условии занятия своей профессиональной деятельностью. Так, ремесленники, даже проработавшие здесь десять или более лет должны были подтверждать свое мастерство свидетельством ремесленной управы места приписки. Свидетельства их хозяев не принимались во внимание. Те же, кто занимался нецеховым мастерством, обязаны были предоставлять засвидетельствованные полицией удостоверения заводчиков или фабрикантов, в заведениях которых они занимались торговлей. Если же они переставали работать или меняли профиль работы, то подлежали выселению.
     В Центральном государственном архиве Республики Башкортостан сохранилось несколько дел о выселении евреев из Уфимской губернии.
     Это были трагедии: люди обжились, наладили дело, обзавелись друзьями, клиентами. И внезапно все рушилось. Пять лет — с 1886 г. по 1891 г. — тянулось дело «О выдворении из г. Стерлитамака евреев винокуров Гродзинского, Ревзона, Когана и жены красильщика Резиной в области постоянной еврейской оседлости»,[2] за то, что они занимались не своими ремеслами, а торговлей, почти 20 лет живших в Уфимской губернии
     Они просили отменить решение о выселении на основании того, что их следует, согласно Постановления 1876 г., относить уже к купцам, а не ремесленникам. После проведенного дознания купцов и мещан города Стерлитамака, в т.ч. гласного городской Думы Наума Абрамовича Обливанникова, решено всех их выселить. Евреи неоднократно обращались с жалобами, т.к. это приостанавливало их выселение. В конце концов в ремесленные управы Витебска, Орши и Могилева посылаются запросы и приходят ответы об их исключении из числа ремесленников. Не дожидаясь, пока их вышлют по этапу, они покидают Стерлитамак. Ревзон, Резина и Коган перебираются в Уфу, где история, по-видимому, через некоторое время повторяется. Так порой евреи пытались во что бы то ни стало удержаться во внутренних губерниях, но не возвращаться туда, где местечки были разорены недавними погромами, где их ждала нищета, ибо их товар некому и не на что покупать.
     Или вот история образованного юноши, кронштадтского мещанина Матвея (Мордуха) Губермана, в 1890 г. высланного за незаконное пребывание в Санкт-Петербурге в Уфимскую губернию и заключенного в Златоустовский тюремный замок. Окончив 5 классов гимназии, Матвей служил у нотариуса, затем занимался корреспонденцией на немецком и французском языках. Но право на жительство могли иметь только мастеровые. Губерман просил Уфимского губернатора оставить его жить здесь, но ответа не дождался и спустя 4 месяца выбыл в неизвестном направлении.[3]
     Полной драматизма была борьба Гирша Аксельрода и его сыновей за право жить в Уфе, тянувшаяся с 1889 г. по 1891 г. В объемном архивном деле хранятся прошения главы семьи уксусных дел мастера Гирша-Хаима Шахновича Аксельрода (62 лет), его сыновей: Шалома (33 лет), служившего в землемерной конторе помощником землемера, Авраама (28 лет), потомственного почетного гражданина, счетного чиновника Уфимской контрольной палаты, и Израиля (19 лет), письмоводителя, а также ответы на них Государя Императора Александра III, Сената и губернских властей. У Гирша было еще двое сыновей, проживавших в Сибири, и незамужняя дочь Блюма (23 лет), жившая с родителями.[4]
     Суть же дела заключалась в том, что у Шкловского мещанина Могилевской губернии Гирша Аксельрода, проживавшего в Уфе на Телеграфной улице (ныне Цюрупы) в доме Чижова, (где имелась специально отведенная комната с уксусным аппаратом), в 1889 г. оказалось просроченным ремесленное удостоверение, а его сыновья Авраам и Израиль не имели надлежащих паспортов. В соответствии со ст.294 Устава о паспортах 1857 г. Аксельрода и его семью обязывали покинуть город Уфу в течение трех дней. В прошении к товарищу прокурора Аксельрод указал, что «живет в Уфе с 1850 г., а с 1867 г. записан в число уфимских ремесленников, открыл уксусное заведение и занимается этим ремеслом при посредстве своих детей беспрерывно в течение 28 лет, на право производства этого ремесла имеет аттестат о знании его и ежегодно берет установленные свидетельства, кроме паспорта, который предъявляет каждый раз полиции. В заключении Уфимской городской управы от 23.12.1886 г. № 225 записан в звании мастера».
     Далее Гирш пытается убедить власти в том, что он и его сыновья приобрели право на повсеместное жительство на основании п.3 ст.283 Устава о паспортах 1886 г.: «Авраам родился в Уфе, где и проживает неотлучно*, по Высочайше пожалованному ему званию «Личный почетный гражданин» за занятия по вольному найму в Уфимской контрольной палате приобрел право повсеместного жительства;** Израиль приписан для отбывания воинской повинности к призывному участку Уфы. В течение 35 лет жизни в Уфе»,— пишет Аксельрод,— «никогда никакого стеснения не было, а равно ни в чем предосудителен замечен не был».
     А дальше происходит следующее: помощник пристава Филатов является в квартиру Аксельрода и просит каждого члена семьи предъявить свои виды на жительство, не объясняя для чего это необходимо, а получив их, забирает, обещая вернуть через полчаса. Документы эти он передает в Уфимское городское полицейское управление, где их держит у себя полицмейстер Панфилов. Принимается решение исключить Гирша Аксельрода из числа ремесленников и выслать из города. Его сын Шалом обращается в Правительствующий Сенат с жалобой на злоупотребления властей, не только незаконно изъявших документы, но и не давших ему даже копию аттестата. «По выходе в отставку (по болезни. - Прим. авт.) я не могу получить жалованье и обращаюсь в первобытное состояние. От отца требуют свидетельство Шкловской ремесленной управы незаконно, ибо отец числится ремесленником Уфы». Он просит о производстве следствия по обвинению чинов полиции: 1) в распространении секретного дознания и ложных слухов о выселении семьи Аксельрода из Уфы, возбуждающее беспокойство в умах других жителей; 2) в превышении власти; 3) неисполнении предписаний своего начальства; 4) самовольном удержании без всякой надобности документов и других действий, могущих выясниться следствием.
     Ответ Императора Александра III гласит: «Впредь до решения сего дела Сенатом названные евреи могут применительно к циркуляру от 21.06.82 г. № 1656 оставлены на жительство в Уфе».
     Указом Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского Уфимскому губернскому правлению: «Правительствующий Сенат, слушая дело по жалобе евреев Гирша и Шалома Аксельрода, нашли, что все, за исключением Израиля, не могут быть оставлены вне черты еврейской оседлости». Поскольку Гирш Аксельрод еще раз объяснил, что в месте его приписки нет ремесленного учреждения и свое ремесло он получил в Уфе, то принято новое решение: «Гирш Аксельрод не исключен из цеха и занимается своим ремеслом, а посему имеет право оставаться на жительство в Уфе на время производства своего ремесла (курсив авт.). Вместе с ним могут проживать: Израиль — до совершеннолетия, и дочь Блюма — до выхода замуж, Шалом и Авраам, не занимающиеся никакими ремеслами не имеют права жительства вне черты еврейской оседлости и подлежат удалению по месту приписки. Никаких неправильных действий и превышения власти со стороны полицмейстера не усматривается».
     Пока тянулась эта переписка, Израиль стал совершеннолетним. Помимо своей службы в качестве письмоводителя он устроился по контракту наборщиком в типографию казанского купца М.А. Петрова. Теперь уже Авраам и Израиль обращаются к Императору: «Уфимская городская полиция приняла Указ Сената как судебный приговор или административную высылку, не приемлет второго из нас (Израиля) заявление о том, что он, как ремесленник, пользуется правом на жительство в Уфе».
     Но все тщетно. В своем последнем прошении личный почетный гражданин (курсив авт.) Авраам Аксельрод просит губернатора дать ему хотя бы полуторамесячную отсрочку для распродажи имущества и окончания судебного процесса в Уфимской Палате уголовного и Гражданского суда, т.к. он помимо высылки подвергается лишению имущественного состояния. Отсрочку, по-видимому, ему предоставили. 23 июня 1891 г. Шалом, Израиль и Авраам навсегда выбыли из Уфы.
     Было «оставлено без внимания» прошение курского мещанина Симона Папернова о том, чтобы разрешить ему жить в Уфе для поступления в земельное училище.
     А в ответе на запрос «О евреях, изучающих фармацию, дантистах, фельдшерах, повивальных бабках» (1890 г.) сказано: «Надзор за их практикой осуществляется постоянно членами врачебного отделения губернского правления». И далее: «Ввиду их малочисленности и малой пользы заменить лицами других национальностей, т.к. постоянно встречаются лица тех же профессий, не имеющие работы. Поэтому дальнейшее сохранение указанных в п. III. с т. 17 Устава о паспортных льготах для евреев от 1886 г. в отношении Уфимской губернии не имеет особого значения. Если бы они выбыли из губернии, то вместо их немедленно явились бы для указанного рода деятельности лица других национальностей"[5]
     Подобные акции продолжаются и в первом десятилетии ХХ века. В 1905 г. рассматривается право на жительство несвижского мещанина Шломо Давидовича Бама, 39 лет, в паспортной книжке которого имелась запись: «Эта книжка имеет силу там, где евреям дозволено».[6] «Честно и добросовестно при отличном знании дела» занимался он изготовлением чернил, но работы было мало, и пришлось ему переквалифицироваться в производителя искусственных минеральных и фруктовых вод. Ан нет! Хоть и технология соблюдена, и есть авторитетные заключения специалистов, но это — не твоя профессия, а потому, Шломо Бам, либо и возвращайся к своим чернилам, либо уезжай куда подальше!
     Члены еврейской общины губернии, как могли, помогали выселяемым, заступались перед властями, которые иногда шли на уступки. Так, полицейское управление не выселило из Уфы жившего там уже 28 лет Файву Иоселевича Нехамина, не занимавшегося своим ремеслом по состоянию здоровья, тем более, что «он не вреден для окружающего населения»[7] и Наума Ильича Фридьева из Златоуста, который «по преклонному возрасту и состоянию здоровья действительно не может обходиться без постоянного ухода и в черте оседлости средств к жизни не имеет»[8].
     В защиту выселяемых выступали не только их единоверцы. Прошение о том, чтобы в Белебее оставили 65-летнего М.Х. Басина, которому выпекать хлеб уже стало не по силам и пришлось заняться хлеботорговлей, подписало 27 жителей этого города. Власти не стали возражать и в этом случае*.
     О том же пишет Анатолий Хаеш: "Если раньше евреям-старикам, по 20-30 лет обслуживавшим жителей города (Великих Лук) своим ремеслом, в исключительных случаях разрешали на основании пункта 3 закона 1993 г. жить в городе, не работая, то с 1910 г. такие разрешения прекратились. Даже часовщику Давыдову, прожившему в городе более 40 лет, было в этом отказано"[9].
     Солженицын пишет о том, евреи "лже-усыновлялись во внутреннюю губернию к отставным солдатам-евреям (за что "усыновляющему" отцу платили пенсию)". Казалось бы мелочь, но приставка "лже" создает однозначно негативную ауру. Трудно ему понять иные мотивы благородных поступков евреев, кроме, как корыстные. Но отставные солдаты получали приличную пенсию и чаще всего имели занятие до глубокой старости.
     Жил в начале века в Уфимской губернии молодой бакалейный торговец Рафаил Дашевский, усыновленный кожевенным торговцем отставным солдатом Абрамом Вольфовичем Шустером. Вначале он носил двойную фамилию Дашевский-Шустер, а впоследствии отказался от несомненно более благозвучной для русского уха и оставил фамилию усыновителя. Фамилию Шустер носят и потомки Рафаила - его сын Арон, известный врач, ассистент уфимского мединститута, участник войны, внук Марк, доктор медицинских наук, профессор знаменитой клиники      МОНИКИ, правнук - Аркадий, тоже врач, живущий сегодня в Израиле. И это -" лже-усыновление"?
     Были распространены случаи, когда отставные николаевские солдаты, достигшие к этому времени весьма преклонных лет, вступали в брак, чтобы спасти от выселения и дать право постоянного жительства. Из поколения в поколение передавался в нашей семье рассказ о том, как мой прадед, отставной унтер-офицер вдовец Матвей (Меир) Шкурко на восьмом десятке лет пожалел выселяемую женщину по имени Нехама и женился на ней (и это подтверждено архивными материалами). С этой же целью в 1910 г. 88-летний отставной фельдшер Ушер Шарон вступил в брак с 39-летней торговкой Ханой Меламентовой.
     В апреле 1907 года вице-губернатор А. Толстой доводит до сведения Уфимского полицмейстера и уездных исправников, что: «По рассмотрении в губернском правлении списка евреев, проживающих в Уфимской губернии, замечено, что значительный их контингент составляется из пришлых вновь евреев, поселившихся незаконно без всяких на то прав и с правами весьма сомнительными, клонящимися так или иначе к обходу закона.[10] Нередко оказывается, что занимаются евреи не тем ремеслом и мастерством, на которые имеют документы и право на жительство вне черты оседлости. Все ... упущения в деле соблюдения законов о евреях могут быть объяснены лишь недостатком внимания со стороны чинов полиции. Губернское правление считает полезным лишь обратить внимание надлежащих полиции, уездных исправников и уфимского полицмейстера на то, чтобы права евреев на проживание вне черты оседлости всегда проверялись тщательно и все законные меры ...применялись своевременно ...и все срочные сведения по этому делу предоставлялись с надлежащей полностью и аккуратностью в установленные сроки»[11].
     В 11 делах за 1912 г. рассматривается, имеет ли данное лицо право на жительство в Уфимском уезде. В каждом деле хранятся заявления, документы, характеристики, материалы проверки, рассматриваются основания для разрешения проживания. Большую часть составляют дела евреев, занимающихся медицинской деятельностью. Разрешения на проживание вне черты оседлости этим людям дано не было, несмотря на то, что один из них участвовал в русско-японской войне и "проявил храбрость"[12].
     Кстати о войне. Евреи всячески старались избежать воинской службы отнюдь не из-за природной трусости, ибо само существование их в недоброжелательном, а порой и враждебном окружении требовало стойкости и мужества. События и войны ХХ века, более чем полувековое противостояние Израиля арабскому миру подтвердили это. Не хотели идти в армию евреи потому, что им неизбежно пришлось бы жить не по еврейской традиции - есть трефное, работать в субботу, говорить на русском языке и т.д.
     Для живших вне пресловутой "черты" осложнялась возможность отправления религиозных обрядов. На заседании 24 января 1894 года Уфимское губернское правление постановило, что «открытие в г. Стерлитамаке еврейского молитвенного дома, ввиду малочисленности проживающих в этом городе евреев, и того обстоятельства, что в Уфимской губернии до настоящего времени не имеется ответственного казенного раввина, не оправдывалось бы необходимостью и являлось бы нежелательным».
                   В 1900 г. члены уфимского еврейского молитвенного общества обратились в Уфимское губернское правление с просьбой «разрешить нашему обществу иметь постоянно одно духовное лицо для резания животных и птиц по религиозному нашему обряду, которого необходимо пригласить из черты еврейской оседлости».
     Ответ губернского правления от 1 марта 1900 г. гласил: «Положение о резниках действительно только в черте оседлости. Ходатайство удовлетворено быть не может, так как действующим о евреях циркуляром вне черты еврейской оседлости узаконения особого духовного лица — резака не установлено. Совершение всех еврейской веры обрядов возложено исключительно на утвержденных правительством раввинов и их помощников и никакие другие лица, кроме них, не могут исполнять эти обязанности»[13].
     И так было не только в Уфимской губернии...

* Здесь и далее подчеркнуты фразы из книги А.И. Солженицына.

** Правда, кагалы нашли выход и из этой проблемы: детей привозили в синагогу, где они проходили необходимую процедуру, а затем подвергались ритуалу, предусмотренному для умерших, ибо их родители не надеялись когда-либо увидеть их живыми.

[1] А.И. Герцен. Былое и думы. М. Детская литература. 1976 г. С. 217-218.

[5] ЦГИА РБ. Ф. И-9. Оп. 1. Л.21-22

[9] А. Хаеш. Еврейская община Великих Лук и ее деятели. Материалы Восьмой Ежегодной Международной Междисциплинарной конференции по иудаике. Ч. 1. С. 241.

[10] ЦГИА РБ. Ф. И-9. Оп.1. Д. 749.

[12] ЦГИА РБ. Ф. И-86, оп. 1, д.1-13

[13] ЦГИА РБ. Ф. И-9. Оп.1. Д.628.