Интервью с профессором В. Деревянко.
Г.Н.: Витя, расскажите коротко о себе: где и когда Вы родились, кто Ваши родители, у кого Вы учились, да и все, что сочтете нужным.
В.Д.: Родился я в 1938 году в Москве. Моя мать, Берта Каценельсон, была известным педагогом по классу фортепиано. С отцом - другая история. Он был обыкновенном солдатом (чуть ли не служил в охране ВЧК!), но, представь себе, даже в Красной Армии не все были полными идиотами. Услышав, как отец поет, его послали учиться на вокальный факультет в Москву. Ну, а когда началась война, нас отправили в эвакуацию в Чистополь. В Чистополе я и познакомился с твоим отцом, который брал там уроки у моей мамы. Хотя мы тогда еще "под стол ходили"… Потом, по совету М.В. Юдиной, подруги моей матери, я поступил в Гнесинский институт, в класс твоего деда. А у Марины Вениаминовны занимался в классе камерного ансамбля. В 70-м наше трио "Видом" получило 1-ю премию на конкурсе ансамблей в Мюнхене. А в 1974 году я репатриировался сюда. С 75 года - профессор Тель-Авивской академии музыки. Русскую половину своей жизни прожил в России, а еврейскую - проживу здесь. Ну, а затем ты эмигрировал в Израиль, ты тут играешь, развил бурную концертную деятельность в Самарии, твой сын уже профессионально занимается музыкой, я вас слушаю, консультирую, играю в твоем Центре… Как говорится, "круг замкнулся"
Г.Н.: Консерваторские ученики деда гордятся тем, что они - "истинные нейгаузовцы". Большинство из них - лауреаты международных конкурсов, народные и заслуженные артисты России. Но, мне кажется, Вам повезло больше. Вы учились сразу у двух "гигантов русского пианизма": и у деда и у Юдиной. Хотя мне даже странно представить себе, как можно быть учеником двух таких противоположных индивидуальностей…
В.Д.: Вот именно. Конечно, лауреатов среди консерваторских учеников было больше, но те, кто брал уроки и у Г.Г. и у Юдиной, впитывали в себя больше как музыканты. Если, конечно, были способны "впитывать". Обрати внимание, как преподают некоторые ученики твоего деда на разных мастер-классах. Все время - разговоры о скульптуре, архитектуре, живописи, поэзии, "ох-ах небесах", а сам-то ученик и обычную трель сыграть не может. Его надо учить таблице умножения, а его учат извлечению корней и логарифмам. Забывая о том, что в класс к твоему деду приходили уже вполне готовые пианисты, которых надо было научить ИСКУССТВУ. И насчет твоего противопоставления "Нейгауз - Юдина" - то же самое. Например, приходил ученик в оба класса, и, в конечном счете, все зависело от него, а не от Генриха с М.В.. Они ведь не учили студентов как надо играть, они выдавали им огромный объем информации, делились своими ассоциациями, демонстрировали только им ведомые приемы звукоизвлечения и чисто технические варианты, а уж принимал ли ученик этот сумасшедший объем информации или нет - зависело только от него самого, от его таланта, работоспособности, возможности восприятия, и, разумеется, свободы исполнения. Твой дед и Юдина учили студентов думать, мыслить, самостоятельно решать те или иные, постоянно возникающие перед исполнителями вопросы. Их задачей было сделать из "поддающегося на "лепку" ученика личную индивидуальность.
Г.Н.: Мне тут уже намекнули, что называя деда "великим", я проявляю нескромность…
В.Д.: Ну, на подобные "намеки" глупо реагировать. Великим-то называли твоего деда, а не тебя. Кроме того, не все потеряно, может и ты когда-нибудь станешь "великим-вторым"… Явно "намекал" не музыкант.
Г.Н.: Тогда уж - третьим (что вряд ли). Отец, как пианист, был получше деда…
В.Д.: Думаю, если бы ты слышал своего деда в 40-е годы, может, и изменил бы мнение…
Г.Н.: Вернемся к Вашим учителям. Я слушаю Вас уже 12 лет, и мне всегда (быть может, слишком упрощенно) кажется, что от Юдиной Вы взяли любовь к камерной музыке (участие в трио, дуэтах, концертмейстерство, стремление к пропаганде современной музыки, например, исполнение сочинений никому неизвестных композиторов, обработки симфонических произведений), а от деда - стиль интерпретации Скрябина, Шимановского, позднего Бетховена, постоянное увлечение живописью, скульптурой, архитектурой…
В.Д.: Ну, это действительно слишком поверхностный взгляд. У меня, к счастью, хватило ума, чтобы взять у обоих самое мне близкое. Рисую я с детства. Люблю рисовать шаржи, примерно как твой дед набрасывал карикатуры на занудных заседаниях худсовета МГК. Недавно в Ришон-ле-Ционе состоялась выставка моих работ. Параллельно я играл "Картинки с выставки" Мусоргского, а потом мои ученики - 3 концерта Моцарта. Так что твоя мечта о слиянии всех искусств потихоньку воплощается. Только ты даешь музыкально-поэтические вечера, а я - с выставками художников и любимых фотографов.
Г.Н.: Витя, а связь Вашей семьи с Юдиной была как-то обусловлена принадлежностью к еврейству? И кто такой еврей, по Вашему мнению?
В.Д.: Нет, я в этом убежден. Тогда, в "смутное время", им было не до национальностей. А еврей - представитель еврейского народа. Как Фуртвенглер - немецкого, Глинка - русского, а Шопен - польского. Трудно понять твой вопрос, тем более трудно на него ответить. Раз есть антисемитизм, значит, есть и евреи. Мой родной дядя, член ЕАК, умер от инфаркта в тюрьме накануне даты своего расстрела.
Г.Н.: Ну, а как относились Ваши коллеги-евреи к подчеркнутому православию Юдиной? Может быть, презирали, отторгали, ненавидели, считали "предательницей"?
В.Д.: Что за чушь… Кого это тогда волновало? Да еще в Ленинграде и Москве? Ее любили все. Даже ее завистники. Даже люди, претендующие на конкуренцию с ней. Ты ведь слушаешь ее записи на пластинках да компакт-дисках, и представить себе не можешь, как она гипнотизировала публику. Если Генриху Густавовичу или Софроницкому иногда требовалось дать целое отделение, чтобы увлечь за собою людей, то Юдина моментально, с первого аккорда держала весь зал "в кулаке". Слушатели были буквально загипнотизированы, от М.В. исходил какой-то магнетизм, ты с первой же ноты подпадал под влияние ее интерпретации, и только потом, после концерта начинал задумываться: а ведь это полностью противоречит тому, чему меня учили! И противоречит указаниям самой Юдиной! И указаниям автора. Но все равно - гениально! Она и на концертах, и в классе была натурой противоречивой, экстравагантной, иногда противоречила самой себе…. Она заставляла ученика искать, и в то же время искала сама. Что же касается ее религиозности, она была непреклонна. Неудивительно, ведь ее духовными наставниками были такие незаурядные личности, как Павел Флоренский, о. Всеволод Шпиллер, о. Николай Ведерников и другой "цвет" религиозно-философской интеллигенции России.
Г.Н.: В нашей семье бытует легенда, будто мой дед со стороны матери, казачий есаул, бежав во время гражданской войны в Болгарию, служил там начальником подводных минных работ, а под его началом служил будущий о. Всеволод Шпиллер…
В.Д.: Ну, об этом тебе лучше спросить самого Шпиллера или его сына… Да и вообще, легенд - много.
Г.Н.: Да ведь протестанты с православными мало общаются…
В.Д.: Это - ваши проблемы. Но о Боге Юдина говорила всегда. На каждом уроке, особенно при работе над Бахом. Однажды она напрямую спросила меня: "Витя, почему ты до сих пор не крестился?" Я, будучи атеистом, дипломатично ответил ей: "я могу быть либо пианистом, либо проповедником. Я предпочитаю быть пианистом". Она и отстала. Но сколько она дала мне ценнейших указаний в Бахе благодаря своей вере! Про большинство музыкантов ходят слухи и сплетни. Многие из них пьют, а тут уже трудно не присовокупить что-либо от себя, увеличить, раздуть сплетню. Юдина была глубоко верующим человеком, никогда не пила, была мистически настроена, вот и стали распространять о ней слухи, будто она чуть ли не лесбиянка, спит в гробу, и прочий бред. Как ее ученик, заявляю: ничего подобного не было. Но именно из-за своей "харизмы" (ненавижу это слово!) ее личность служила хорошей мишенью для подобных идиотских измышлений. Хотя она часто вмешивалась в личную жизнь своих друзей и учеников, диктуя им нормы христианского поведения и морали. Более того, она даже часто расспрашивала, в какое платье или костюм были одеты ее ученики (или ученицы), хотя сама и проходила всю жизнь в одной одежде (на все внешнее ей всегда было наплевать. В этом я, кстати, вижу что-то типично еврейское, присущее "аидише-маме"). В то же время она моментально прощала все богемные и "малохристианские" выходки твоего деда и Софроницкого. Она была влюблена в их таланты, и прощала им все, несмотря на то, что иногда эти гении вели себя не лучше поручика Ржевского…
Г.Н.: Вы недавно исполнили (и записали) Концерт для фортепьяно с оркестром израильтянина Барданашвили. Это - тоже влияние Юдиной? Когда я впервые услышал произведения Барданашвили, мне показалось, что его опусы - высокопрофессиональный китч.
В.Д.: Я очень люблю этого композитора. Он - действительно высочайший профессионал. И если он даже иногда пишет "китч", то это - действительно "высокопрофессиональный" китч. Хотя, на мой взгляд, он пишет и гораздо более глубокую музыку. Конечно, здесь присутствует влияние Юдиной, стремившейся пропагандировать музыку современных, молодых композиторов. Я прекрасно помню, как Юдина играла произведения молодых (тогда!) авторов. Она меняла темпы, динамику, иногда даже метр и ритм, но композиторы не ругались с ней, а пытались понять: может быть, так и вправду лучше? И некоторые из них даже вносили юдинские поправки во втором издании этих опусов. Видишь, какая у нее была "харизма"?!
Г.Н: И дед, и Софроницкий не выносили даже додекафонистов. А Юдина пошла намного дальше их: она первая открыла нам моего любимого Мессиана.
В.Д. Насчет Софроницкого - охотно верю. Он был чистым романтиком. Признавался, что "уважает" Хиндемита, и одновременно говорил, что играть его никогда не будет. А по поводу твоего деда хорошо написал ныне покойный Коля Каретников. Генрих Густавович слушал оркестровые пьесы Веберна несколько недель подряд. И постоянно повторял: "ваш Веберн - абсолютное дерьмо!" А дальше - напечатай сам, что произошло.
Г.Н.: "… Генрих Густавович был в концерте и вдруг совершенно влюбился в эту музыку. Он ни о какой другой музыке не желал в это время разговаривать, он говорил о ней где только было возможно - ученикам и не ученикам, педагогам, в различных собраниях и научных студенческих обществах, в разных городах и в Москве - произошло чудо".
В.Д.: В том-то и дело. Никакого чуда не произошло. И Юдину, и Нейгауза объединяла одна цель: понять, что хотел сказать автор. Будь то Бах, Шенберг или Веберн. При всем своем романтизме Софроницкий сам ограничил себя произведениями Прокофьева и Шостаковича, попросту не желая идти дальше. Как и твой отец, кстати. А Генрих Густавович и Юдина считали, что искусство движется вперед, и мы должны идти вслед за этим новым искусством. Разумеется, отличая талант от бездарности… Пастернак, например, посылал Шостаковичу ободряющие письма в период травли 1948 года, но как композитора, он Шостаковича недолюбливал (будучи скрябинистом). Здесь уже начинала играть роль моральная, этическая (а не эстетическая) сторона, которую в наше время принято именовать "совестью".
Г.Н.: Кого Вы считаете своими настоящими учителями?
В.Д.: Свою мать, Генриха Нейгауза (старшего!), и Марию Юдину.
Г.Н.: Что Вы могли бы сказать о тех евреях, которые верят в Иисуса, учитывая Ваше долгое общение с Юдиной?
В.Д.: Ну что у тебя за привычка - искать на свою … скандалы?!
Г.Н.: Я - профессионал. И не только в музыке. Интервью без скандала - как салат без соли.
В.Д.: Скажу, что это - личное дело совести каждого человека, еврея или нееврея, и не мое дело - встревать в отношения человека с Б-гом (в Которого я не верю). Хотя - слава Ему за то, что я не работаю в МВД.
Г.Н.: Вы - левый или правый?
В.Д.: Я же выступаю на организованных тобой концертах в Самарии. Стало быть - правый.
Г.Н.: Главная цель нашего Центра "Neuhaus" состоит в том, чтобы проводить пропагандировать творчество и давать концерты памяти деда, отца, Пастернака, Блуменфельда, Шимановского, Скрябина, Софроницкого, и Юдиной. За три года существования Центра были проведены вечера памяти деда, отца, Пастернака, Скрябина, Софроницкого, Блуменфельда, а Вы - лучший в Израиле (и не только) исполнитель Шимановского и единственный местный ученик Юдиной. И вот теперь Вы возвращаетесь в Россию…
В.Д.: Я не возвращаюсь. Просто в этом году у меня шаббатон. Не лежать же на диване круглые сутки! Вот я и решил принять предложение Гнесинского Института (теперь - Академии) и Еврейской Академии в Москве. Собираюсь преподавать там, дать мастер-класс в консерватории. Кстати, один из факультетов Еврейской Академии находится в твоем родном Переделкино. Так что буду захаживать на дачу, и на могилу Пастернака, твоей бабки, Лёни. Радоваться надо, а не печалиться. Ты не любишь летать в Россию, а я - люблю. Моя московская юность там протекала без твоей "надрывной озлобленности". А сколько друзей у меня в Москве…
Г.Н.: Я хотел поговорить с Вами о Юдиной, а получилось, будто просто взял у Вас интервью. Что делать?
В.Д.: Просто перепечатай некоторые фрагменты ее переписки. Книга "Лучи Божественной Любви" далеко не всем доступна.
Г.Н.: Так я и сделаю в следующем номере. Спасибо!
