Страничка Феликса Фельдмана: стихи и переводы

[Феликс Фельдман]

Баллада

Намедни я влился в косяк журавлей,
летящий от севера в жаркие страны,
и мне не казалось желанием странным,
что птицы стремятся к местам потеплей.

Из века двадцатого в синюю даль
летят журавли, времена рассекая,
и клин журавлиный собой замыкая,
несу в двадцать первый я в сердце печаль.

Я в вашем строю, журавли, дебютант,
отнюдь не бывалая сильная птица,
известна вам цель, журавлей вереница,
но вы же мигранты, а я эмигрант.

Желанные гости банановых стран,
домой вы вернётесь к отеческим гнёздам,
и я там полезен, терпим, но не зван,
и путь мой прописан к мечтательным звёздам.

Возможно ты знаешь, бывалый вожак,
знаток перелётов, проверенный далью,
страну, где душа не исходит печалью,
где будет разбит журавлиный бивак?

И понят ответ: курс в отеческий край
врождён и хранится в наследии предков.
Пути навигации ‒ верная метка,
закон перелётных выносливых стай.

И в памяти вдруг как обзор свысока
библейский Мером* со времён фараона,
долина, владение дщери Сиона**,
и буйные заросли в нём тростника...

Летит над землёй журавлиная стая,
как долог полёт, как заветен привал.
Вожак нашей стаи заметно устал.
Я место его, вдохновлён, занимаю.

*Ныне долина Хула с озёрами и болотами, место зимовки перелётных птиц на северо-востоке Израиля.
**Дочь Сиона ‒ танахическое наименование Эрец Исроель и, соответственно, еврейского народа.

[Феликс Фельдман]

Июль

Разделись до гола платаны,
в купальных трусиках жара,
смакует солнечные ванны
июльский день уже с утра.

Убранство крон в зелёном драпе,
как шляпки модных старых дам,
но дело здесь отнюдь не в шляпе,
а в благодарности дождям.

За диск небесный скрылось время,
и нет спасенья от лучей,
на плечи взяв благое бремя,
гордится влагою ручей.

Мессия с горного отрожка
всем тем, кто жадно воду пьёт,
он у заветного порожка
журчаньем голос подаёт.

Жара дневная, извиняясь
за кругосветное турне,
лишь к ночи, про себя стесняясь,
вдруг замечтала о луне.

Она мечтает о покое
под белоснежной простынёй,
чтоб тело летнее нагое
прикрыть прохладной кисеёй.

[Феликс Фельдман]

Это деткам:

Ягода

Папа ягоду принёс,
плод объёмом с великана.
Он средь ягод, как утёс,
родом из Таджикистана.

Мы уселись за столом:
мама, папа, я и Алик,
взгромоздив на стол с трудом
полосатый чудо шарик.

Только весом этот шар
семь кило, а может боле,
с телом красным, как пожар,
ешь да ешь, наешься вволю.

Младший брат мой, с ним и я
есть едва как поспевали.
Но, признаюсь не тая,
мы немного перебрали.

«Мама, ‒ стонет карапуз, ‒
Посмотри, что стало с телом?
Был живот, а стал арбуз.
Ой! Мне кажется созрел он».

[Феликс Фельдман]

***
Смотреть в окно и видеть море,
любить волны спокойный плеск,
и знать, что превратится вскоре
весь мир в трагический гротеск.

Смотреть в окно и видеть небо
и в нём искать земную новь,
искать везде, искать, где не был,
надежду, веру и любовь.

Смотреть в глаза и видеть душу,
Искать в ней несомненный клад,
но вывернув нутро наружу,
вдруг обнаружить суррогат.

Моя поэзия, трудяга,
ты словно мёртвая вода,
лечебной силою для блага
кропишь, где есть в тебе нужда.

Твои усилья не досужи,
Коль ты стремишься в небеса
чтоб понимать людские души,
как если б Бог смотрел в глаза.

[Феликс Фельдман]

* * *
В Антарктиде в голом виде
горы чёрные стоят,
и краснеют, это видя,
лица малых пингвинят.

– Мы и сами голышами
лишь в родительском яйце.
Позже ходим мы в пижаме,
в буро-стёганом чепце.

Вам бы шубы снеговые,
вам бы шапки изо льда.
Голышом стоять впервые,
не сгорая от стыда?

Отвечали птицам горы:
– Нашей в этом нет вины,
все планетные просторы
на жару обречены.

Это ж люди, человеки,
хоть о двух они ногах,
но нуждаются в опеке,
профилактике в мозгах.

Но всего бы лучше было,
болтунов и нескладёх,
безнадёжных и бескрылых
в лес вернуть на четырёх.

[Феликс Фельдман]

Листопад

Они стоят, как в массовом распятьи,
сечет бичами тело их Борей,
холодное осеннее проклятье,
до наготы разодранные платья
под щебет равнодушных снегирей.

Уже и листья их похолодели:
сезонный неизбежный результат.
Ни искры жизни в пожелтевшем теле,
зима им стелит смертные постели
и утверждает царственный диктат.

Лежат ветвей обрубленные кисти,
лежат, от боли сжатые в кулак,
а ветер листья, вроде тропы чистя,
завихривает в смертоносном твисте
и пылью гонит в преисподний мрак.

Стоят деревья, словно на помине,
шрапнелью косит кроны крупный град,
и в серой мгле, как будто на чужбине,
в поклон зиме, языческой богине,
приносит осень в жертву листопад.

Исход печальный, знаки увяданья,
на стылом грунте листопада прель,
лишь черный ворон изморозной ранью
окресность огласит площадной бранью
и саваном накроет их метель.

[Феликс Фельдман]

Апрель

В пределах средней полосы,
едва презрев уют кровати,
апрель в сиреневом халате,
завёл весенние часы.

Вслед за февральской суетой
призыв весны природе ясен,
стартуют вяз, ольха и ясень,
в лугах душистый травостой.

А поутру в ночном белье
земля, беременная мама,
под заклинание сезама
дверь отворяет в житие.

Ростки баюкает апрель,
на лепестках цветков весною
блестит роса скупой слезою
и завершает акварель.

Земля! Размотанный клубок.
Любовь и вера ждут в надежде,
что победит добро как прежде,
и мир воскреснет аки Бог.

[Феликс Фельдман]

***
В позабытом людьми одичавшем саду,
посреди молодого подлеска
дуб с березой стояли у всех на виду
без минувшего лоска и блеска.

Было дубу, бесспорно, лет двести с лихвой,
а березе с полсотни поменьше.
Он склонился к березе седой головой,
получив благосклонность в тот день же.

Черно-белые пятна на теле коры.
Растопырены, скрючены ветки.
Были оба, конечно, безмерно стары
сколь и их одряхлевшие клетки.

Так стояли они одиноко одни,
безнадежно влюбленная пара,
вспоминая весенние юные дни
вплоть до дня рокового удара.

Беспощадно жесток оказался тот день.
Небеса стали мрачны и дики.
Накатилась на землю зловещая тень,
полыхнули кровавые блики.

Он успел еще, вздрогнув, подругу обнять
охраняющей кроной могучей,
как вонзилась в него беспощадная рать
молний хищных, погибельно жгучих...

Распласталось безжизненно тело ствола
на руках у стонавшей берёзы.
И смешалась с березовым соком смола –
их обоих прощальные слёзы.

[Феликс Фельдман]

На курорте

На небе улыбался месяц
во весь широкий лунный рот,
и луч холодный с жарким в смеси
зачали солнечный восход.

А солнце бодрое спросонья
сулит в итоге яркий день,
но он, прикрыв глаза ладонью,
ещё в постели нежит лень.

Вновь разодетые киоски,
бульваром выстроившись в ряд,
прельщают дам и по-матроски
от вожделения горят.

Давно дожди и ветры стихли,
На шёпот перешёл прибой,
И не понять, написан стих ли
самой природой или мной.

Здесь жизнь под сенью декалога,*
и жизнь средь нравственных руин...
Ведь нас, людей, на свете много,
А Бог могуч, но он один.

*Изложенные в Ветхом завете десять заповедей, принципов поведения людей, их отношения к Богу и между собой. Вторая часть понимается также как общечеловеческие нормы нравственности.

[Феликс Фельдман]

Аделберт фон Шамиссо (1781 – 1838)

Трагический случай

Терзал себя один чудак ‒
висит коса его не так,
он захотел иначе.

Подумал он: «Начать с чего?»
Качнулся ‒ только и всего.
Коса ж висит всё там же.

Тогда он повернулся вмиг,
но результата не достиг.
Висит коса всё там же.

Он резво ищет лучший ход,
но не меняется исход,
Висит коса всё там же.

Крутись туда, крутись сюда,
итог: ни пользы, ни вреда.
Коса висит всё там же.

Он вертится, кружит стократ,
надеясь всё ж на результат.
Висит коса всё там же.

Кружит он, кружит как юла,
но, к слову, тщетные дела.
Коса висит всё там же.

Adelbert von Chamisso (1781 – 1838)

Tragische Geschichte

's war Einer, dem's zu Herzen ging,
Daß ihm der Zopf so hinten hing,
Er wollt' es anders haben.

So denkt er denn: wie fang ich's an?
Ich dreh' mich um, so ist's gethan –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.

Da hat er flink sich umgedreht,
Und wie es stund, es annoch steht –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.

Da dreht er schnell sich anders 'rum,
's wird aber noch nicht besser drum –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.

Er dreht sich links, er dreht sich rechts,
Es thut nichts Gut's, es thut nichts Schlecht's –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.

Und seht, er dreht sich immer noch,
Und denkt: es hilft am Ende doch –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.

Er dreht sich wie ein Kreisel fort,
Es hilft zu nichts, in einem Wort –
Der Zopf, der hängt ihm hinten.