А.Дугин и Д.Тараторкин составили, а московское
издательство "Аграф" в 2002 году выпустило книгу "Евреи и
Евразия". Львиную долю книги занимает эссе Якова Бромберга "Запад, Россия и еврейство", посвященный
"правильной и современной" постановке еврейского вопроса в России.
Этот очерк написан в 1928 году, но ни разу в России не издавался. Очерк снабжен
предисловием В.Ильина, двумя послесловиями А.Дугина и двумя репликами А.Эскина.
Дугин - пропагандист евразийства. Он не столь
красноречив, как Л.Гумилев, но более укоренен в фактах, более классичен. Зачем
же ему понадобился очерк Бромберга, каким образом этот забытый текст может
послужить на пользу евразийству сейчас, в начале двадцать первого века?
*
Бромберг развивает и подкрепляет силой своего несколько
утомительного красноречия точку зрения Л.П.Карсавина, тогда, в конце двадцатых
годов 20-го века, только что высказанную:
"Массовидный
тип еврея, соприкасающегося с нееврейской средой (в России. Э.Ф.), -
периферийный интеллигент. Идеалы периферийного интеллигента противоречат
религиозному духу, истинным чаяниям и насущным нуждам основного массива
еврейского народа".
Слово "периферийный" в современном прочтении
соединяет в себе понятия "русскоязычный", "местечковый",
"маргинальный", но и - "сбитый с толку идеями Просвещения"
(о возможности и необходимости рационального мироустройства здесь, на Земле).
Об "основном массиве" поговорим отдельно.
В двадцатые годы последователи князя Трубецкого
развивали точку зрения Освальда
Шпенглера, высказанную в 1922 году:
Российская
катастрофа произошла из-за
западноевропейской порчи, принудительно внедренной в русскую жизнь,
имеющую совершенно иной смысл: русские - наполовину номады; бесконечные дали
создали стойкую народность, смиренную, но неустрашимую, открытую пространству,
но - и с рабскими наклонностями, которые, впрочем, ограничены охотой к перемене
мест, к странничеству. Петр расширил кажущуюся Европу до Урала, его наследники
- до Тихого океана. Транссиб - последний триумф петровской воли накануне ее
краха. Но в действительности имелась не
одна Россия, а две, - видимая и истинная, официальная и тайная. Русский
интеллигент, подобно реформированному турку, китайцу или индусу, при
столкновении с Европой душевно и духовно опошлился, опустошился и опустился до
цинизма. Началось с Вольтера, велось через Прудона и Маркса. Именно высший
класс времен Толстого разрушал традиции, насаждал неверие. Устремлясь вниз, это
мировоозрение через литераторов, агитаторов и студентов породило доктринерский
большевизм Ленина. Запад видел русскую внешнюю
политику, не видя, не замечая русской народности, в глубинах которой сохранилось
древнее, неясное, бессознательное, тайное стремление на юг, к истокам мировых религий. Это
стремление вполне подобно ныне погасшему европейскому импульсу тысячелетней
давности, породившему крестовые походы. Русским свойственна глубокая, инстинктивная и религиозная, антипатия к
западным экономическим формам, к "деньгам", капиталам, биржам, банкам. Подобное чувство в Европе готических времен
противилось экономической практике арабо-еврейского мира, запрещало
ростовщичество для христиан.
Эта цитата из Шпенглера почти исчерпывает идейное
содержание рецензируемого сборника, но в нем есть немало интересных
"частностей", весьма
животрепещущих в наши дни. Шпенглер объяснял российскую катастрофу
глубинными свойствами русской души,
он не концентрировал свое внимание на теме "еврейской вины". Нетрудно
заметить, что обвинения Шпенглера в адрес русской интеллигенции почти
текстуально совпадают с обвинениями Карсавина в адрес "русскоязычных
интеллигентов еврейской национальности", если выражаться языком русских
национал-патриотов конца 20-го века. Шпенглер считал периферийных евреев,
привлекших внимание Карсавина, русскими людьми. Это коренным образом
отличало его от Трубецкого и Карсавина, Ильина и Дугина, Бромберга и Эскина,
вполне уверенных в наличии "проблемы".
Здесь мы сталкиваемся с любопытной особенностью евразийского мышления, в наиболее яркой форме продемонстрированного Л.Гумилевым: пресловутая "еврейская вина" - аксиома; ее несомненное наличие "всем известно", она очевидна, о ней "все знают", тут нечего и доказывать, надо лишь указать приметы, масштабы и обстоятельства этого рокового происшествия, чтобы именем русского народа вынести объективный и беспристрастный приговор. Мол, вынесение такого приговора никакого отношения к антисемитизму не имеет.
Евразиец Бромберг,
впрочем, вовсе не беспристрастен. В стиле, столь нам знакомом по
обвинительным речам прокурора Вышинского, он наполняет книгу "Евреи и
Евразия" подробным описанием прегрешений периферийных еврейских интеллигентов. В его гневных словах много
справедливых упреков, но касаются они вовсе не одних только евреев.
Пафос Бромберга - "метаистричность, мистическая провиденциальность судеб еврейского и
русского народа. Западническая,
пошло-рационалистическая историческая мысль не в состоянии что-либо понять
в этом таинственном переплетении событий на гигантских просторах евразийской
лесостепи. Бромберг, в отличие от пошлых западников, понимает все и учит, что:
"Корни русско-еврейской проблемы (даже в чисто
мирском, культурно-историческом аспекте) - в глубочайшей разнице путей, приведшей к встрече,
в которой "друг друга они не узнали", но именно эта встреча и
порожденные ею катастрофы через века породили среди евразийцев идею туманно предвосхищаемго единства целей и назначений.
Пути до очевидности различны:
1) иудейство четыре тысячелетия шло (и притом в
глубочайшем смысле добровольно) от одной национальной катастрофы к другой,
никогда не связывая оборваной нити, а
всегда выбирая новую, как бы отталкиваясь от соблазнов землеустройства и
властодержательства;
2) Россия в течение последнего
тысячелетия неизменно воскресает с новыми
силами и в новом образе после таких катастроф, усваивая наследие разрушителей и
обращая его на новые цели в пределах своих естественно образовавшхся
границ, внутри которых находилась и Золотая Орда, и на полтысячелетия раньше -
Хазарский каганат, завоеванный
персидскими евреями (реликтами десяти рассеянных северных колен Давидова
царства), а разрушенный последним язычником Руси Святославом.
Видимые результаты также совершенно различны: евреи -
народ-неудачник, в малых концентрациях распыленный по поверхности Земли,
россияне - создатели великой континентальной империи, России-Евразии, с
естественными границами от линии Балтика-Адриатика на западе до Курил на
востоке и от Ледовитого океана на севере до Кавказа, Каспия, Средней Азии,
Монголии и Китая на юге."
Это несходство подчеркивает глубинную, мистическую общность целей евреев и русских в третьем
тысячелетии. Цель - ниспровержение
прогнившего Запада, на развалинах которого следует водрузить знамя истинного
иудео-христианства. Таков пафос книги "Евреи и Евразия", делающий
честь диалектическому искусству ее авторов. Дескать, во всем различны, а в
ортодоксальности (другими словами, в национально-религиозном фанатизме) -
едины…
*
Бромберг находит много справедливых слов, разоблачая
наивную убежденность русской революционной интеллигенции в том, что все
проблемы народов Российской империи автоматически разрешатся на следующий день
после свержения самодержавия и разрушения ненавистного государственного
устройства, угнетавшего свободу. В действительности свержение самодержавия
обернулось национальной и социальной катастрофой - для России в целом, но, в
частности, и для евреев.
Бромберг приглашает читателя сопоставить простые факты.
Погромы в России за четверть века унесли жизни нескольких сотен евреев, за
смерть которых весь Запад вполне справедливо и столь красноечиво обвинял
русский царизм. Мир ничего не захотел знать о десятках тысяч евреев, погибших от рук петлюровских, гайдамацких и
иных банд в ходе борьбы за самостийность Украины - борьбы, спровоцированной
западническим лозунгом "права народов на самоопределение вплоть до
отделения".
Можно в этом согласиться с Бромбергом: попытки
реализации утопий смертельно опасны, интеллигентские "лекарства"
зачастую оказываются куда опасней, чем те болезни, против которых эти лекарства
изобретаются. Бромберг - интеллигент восточнический, у него рецепты иные:
Историческое назначение
России - реализация своеобразного сопряжения религиозного пафоса
аскетической скудости и самоуничтожения с упорной волей и
оригинальным вкусом к обширному государственному строительству.
Еврейство же обречено року,
который сокрушал всякие попытки обосноваться в пределах некоего земного
царства, вновь и вновь уничтожал воздвигнутые государственные здания и гнал
еврейство обратно в рамки чисто духовного религиозного консенсуса, не отвлекаемого
в сторону заботами о мирском властодержательстве.
Вспоминая известный мифологический эпизод критики
Св.Владимиром иудейской веры, Бромберг приписывает киевскому князю смутное предчувствие (на конкретном
примере от противного) иноприродности
путей Руси к ее чаемому мессианскому призванию.
С другой стороны, для евразийства весьма
многозначительно то обстоятельство, что первым организованным государственным
образованием на территории нынешней России стал именно хазарский каганат.
Тогда, пишет Бромберг, впервые
прозвучал лейтмотив евразийской истории - "восточнославянский этнический субстрат был вовлечен в государственное
сожительство с кочевыми народностями туранского и отчасти семитического
происхождения".
Восемьсот лет спустя, евреи пришли на западные границы
России. По Бромбергу, это была мистическая встреча: Израиль Древний сплел свою судьбу с Израилем Новым - Россией...
*
Именно эта мысль в наши дни понадобилась Дугину.
Он как истинный евразиец не сомневается ни в наличии
"еврейской вины" перед Россией, ни в существовании злокозненного
"еврейского мирового правительства", которое хищнически эксплуатирует
земную биосферу, не щадя в ней ничего и никого. Но Дугин заранее парирует обвинения в антисемитизме при
помощи поразительного (заимствованного, впрочем у
Карсавина) открытия: евреи, оказывается, не все одинаковы! В подтверждении
этого он видит ценность книги Бромберга.
Бесмысленно, учит Дугин, следовать за Карсавиным и
рассматривать евреев как монолитную массу. Так мы не сможем понять
происхождения тысячелетней внутриеврейской вражды. Лжива, однако, и
либерально-гуманистическая точка зрения, согласно которой каждый еврей выбирает
позицию и поступает как суверенная личность. "Новизна" позиции Дугина
заключена в идее двойственности, т.е.
разбиении еврейского народа на иудеев "хороших" и "плохих".
Хорошие - это богобоязненные восточнические. Плохие - те, кто отравлен
выродившимся и безбожным западничеством. Судьбу восточнических, ушедших в
Израиль, Бог связал с Россией, хотя далеко не все жители государства Израиль
это уже осознали. Евреи западнические вполне осознанно привязаны к интересам
США.
Итак, по мысли
Дугина, ценность книги Бромберга состоит в том, что она утверждает
двойственность мира, который обречен на черно-белое разделение, а спасен может
быть только белой иудео-христианской ортодоксией. Точнее - русским православием
в союзе с восточническим еврейством, более тысячи лет назад передавшим России
эстафету мессианства. Радикализация
ортодоксии, жуткими примерами которой переполнена история человечества,
остается за пределами внимания евразийцев: мол, русская имперская идея,
поднявшись до евразийской заоблачности, гарантирует на земле мир и торжество
людей доброй воли…
*
Двойственность - свойство, реальность
которого (при схематическом рассмотрении сложных явлений) не приходится
оспаривать. Это свойство можно обнаружить не только у евреев, но и у русских
(вспомним Шпенглера!), англичан, французов и туарегов. Беда в том, что
сложность мира к ней не сводится: двойственностей много, причем знаки внутри
каждой относительны, т.е. любая правда в иной системе понятий может оказаться
кривдой.
Вот фраза Дугина: "Иудаизм плюралистичен, и каждый
может найти в нем направление, соответствующее его склонностям и мироощущению.
Ни в коем случае не следует идти на поводу у некоторых
"новообращенных" в иудаизм русских евреев, не знающих еврейской
религиозной мысли и желающих представить иудаизм как воинствующую религиозную
систему, исключающую всякие контакты с внешним миром, представляющих отношение
евреев с внешним миром, как смертельную схватку с Исавом. Хотя такие тенденции и
имеются в иудаизме, они не только не исчерпывают его, а принадлежат к его окраинным
течениям".
Плюрализм, множественность склонностей и типов
восприятия мира, разнообразие толков и течений, - такова реальная природа
идейной жизни человечества, как это сразу становится очевидным для Дугина,
стоит ему снять с себя шоры столь им любимого и красноречиво пропагандируемого
провинциального идейного течения.
Так и Бромберг, хороший
(для Дугина) еврей, оказывается
внутри своей евразийской правды весьма двойственным: свою ветхозаветную
ненависть он обрушивает не только на западнические коммуно-социалистические
утопии, но и на сионизм, который, отвлекая восточнических евреев от их
мистической связи с Россией, призывает
их к пошло-мещанской цели плотского
выживания (?!) в границах государства Израиль.
Дугину приходится этот конфуз игнорировать,
предсказывая, что Израиль силою обстоятельств в двадцать первом веке окажется
восточническим, хорошим государством,
включенным в евразийское движение, возглавляемое новой Россией и враждебное плохому евро-американскому
западничеству.
Странную, манихейскую книгу издал Дугин.
***
Сходство русских с евреями надо искать не там, где его
ищут теперешние евразийцы. Оно, во-первых, - в чрезмерной уверенности в
божественном покровительстве, а, во-вторых,
в былом неумении построить государство, нормально функционирующее на
земле. Для евреев и русских государство было не арбитром, сглаживающим
внутренние конфликты и гарантирующим спокойное экономическое развитие, а только
лишь средством обороны от внешней угрозы, причем угроза эта трактовалась в
религиозных терминах. Оборона удавалась с переменным успехом, а внутренние конфликты
никогда не устранялись властью. Их приходилось "преодолевать" в сфере
духа, умозрительно, в узком кругу интеллигентов. А живая жизнь шла (и идет)
по-своему, накапливая противоречия, лишая социум устойчивости.
В тридцатых годах двадцатого века А.Кёстлер писал,
обобщая свои впечатления от пребывания в Советском Союзе:
Существовала, однако, особая порода людей:
они предохраняли колоссальный механизм от сбоя, заставляли его двигаться даже с
несмазанными подшипниками и рвущимися трансмиссиями. Трудно дать ясное определение этой категории людей, хотя я
отчетливо помню каждого из них. Точнее всего будет, пожалуй, сослаться на
еврейскую легенду о тридцати шести праведниках — ее приводит Манес Спербер в
романе “Смерть во прахе”:
"В детстве наш
раввин говорил мне: человечество не могло бы прожить и дня без этих тридцати
шести праведников, оно погибло бы под бременем своих грехов. Праведники не
отмечены ни титулом, ни званием, их никто не знает, они никому не выдадут свою
тайну, а может быть, они и сами не знают о ней, но это они в каждом поколении
оправдывают существование рода людского, они каждый день заново спасают
мир".
В ту поездку по Советскому Союзу я находил
их повсюду: Хаджи Мир Баба и полковник Анвар Уморзаков, Ораджилидзе в Тбилиси,
культпроп в Мерве, маленький Леви в Баку, секретарь парткома в Харьковском
институте физики, юная комсомолка-москвичка, инженер на Горьковском автозаводе,
женщина-врач в среднеазиатской деревне, офицер ГПУ в Казахстане и многие
другие. Я мог бы назвать около ста имен — стольких людей этого типа я встретил
за год путешествия. Это значит, что в стране их тысячи, десятки тысяч.
Что их объединяет? “Они не отмечены ни
титулом, ни званием”. Это люди самых разных профессий, отнюдь не фанатичные
приверженцы режима, но это они, когда я горевал и отчаивался, возвращали мне
веру в будущее Советского Союза. Каждый
из них создавал вокруг себя, в океане хаоса и чудовищной бессмыслицы, островок
порядка, нормальных человеческих отношений, достоинства. В какой бы области они
ни трудились, их благое влияние распространялось
на все окружение. Архипелаг таких человеческих островков, протянувшийся
через весь Советский Союз, скреплял страну воедино, спасал от распада.
Этих людей - и коммунистов, и беспартийных -
можно назвать советскими патриотами в том смысле, какой придала этому слову
Французская революция. Их гражданские добродетели идут вразрез с ожиданиями
того самого режима, которому они служат. В стране, где все страшатся и избегают
ответственности, они берут
ответственность на себя, они отваживаются на инициативу и независимость суждений,
когда от всех требуют только слепого послушания, они верны и преданы своим друзьям, коллегам, окружающим их людям в
мире, где лояльность следует проявлять лишь по отношению к начальству, а
преданность — исключительно по отношению к государству. Эти люди сохранили чувство чести и личное достоинство в среде, где
такие понятия сделались предметом насмешки.
Пдобных людей жалкое меньшинство, обреченная жертва очередной чистки - и все же
эта порода не вымирает… Прямые, честные, энергичные и бесстрашные люди были и
остаются самой надежной опорой режима, отвергающего все их ценности. Будучи
коммунистом, я не удивлялся встрече с такими людьми, я считал их продуктом
революционного воспитания, “новой человеческой породой”, предсказанной Марксом;
теперь же я понимаю, что само существование
этих людей было чудом, ибо
такими, какие они есть, они стали не благодаря революционному воспитанию, а
вопреки ему. Торжество несокрушимого
человеческого духа над бесчеловечной, расчеловечивающей средой.
Люди, руководимые в своих действиях заповедями Моисея и
вооруженные практическими знаниями о мертвой природе и живой жизни, - вот
реальная надежда человечества на будущее. Книги, подобные рецензируемой, в
двадцать первом веке должны представлять реальный интерес лишь для социальной
психологии. При более широком распространении они могут стать призывом к
повторению не раз уже случавшихся в истории взрывов социальной психопатологии.
