Она родилась в киргизском ауле, училась в Ленинграде, жила в Европе, а сейчас работает вице-мэром Иерусалима.
Вот как я встретился с вице-мэром Иерусалима Ларисой Герштейн. Три дня звонил ей в офис, и три дня ее секретарша вежливо говорила: «Г-жа Герштейн на совещании... Г-жа Герштейн у мэра... Г-жа Герштейн в парламенте... Г-жа Герштейн на стройке... Г-жа Герштейн на митинге». Я не выдержал. Я повел себя очень даже глупо, потому что брякнул: «Слушайте, когда г-жа Герштейн вернется из парламента, от мэра, с митинга и со стройки – пусть позвонит мне». И оставил номер телефона. Размечтался...
В тот же вечер звонок: «Меня зовут Лариса Герштейн. Вы хотели встретиться? Вам удобно завтра в двенадцать? В мэрии Иерусалима».
...В черной юбке с белым подбоем, в черной кофте, блестящей на солнце, в 12.30 пополудни 15-го дня месяца января вице-мэр Иерусалима влетела в свой кабинет не больше кельи, извинилась за опоздание: «Комиссия по строительству», схватила со стола красивый портсигар и, вытащив из него длиннющую сигарету, распахнула окно.
– Теперь покурим. А то вконец затравили. В общественных местах курить запрещается. Штраф – 1000 шекелей, 250 долларов. Не слабо, да? А я – по две пачки в день.
Легкий ветерок медленно вытягивал дым в окно. За окном лежал Иерусалим. В ста метрах от кабинета вице-мэра сверкали православные кресты Русского подворья, за ними распластался белый город. Вечный, как эти горы, на которых он застыл. Направо – Иордания, окрест – арабские деревни, а всюду – тысячелетняя история евреев.
– Знаете, что такое строительная комиссия мэрии Иерусалима? Это – нечто. И министерство иностранных дел, и археология, и религия, и черт знает чего еще. Хорошо у вас, в Москве. Строй где хочешь, расти куда хочешь, а здесь каждый метр – то история, то политика. А Иерусалим хоть и вечный, но и ему расти надо. В нем уже сегодня 750 тысяч жителей: 630 тысяч евреев да 120 тысяч арабов. Где жить? Правда, эта сволочная интифада здорово замедлила приток новых горожан – боятся люди. Но все равно Иерусалим сегодня – самый большой город Израиля.
– Не понял, а Тель-Авив?
– Да ладно, Тель-Авив... Там одни спутники друг на друге, и муниципальные власти этих спутников постоянно дерутся, кому убирать пограничные улицы. Вот Иерусалим – это город. Настоящая столица Израиля.
– И что же надо было такое совершить женщине из России, чтобы стать вице-мэром?
Маслины ее черных глаз, огромные под стеклами очков, весело заблестели.
– Прежде всего, родиться у черта на рогах, на краю света, в маленьком киргизском ауле, где до Китая лишь четыре километра. В ссылке.
– Господи, а вас-то за что?
– Да не волнуйтесь, не меня. Туда сослали моих бабку с дедом по материнской линии. В 39-м освободили от польских панов и сразу же сослали. А после войны туда приехал мой будущий отец, фронтовой кинооператор, познакомился с матерью, детским врачом, и в результате их знакомства 20 августа 1952 года на забытом богом буранном полустанке появилась я.
– Трудно, наверное, пришлось девочке с фамилией Герштейн в диком киргизском ауле?
– Да вы что, у меня было фантастическое детство. В диком киргизском ауле на 200 домов и юрт проживало 15 докторов наук и 40 кандидатов. Ну, и дети под стать – талант на таланте. А иначе с чего бы я, такая замечательная, сейчас перед вами сидела? В классе, кстати, сплошные немцы учились да чехи. А неприятность с фамилией Герштейн случилась много лет спустя. В Ленинграде, куда семья перебралась, милая женщина в приемной комиссии университета, посмотрев мои документы, ласково так сказала: «Девочка, я тебе искренне советую поступать в другой институт. В университете на вас квота кончилась». Я поступила в химико-технологический институт. Закончила его, вышла замуж, родила дочь, и вскоре со всей семьей уехала в Израиль.
– Я так понимаю: приехали вы в Израиль и сразу занялись политикой?
– О чем вы говорите, какой политикой? Чем я только вначале не занималась: разошлась с первым мужем, потому что из него выросла, немного пожила с другим – тоже тесновато. Несколько лет охмуряла моего третьего, нынешнего, – Эдуарда Кузнецова. Того самого, которого в Советском Союзе приговорили к расстрелу за попытку угона самолета. Так долго охмуряла, что, когда он сделал предложение, не поняла, о чем речь. Потом вместе с ним работала в Мюнхене на «Свободе», вместе с ним ушла из этой банки с пауками и только в начале 90-х снова вернулась в Израиль. Мы создали женское движение иммигрантов из бывшего Союза под очень простым девизом: «За собственное достоинство». Потому что это очень важно – не растерять в чужой еще стране собственное достоинство. Мы открыли множество кружков ручного труда, всякого рукоделия, где свои учили своих. Мы проводили ярмарки, где продавали изделия наших мастериц. Мы создавали художественные школы и производственные мастерские. И шаг за шагом мы втискивались в устоявшуюся жизнь этой страны. Не расталкивая других, а находя свое место под солнцем.
А потом эти бабы взяли и выбрали меня депутатом горсовета. Мне достался портфель абсорбции – самый трудный портфель, но и самый благодарный. Я хотела, чтобы моя община Иерусалима – русские, украинцы, молдаване, грузины – укоренилась в этом городе, встала на ноги, получила достойную работу, пронизала бы собой государственные и общественные институты Израиля и заняла бы в израильском обществе подобающее место.
– И как, удается?
– А хотите один пример? Два года я приставала к нашему мэру: давайте 8 мая, в День Победы над фашизмом, проведем в Иерусалиме парад ветеранов войны. Он долго не понимал: зачем? В Израиле не приняты парады. Господи, как зачем? Чтобы жители Иерусалима увидели тех, кто спас их от уничтожения. Кто, собственно говоря, и дал-то им жизнь. Наконец уговорила. И вот пять лет назад колонна наших стариков, сверкая орденами и медалями, торжественным маршем прошла по центральной площади города. Народу – тьма, жарища дикая, и старикам, конечно, тяжело. Но вы бы видели, как они шли! А у самой трибуны стояли столы с водой. В Израиле на любых массовых мероприятиях обязательно должна стоять вода. И когда старики увидели эту воду, то, сбившись с марша, они всей праздничной колонной рванулись на халявный водопой. Нехорошо, конечно: все-таки парад. Бутылки в разные стороны, столы вверх ногами, толпа зашушукала: «Чего от этих русских еще ждать?» А я схватила микрофон – дело-то привычное, я любую толпу могу воспламенить – да как заору:
– Ну что, видели? Вы все видели? Вот так они штурмовали Берлин!
И площадь взорвалась овацией. И вот уже пять лет по центральной площади Иерусалима при жутком скоплении народа проходит парад ветеранов. Теперь уже в колонне с нашими идут поляки, французы, англичане. И замыкает этот марш полк Армии обороны Израиля. Забавное зрелище. Они и ходить-то толком не могут. Здесь маршировать не учат. Только воевать.
Ну и за кого будут голосовать эти старики и их дети на выборах? Конечно, за Ларису Герштейн. Мой мэр это понял и после последних выборов отобрал у меня портфель абсорбции. Теперь я – министр иностранных дел Иерусалима. Только – с портфелем или без – я все равно каждый день лоббирую интересы своей общины. За ней будущее Израиля.
– То есть за российскими евреями? Я вас правильно понял?
– Правильно, правильно. У нас действительно потрясающая алия. У самого простого русского еврея имперское мышление. Даже у последнего еврея-дворника из Мухосранска размеры двора масштабнее, чем у израильского домовладельца. Здесь – провинция, а мы из России. Нынешняя алия – благо для страны. Но израильтяне этого не понимают. Более того, они боятся русской алии, особенно новых русских евреев, которые приезжают сюда не бедными просителями, а уверенными в себе богатыми людьми. И надеются, что эти русские никогда не влезут в израильский истеблишмент.
Зря надеются. Русское еврейство подомнет под себя израильское. Выучит иврит – и подомнет. Когда-то выходцы из России создавали это государство. Нам его и достраивать. И поверьте мне, лет через двадцать здесь будут засыпать под русские колыбельные. На иврите.
– А петь их народу Израиля будет, конечно, Лариса Гернштейн?
– Вы не поверите, но до студенческой скамьи я понятия не имела, что у меня есть голос.
Вообще, этот мой так неожиданно открывшийся талант петь просто спас меня поначалу на Земле обетованной. Мне 23, на руках трехлетний ребенок, а пособие в ульпане в Хайфе, где нас вначале поселили, – 120 лир. Боже, как давно это было – еще лиры, а не шекели. Билет на автобус от Хайфы до Тель-Авива – почти 100 лир. Как хочешь, так и существуй. Соседка, слушая, как я вою под гитару от тоски, неожиданно предложила: «Ларис, а что тебе не выступить в концерте? Я знаю тут один клуб для пенсионеров – хочешь устрою?» На что от бедности не решишься? Пошла и спела. И после старческих аплодисментов получила 300 лир. За несколько песен в несколько раз больше, чем за месяц в ульпане.
И началась у меня энергичная клубная жизнь: днем – занятия, вечером – на сцене.
Подготовила сольную программу и стала выступать с концертами. И для алии, и для местных. Публика носила на руках.
– Девяносто килограммов – и на руках?
– О господи, да я же похудела. Сказала себе – такая клуша и на сцену? И сбросила под тридцать килограмм. Я ведь жутко упертая – чего хочу, того и добиваюсь. Вечером концерты, а днем писала диссертацию по своей химии, защитила ее и стала кандидатом. По жизни не пригодилось, но я хотела и добилась. Никогда не занималась переводами, а вот взяла и с наглостью неофита перевела на иврит любимые стихи Блока, Цветаевой, Ахматовой, Пастернака. Напела их и сделала программу.
А потом был Булат, Булат Шалвович Окуджава. Дорогой мой человек, великий поэт и великий мелодист земли русской. Еще в Питере, девчонкой, впервые услышав песни Окуджавы, я испытала шок. Сердцетрясение. Поверьте, я отнюдь не сентиментальная барышня, но здесь, в Израиле, когда мне невмочь пересилить беду, когда наступает отчаяние, я беру гитару, сажусь в свой синий троллейбус и тихо еду на нем в свою страну успокоения. И это лучший маршрут.
Я перевела на иврит все его песни. И евреи из Европы, и евреи из Марокко, и даже черные иудеи из Эфиопии, затаив дыхание, слушают песни русского грузина.
В 82-м году я работала вместе с Кузнецовым в Париже, и там мне удалось выпустить первый в Европе диск Окуджавы. Презентация проходила в очень престижном концертном зале Парижа. Вся русская иммиграция, множество французов – Азнавур, Брассанс. Я пою Булата и жутко волнуюсь, потому что знаю, что где-то там, в зале, сидит он Сам. В начале второго отделения, как всегда, подошла к рампе: «Что бы вы хотели услышать еще?» И вдруг из пятого ряда поднимается худющий Окуджава и несмело говорит:
– Лариса, если можно, спойте меня на иврите.
И все второе отделение, по новой, словно не было первого, я пела те же песни на иврите. Так мы познакомились, подружились, и всякий раз, когда Булат в конце 80-х уже свободно приезжал в Израиль, накануне гастролей звонил мне в Европу: «Лариса, первое отделение – я, второе – ты на иврите». И где бы я ни была в тот момент – в Париже, Лондоне, Мюнхене – гитару в охапку – и стремглав на зов любимого Булата.
Над рабочим столом вице-мэра, на крашенной в канцелярский цвет стене, висит фотография – Булат Окуджава и Лариса Герштейн. Глаза обоих светятся счастьем, а вот чьи больше – не поймешь. Маленькая фотография.
Три года назад я учредила Фонд Булата Окуджавы. Фонд поддержки деятелей культуры русской общины Израиля. Типа вашего «Триумфа». Он дает очень приличные – по нашим масштабам – ежегодные премии. И вот на каждой церемонии вручения этих премий проходит конкурс авторской песни памяти Булата. Эти песни не про Окуджаву, даже не в его стиле, просто они ему посвящены. Большинство авторов – девчонки и мальчишки до 20 лет. Они приехали в Израиль совсем детьми – ну откуда бы им знать Окуджаву? А вот знают и любят.
Я вам скажу так: Лариса Герштейн кем только в Израиле не работала – и певицей, и секретарем Союза писателей, и в газете мужа, и депутатом, и вице-мэром Иерусалима. И, наверное, много успела сделать для страны. Но единственное, что я себе честно могу поставить в национальную заслугу, и это исторический факт – Блока и Мандельштама, Цветаеву и Окуджаву в круг ассоциаций израильского общества ввела я. Пушкин и Лермонтов здесь были и до меня. Все остальное – после.
– Хорошо в Израиле туристу – ни черта не видишь. В Тель-Авиве за три дня ни одного полицейского не встретил. Народу тьма, рестораны забиты. И ни одного полицейского. Да и здесь, в Иерусалиме, только на автовокзале вещи проверили – и свободен.
– Да, хорошо гостить в Израиле. Но мы-то здесь живем. Я вам совершенно серьезно говорю: над страной повисло густое облако террора. Пожалуй, впервые за 50 лет. Еврейское гетто, вы не ослышались, Израиль – это настоящее гетто, только хорошо вооруженное, сегодня находится под смертельной угрозой. И эта угроза ощущается всюду, но особенно здесь, в Иерусалиме. Поверьте, я знаю, что говорю.
Людям действительно тревожно. Даже страшно. И самое ужасное, что эта городская, уличная, бытовая опасность стала рутиной. Мы с ней живем. Рожаем, учимся, танцуем и постоянно с ней живем. Тридцать лет назад, еще в ульпане, нам просто навязывали бдительность – да кто их слушал? Сегодня я ни за что не отшвырну пустую банку или коробку, лежащую на улице. Я немедленно вызову полицейского, саперов. Смотрю на любую сумку и мгновенно прикидываю, сколько в ней может лежать взрывчатки и гвоздей. Похоже на шизофрению, только береженого бог бережет. Недавно возле меня взорвалась машина, а соседняя, по крышу набитая взрывчаткой, почему-то не сдетонировала. Взорвись она, вы бы со мной не говорили. Как вы думаете: какие мысли полыхают у тебя в голове, когда видишь в двух шагах горящую машину? Мы не защищены. И знаете почему? Потому что не защищаемся.
Я очень разочарована Шароном. Ладно Барак, неопытный политик, искренне поверивший в дурацкую идею «мир за земли». Как будто, если отдать палестинцам все, наступит долгожданный мир, и волки побратаются с овцами. Я ему даже благодарна: он довел саму идею до маразма, до старой примитивной истины – сколько волка ни корми, он все равно жрать хочет. Но Шарон-то, Шарон! Я аплодировала его приходу и цинично радовалась, что Шарону с его жестоким военным прошлым, репутацией упертого агрессивного человека плевать на то, что подумает прогрессивное человечество. Он стар, он вдов, сегодня его последняя политическая каденция. Так возьми на себя ответственность и смелость и покарай жестоко террористов. И только бог тебе судья.
– И что Шарон?
– Ну вы же сами видите – сотрясение воздуха. Как член Совета безопасности страны, я ему как-то на полном серьезе сказала: дай мне на месяц власть. Ну не на месяц, дай хоть на неделю. «И что ты будешь с ней делать?» – спросил он. Первым же указом введу военное положение. Хотя бы на месяц прекращу эту дурацкую болтовню в Кнессете. И жестко, даже жестоко, буду отвечать на любую вылазку террористов. Еще год назад, когда они взорвали дискотеку в дельфинарии Тель-Авива, когда они подняли на воздух пиццерию здесь, в Иерусалиме, и Рамалла бесилась от восторга, надо было к чертовой матери сровнять эту Рамаллу с землей. Срыть бульдозерами, а потом закатать асфальтом. Потому что они понимают только силу.
Из арабской деревни Батт-Джала снайперы бьют по Иерусалиму, по нашему району Гило. Что сделало правительство? Потратило 10 миллионов долларов на пуленепробиваемые стекла. Стекол хватило лишь на комнату в каждой квартире, потому что у Израиля больше денег на защиту своих граждан, как сказали, нет. Ну не бред ли? Я им говорю: ребята, на эти деньги можно купить всю эту Батт-Джалу. И к чертовой матери. Снести до камешка. Да ты что, отвечают, там всего два-три дома, откуда стреляют. А вся деревня – дружественное нам население. Но это же мифология – лояльное евреям арабское население. Где они такое взяли? Кто же тогда кормит террористов, кто их прячет, кто их «ночует»?
Нет, выкупить деревню, и пусть население, даже очень лояльное, собирает манатки, садится в грузовики, и всем миром прочь от Иерусалима, на периферию нашей маленькой страны. Даже подъемные дадим, даже там жилье построим.
– Что ты, – говорят. – Это депортация. Мы – демократическое государство, – и такого себе позволить не можем.
– А может, правильно говорят? Уж вы-то, Лариса, на опыте собственной семьи узнали, что такое депортация. И потом по-гречески «Лариса», кажется, «голубка», а вовсе не иная птица.
– Ястреб, что ли? – она даже не обиделась. – Ну какой я ястреб, я просто прагматик. И потом я верю, что евреи – гаранты гуманизма на земле. Потому что именно они вот отсюда, с этой земли, дали миру десять заповедей. По которым он и живет. А гуманизм включает в себя и такое жесткое понятие, как ответственность. Ответственность хотя бы за тех, кто живет рядом с тобой. Сегодня ответственность Израиля – уберечь племя, живущее рядом с ним, от полного перерождения в стаю озверелых убийц.
Когда наш голубь сизокрылый, наш замечательный Барак, почти договорился с Арафатом отдать ему треть Иерусалима, состоятельные арабы, жившие в Восточном городе, сломя голову бросились снимать квартиры в еврейских кварталах. Они как огня боялись прихода Арафата. В Израиле у них приличная работа, бизнес, торговля. При Арафате – в лучшем случае нищета.
А вы говорите – депортация. Кстати, есть другой вариант. Не хочешь в грузовик – сделай выбор. Присягни на верность Израилю, плати налоги, служи в армии, защищай эту землю как свою собственную и, пожалуйста, живи, где жил. Так ведь нет, наши лидеры никак не могут решиться ни на грузовики, ни на этот выбор для арабов.
– Лариса, но зачем переселять на периферию? Обнести палестинские территории пятиметровой бетонной стеной, поставить на каждом километре по Карацупе с Индусом, и пусть за этим забором арабы строят независимое государство. Получится – прекрасно, не выйдет – их проблемы.
Лариса с уважением взглянула на меня. Или так показалось.
– В президенты США баллотироваться не пробовали? А то тут пару лет назад приезжал Клинтон, предлагал то же самое. Ну слово в слово. Про Карацупу, правда, умолчал. Я ему в ответ и сказала: «Господин президент, в американских городах большие проблемы с китайскими кварталами. Преступность, наркотики. Начните с «чайна-таунов», а мы посмотрим». Рассмеялся Билл.
Самая большая беда Израиля в том, что стоит он на Святой земле. Здесь люди с Богом разговаривают не по международной связи, а по местному тарифу. Все-таки рядом. А потому надеются на чудо. Вот сейчас все плохо, отвратительно, но будет чудо – и все утрясется. Не утрясется. Чудеса закончились. После 11 сентября и на обозримое будущее. Исламский фундаментализм – молодой, агрессивный, наглый – сегодня на взлете. И если эту гадину не удушить сразу, нас всех ждут серьезные проблемы.
Американцы, кажется, это поняли. Россия тоже. Для Москвы мы сегодня не просто инструктор по борьбе с терроризмом, а настоящий партнер. Зато Европа сдает нас шаг за шагом, потому что как черт ладана боится своих собственных мусульман, которых там миллионы. Я уже видела Францию, разделенную на зоны – христианскую и мусульманскую. Помяните мое слово: такая же участь ждет Великобританию. И европейская пропаганда сегодня уже не просто антиизраильская, она уже антисемитская. Словно от собственных страхов Европа думает откупиться евреями. Не выйдет, ребята. За евреями пойдете вы.
В конфликт XXI века входят две основополагающие категории: иудео-христианская цивилизация считает главной ценностью жизнь, исламский фундаментализм – смерть.
Знаете, в чем еще одна беда Израиля? У нас нет вождя. Такого, как Бен Гурион. Мы слишком демократическое государство. И слишком еврейское, а потому все забалтываем.
– Так я слышал, что следующим премьером снова будет Беньямин Натаньяху. Чем вам не вождь?
– Биби – красивый мужчина. И как женщине он мне жутко нравится. Но, кажется, еще Черчилль сказал: «В чем разница между государственным деятелем и политиком? Первый думает о будущих поколениях, второй – о предстоящих выборах». Биби – политик, политик до мозга костей. А значит, увы, не государственный деятель.
– А вот передо мной сидит женщина – жесткая, властная, обаятельная. Сама говорит, что любую толпу воспламенить может. Ну чем не вождь?
Лариса Герштейн на сей раз даже не улыбнулась. Она спокойно выслушала льстивые слова, внимательно посмотрела на меня и только сказала:
Рано.
