©"Заметки по еврейской истории"
Апрель  2010 года

Семен Беленький

 

Этап

(предыдущие статьи автора на ту же тему: "Арест", "Следствие", "Трибунал")

 

С чего начинался для меня этап? Однажды меня совершенно неожиданно вызвали и повели по коридорам, соединяющим тюрьму с основным корпусом «Большого дома» на Литейном проспекте. Еще больше удивился я, когда в кабинете, куда меня доставили, увидел своего следователя капитан-лейтенанта Алова и начальника следственной части подполковника Левантовского. Я сел.

– Ну, как дела?

– Ничего.

– Хотели предложить вам работу, хотя бы на зиму. Одеты вы по-летнему. Пересидите зиму, а там видно будет. Согласны?

– Да. А что за работа?

– Вот подпишите обязательство о неразглашении, тогда мы вам подробно расскажем.

– А что, работа разве секретная?

– У нас все здесь секретно.

– Тогда я не согласен. С меня секретов хватит.

(Я думал, что это будет работа в мастерских – как-никак у меня в руках была уже специальность механика-дизелиста).

– Нет. Работа другая, Вот вы сидите в камере. А что там за люди? Ведь, наверное, считают, что посадили их ни за что. Клянут советскую власть. Что они там говорят?

– Вы и сами уверены, что приговором они могут быть недовольны, раз предоставили им право писать кассационные жалобы. А если они считают, что приговор неправильный, то и власть им мачеха.

– Смотри, какой умный! Значит, хочешь попасть раздетым в северные лагеря? Мы тебя так к тачке прикуем!

Я молчал. Что говорить? С кем и о чем? И они это поняли. Мучить не стали, отправили в камеру.

Там в меня вперились десятки вопрошающе-настороженных глаз. Глаза эти требовали ответа: «Где был? С кем говорил? На что согласился?» А может быть, меня вербовали в свидетели по делу какого-нибудь близкого мне человека? Или… отменили решение трибунала по кассации?

В полной тишине я сказал:

– Меня вербовали в «стукачи». Вы все здесь уверены, что уже получили сроки, причем длительные, и можете говорить все, что думаете? Это не так. Им и в камере нужны глаза и уши.

В давящем молчании все разошлись по своим углам. Назавтра рано утром меня вызвали из привычно уютной камеры на этап. Повели по коридору в комендатуру (это я определил по вывеске). Там вручили мне мешок, который передали во внутреннюю тюрьму родители. В мешке был зимний, из «чертовой кожи», бушлат на вате, коричневое полушерстяное одеяло, подушка, теплые ботинки и шапка. К моему удивлению, мне вернули часы, кокарду, погоны, нарукавные нашивки, портсигар и другие мелочи, изъятые при аресте.

Там же был еще один зэк – финн. Ему дали три года. Этот человек действительно был виновен в незаконном переходе границе, которая в 1940 году пролегла северо-западнее Выборга и разделила его семью. Он говорил мне, что ходил к сестре постоянно и что пограничные наряды опасны лишь для тех, кто знает местность хуже, чем солдаты. Его никто и не ловил – выдал сосед сестры.

Мой новый товарищ был мягкий, спокойный человек, одетый в буклированное пальто не нашего покроя и в меховой финский треух. Ему тоже вернули вещи. Нас вывели во двор, где стоял автомобиль, по виду товарный фургон с нарисованными на боках румяными яблоками и грушами и надписью «Фрукты». Внутренность фургона мне не запомнилась. Помню только, что никаких специальных приспособлений для перевозки заключенных, а также мест для конвоя в нем не было. Гэбэшники прекрасно понимали, что бояться нечего, так как преступниками мы числимся лишь по бумагам, ими же самими состряпанным. В девяностые годы, когда в России махровым цветом расцвела настоящая, организованная преступность, спецслужбы оказались к этому не готовы.

Фургон мягко тронулся. Ехали недолго. Открылись двери, мы с финном вышли и оказались во дворе пересыльной тюрьмы. Нас повели. Началась уже ставшая привычной процедура бесконечного открывания и закрывания дверей, расположенных в решетчатых перегородках, которые разделяли длинные коридоры тюрьмы на сравнительно небольшие отсеки. Наконец открылись последние двери из коридора в камеру, куда нас и втолкнули. То, что я там увидел, поразило меня до глубины души.

В колоссальном зале, где собрали несколько сот человек, стоял страшный гул. Причем все, кто в одиночку, кто группами, занимались своими делами. Одни грабили и били вновь прибывших, другие играли в карты, кто-то ел, кто-то спокойно спал. Многие, сойдясь в кружок, что-то горячо обсуждали. В зале царило постоянное движение – переступали через спящих, сидящих на полу, расталкивали группы толкующих. Компании формировались по разным признакам: по характеру осуждения – уголовники и политические. По национальному составу – эстонцы, латыши, русские; по землячеству; по роду оружия – моряки, артиллеристы и так далее. Компании сходились и расходились, дружили, ссорились, мирились, дрались. Никто ни на кого внимания не обращал. Главное было – не делать ничего такого, что привлекло бы взгляды тюремщиков, которые в одном из углов занимаясь регистрацией подходивших к их столу заключенных. Однако на регистрацию никто не спешил и, очереди перед этим столом не было.

Нетрудно вообразить молодого человека, осужденного на длительный срок сталинских лагерей, его настроение, его отношение к окружающим. Это было тупое безразличие обращенного на убой животного. Мне не было страшно – мне было все равно. Я понимал, что долго не выживу. Я даже примерно представлял себе свою судьбу на ближайший час. Мой заплечный мешок не мог остаться незамеченным. Я видел, как к нему и ко мне пробуждался интерес.

Однако в тюрьме люди осторожные, они не спешат. Сейчас они прикинут, что за мужик перед ними. А, когда убедятся, что по их классификации, я «обыкновенный черт с рогами, рогач, олень, они мною займутся. Правда, это я понял потом. А пока стоял, тупо уставясь на это жуткое скопище людей. О вони уже не говорю – параша, огромная бочка, была установлена тут же. К ней время от времени кто-нибудь подходил и справлял нужду, как малую, так и большую.

Вывел меня из оцепенения подошедший ко мне человек из тюремной обслуги. Это был заключенный, одетый, в отличие от нас, в тюремную робу – аккуратную черную хлопчатобумажную куртку и такие же брюки и кепи. Я же не раз видел таких во внутренней тюрьме. Они раздавали пищу, вернее, носили ее за надзирателями. Этот высокий, очень худой, с болезненно бледным лицом еврей, немолодой в моем тогдашнем понимании – лет тридцати пяти. Он спросил, откуда я, какой срок, статья и тому подобное. Я рассказал о себе в двух словах.

– Тебя же сейчас ограбят, – сказал он.

– Плевать я хотел на эти тряпки, – возразил я.

– Как же плевать? Что там у тебя?

Я перечислил. Он предложил отдать ему все вещи – он их оставит у себя в кладовой, где работает, а когда я пойду на этап, он мне их вернет. Будто во сне я пошел за ним в кладовую. Он внимательно осмотрел мой нехитрый скарб и одобрительно заметил, что все это в лагере мне пригодится. Больше я его не видел.

Освободившись от вещей, я почувствовал себя намного свободнее. Никто меня не трогал, и я ни к кому не пристал. Через какое-то время я попал в команду вновь прибывших, и нас повели в баню. Там, в предбаннике, несколько женщин в грязных белых халатах стригли всех наголо. Лысые зэки шли в баню, а потом, получив вещи после «прожарки», строем возвращались в камеру. Были ли эти женщины заключенными или нет, я не понял. Я разделся и в очередь подошел к одной из них. Дело в том, что до суда арестованных вообще не стригут, тем более политических во внутренней тюрьме МГБ, где порядок соблюдался строго. Я сел на табурет, стоявший среди груд разноцветных волос.

– Даже рука не поднимается на такую шевелюру, – вздохнула цирюльница.

– Снявши голову, по волосам не тужат! – отшутился я.

– Никогда у тебя больше не будет таких волос, – сказала она.

Я промолчал, но эта фраза запала мне в память. Действительно, больше никогда у меня не было таких волос, как в памятном 1949 году.

Из бани я попал в переполненную узкую и темную камеру. Запомнилось, что я устроился на нижних нарах у самого входа. Было шумно, грязно пахло карболкой. Окно с «намордником», под потолком – тусклая лампочка. Параши в камере не было, ходили «на оправку». Большинство находившихся в камере заключенных были латыши, молодые, здоровые и красивые парни. В своих шапочках и спортивных костюмах они были похожи на солдат. Руководил ими такой же крепкий зэк по фамилии Фридманс. Это был загорелый темноволосый человек лет сорока с небольшим. Мне сказали, что это солдаты прибалтийской дивизии СС, «неплохая компания», – подумал я. Держались они подчеркнуто обособленно. Тем не менее, должен сказать, в камере царил порядок, никто никого не унижал, не оскорблял.

Народ в камере менялся; кто-то уходил на этап, зато появлялись новенькие. Со временем я перебрался на верхние нары. Сосед мой назвался Женькой. Был он, по его словам, диверсантом, заброшенным в немецкий тыл нашей военной разведкой. Людей, к которым его послали, он не нашел, без толку бродил по Прибалтике, попал к немцам. Как он там себя вел, и что ему вменили в вину, он не говорил. Заявил, что сидит, как и все, ни за что ни про что по статье пятьдесят восемь – один, пункт «б», срок – двадцать пять лет.

Помню, что пару раз ходил в хоздвор на работу, подобрал там пластмассовые пуговицы и пришил их к форменному морскому бушлату. Просидел я там с месяц.

Наконец рано утром меня вызвали на этап. На этот раз я попал в почти пустую, довольно большую камеру, где вместо передней стены была сплошная решетка. Камера быстро заполнялась. Через решетку я пытался разглядеть знакомого кладовщика, которому отдал на хранение свое добро, но его не было. Пришел надзиратель и спросил, у кого нет теплых вещей. Таких набралось довольно много, и нас повели в коридор, где на полу высились кучи старых солдатских шинелей. Многие были в засохшей крови, рваные, в дырах. Громоздились там и сапоги, сшитые из расслоенного автомобильного корда, и шапки-ушанки. Все кинулись выбирать себе экипировку. У меня все еще не проходил шок: « Не все ли равно, как я буду одет? Ведь ясно, что жизнь кончена и не стоит затягивать агонию». Все же я выбрал себе шинель, сапоги и шапку. Вид у меня был, наверное, страшный.

Весь день мы провалялись на полу в той же камере, там же провели ночь. Рано утром нас построили в колонну по четыре и повели. Мы пресекли двор, и вышли за тюремные ворота. Здесь нас принял новый конвой. Это были солдаты конвойного полка МВД, угрюмые, озлобленные на вид молодые ребята. Вооружены они были автоматами и держали на коротких поводках собак, которые бешено, лаяли и рвались к нам. Не успели мы пройти и сотню шагов в полной темноте осеннего ленинградского утра, как вдруг я увидел толпу людей. Они рвались к нам, кричали, пытались хоть что-то передать. Я запомнил одну старую женщину, которая, увидев моего соседа по колонне, отчаянно закричала: «Коля! Коленька!»

Толпа стояла вдоль всего нашего пути. Откуда люди узнали, что этап погонят именно в этот день? Вероятно, они ежедневно приходили в этот железнодорожный тупик и с раннего утра до поздней ночи стояли в ожидании этапа – увидеть близкого человека, убедиться, что он жив, передать ему кусок хлеба. Та женщина все бежала за нами и истошно кричала. Сначала: «Коля, Коленька!», а потом: «Сынок, сыночек!». А мы шли в темноте под дулами автоматов конвоя, под лай разъяренных овчарок, под крики и рыдания толпы. У меня стеснило грудь, но слез не было.

Подошли к вагонам. Это были теплушки без печек, на окнах железные щиты, к дверям приставлена стремянка. Конвой начал загонять нас в вагоны. Бегом. Возле вагона прохаживался сержант с деревянным молотком на длинной рукоятке, вроде молотка для игры в крокет, только больше. Потом я понял, для чего он нужен. Такими молотками простукивают доски вагонов: не подпилены ли? Мы бежали мимо сержанта, а он считал, сколько человек сядет в вагон. Считая, он ударял каждого молотком по спине. Удары эти были не сказать что, убийственны, но все, же ощутимы, а хуже всего то, что чувствуешь себя не человеком, а порядковым номером. То были для меня первые уроки превращения человека в бесплотную тварь. Набили вагон битком. Теперь я не рискну точно сказать, сколько нас было, но – битком. Вагоны были оборудованы нарами, на которых мы лежали покатом, дружно переворачиваясь по команде. Согревшись, я задремал. Поезд тронулся и повез меня навстречу судьбе.

Не знаю, долго ли мы ехали. Вдруг остановка. Слышу, бегут вдоль вагонов солдаты, гремят сапоги, бряцает оружие, собаки заливаются до хрипоты. Резко, с грохотом открывается дверь – фонари в лицо, крик, ругань, лай. «Все направо, без последнего, последнего забьем до смерти. Вологодский конвой шуток не любит!»

Люди как очумелые бросились с нар и толпой переметнулись на правую сторону вагона. Кто успел забраться на нары, кто оказался прижат к ним. Последнего, старичка, подгоняют молотком. Солдаты простукивают стенки, пол, потолок вагона. Все нормально.

«Все на левую сторону, без последнего!» – и осужденные бросаются обратно, отстающих заключенных бьют молотками. Простучали. Тоже все нормально. Спрыгнули на насыпь, захлопнули двери. Все! Так повторялось каждые четыре часа – видимо, по продолжительности смены.

Проснулись мы от очередного грохота дверей и криков: «Завтракать!» Конвой бросил мешок на пол. В мешке пайки хлеба и кусочки колбасы. Бидон воды тут же приволокла обслуга из заключенных. Дверь захлопнулась. В подобных ситуациях возникала инициативная группа, которая брала на себя распределение паек. Все делили честно. Правда, особенной жадности никто не проявлял, так как у многих оставались припасы от передач. После завтрака, примерно через час, двери снова открылись.

– Выходи по одному!

Выглянув наружу, я увидел две шеренги солдат конвоя, образовавших дорожку, далее – спуск к реке, трап и баржу.

– Бегом!

И я побежал к барже, куда по разным трапам спешили люди из нескольких вагонов. Так мы попали к уголовникам.

Баржа была металлическая, открытая, с нижней палубой, выстланной досками. Нар не было. Устраивались опять группами и, если никого из «своих» поблизости не было, кучковались с соседями по вагону. Кто-то из наших уселся, кому-то даже удалось лечь, подтянув ноги. Я со своей интеллигентной нерасторопностью остался стоять. Появился у нас и свой лидер. Это был Алексей, матрос из береговых частей Балтийского флота. Он выделялся своей крупной фигурой. Кличку он получил – Леха-матрос. Вокруг него приткнулись и остальные, в основном осужденные по «пятьдесят восьмой». Была и другая группа, в том числе тот самый «Коля, Коленька», которого так и не дозвалась мать. Николай Лупанов, он же Липанов, подростком оказался в оккупации. Предложили записаться в полицию. Пошел. Зла никому не чинил. Помогал партизанам. Остался в своем селе, хотя мог и бежать. Когда вернулись Советы, его арестовали. Допросив соседей, Колю освободили и призвали в армию. Он воевал до конца войны. Вернулся, женился, работал. В 1949-м – арест. Ничего нового. Пятьдесят восемь – один «а». Срок – двадцать пять лет. Зачем? Кому это было нужно?

Я все чаще приходил к мысли, что происходил насильственный сгон рабочей силы для «великих строек коммунизма» – Волго-Дона, Волго-Балта, Куйбышевской ГЭС и так далее. Заодно и страх насаждали. Присоединился к нам, увидев военно-морскую форму, офицер-политработник, который представился как подполковник Андреев: «Сижу по указу, срок десять лет». Имелся в виду указ 1946 года «Об усилении ответственности за хищение социалистической собственности». По этому указу сидела добрая половина уголовников.

История «посадки» Андреева по-своему курьезна. Он собирал партийные членские взносы. В ведомость записывал все правильно, а сдаваемую сумму занижал на двадцать-тридцать рублей, которые пропивал. Вид у него был ужасный; впоследствии он окончательно опустился. Не пытаюсь его оправдывать. Хищение налицо, нет слов, но нужен ли он был на этой барже?

Блатные спокойно стелили одеяла поверх лежащих вповалку людей и усаживались на них сверху, как на палубу. Ели-пили, играли в карты. Если кто-нибудь под ними шевелился, били сапогами сверху, почему попало.

Параша стояла в дальнем от меня углу. Наполнялась она моментально, каждое утро ее частично вычерпывали ведром и выливали содержимое за борт. Ведра раскачивались, дерьмо расплескивалось, ветер орошал нас вонючими брызгами. Еду и воду спускали на нижнюю палубу тоже ведрами конвойные солдаты. Кому эта еда доставалась, не знаю, кто мог, тот и хватал. Я не мог.

Мое внимание привлек один сравнительно молодой, стройный, с интеллигентным лицом человек. Каждое утро он мылся той водой, которой не хватало даже для питья. Каждое утро делал зарядку и брился, хотя нас несколько раз обыскивали с целью изъятия «колющего, рубящего, режущего», как говорили надзиратели. Я решил – вор в законе, не иначе. Впоследствии узнал, что это врач по фамилии Быков. В лагере я его потерял из виду. Начальство переводило его из лагеря в лагерь по спецнаряду или использовав как свидетеля по какому-нибудь делу.

Вдруг, раздался крик: «Грабь фашистов!» – и мелкие уголовники, «кодла», набросились на людей, вырывая из рук мешки с едой. Кого-то ударили, у кого-то вырвали. Стихло. Это был «локальный инцидент». Стою, как стоял. Сверху сыплет снег. Баржа, естественно, не закрыта. По инструкции, видимо, предусматривалось накрыть трюм брезентом, но заключенные начинают задыхаться и вопить: «Начальник, открой брезент!»

Баржа, а точнее, две скрепленные вместе баржи медленно двигались по неизвестной мне реке на север. С каждым часом становилось все холоднее. На вторые сутки я почувствовал, что без параши мне не обойтись. А как пробиться к ней, не соображу, потому, что люди сидят и лежат вповалку. Долго, несколько часов думал, мысленно прокладывая себе дорогу. Двинулся, но сделал не более десяти шагов. Поднял ногу, а поставить ее назад или вперед некуда. Так я стоял на одной ноге, как аист, довольно долго. Не знаю, чем бы это все закончилось, если бы вдруг не услышал, что ко мне кто-то обратился:

– Эй, мужик, иди сюда!

Я оглянулся, меня ли зовут? Меня. Кто? Парень в белой рубашке и меховой безрукавке, светловолосый, с голубыми глазами, худощавый, даже изящный, с добрым открытым лицом, делал мне знаки рукой. Видя, что мне к нему не пройти, он распорядился:

– Шурик, помоги мужику добраться к нам!

Моментально вскочил Шурик, парень небольшого роста, в такой же, как и у меня, тюремной шинели, почти квадратный, с простым угрюмым лицом, и стал ногами расталкивать лежавших людей. Они нехотя подтягивали руки и ноги, давая ему дорогу. Шурик приблизился ко мне, взял за руку и потянул к месту, где располагалась группа людей, в которой главенствовал молодой человек, звавший меня.

– Виктор Зайцев, вор в законе, – представился он и сказал: – Дайте ему лечь.

Его группа занимала просторное место, посреди которого на газете в большом количестве лежали колбаса и хлеб, стояло ведерко с водой.

– Ложись, ешь, если голодный, отдыхай и рассказывай, кто ты, за что и на сколько, – продолжал он.

Впервые за несколько суток я лег. И только теперь почувствовал, как страшно отекли ноги. Я ел колбасу, хмелея от вкуса и запаха ржаного хлеба, потом напился воды и окончательно ожил. Мы разговорились.

Я сообщил ему о себе то, что считал возможным, он – рассказывал о романтике рискованных воровских налетов. Пораженный, я слушал его, совершенно не понимая, как можно планировать «отсидки» и считать пребывание в тюрьме неотъемлемой частью «профессии». И у него, и у меня остались в Ленинграде любимые девушки, у нас были общие любимые места отдыха. В дальнейшем жизнь нас еще раз сталкивала, более того, в самое тяжелое для него время мне удалось ему помочь.

Через сутки другие, сейчас уже не помню точно, баржа остановилась. Прислушавшись к лаю собак и суматохе на верхней палубе, Виктор сказал:

– Прибыли.

Еще через несколько часов в трюм был опущен трап, и по команде «Бегом!» мы поспешили на берег.

После вонючего теплого чрева баржи меня резко обдало холодом и дождем. Вокруг – мокрая жухлая трава и разбитая дорога. Нас построили в колонну по четыре. Скользя и застревая в непролазной грязи, под истошный лай собак и ругань конвоя, колонна змеей поползла по дороге.

Не помню, долго ли мы шли. Мне этот путь показался вечным. Мы увидели ограждение из колючей проволоки и приблизились к воротам. Над ними висела большая вывеска, написанная белой клеевой краской на красном полотнище: «Отдельный лагерный пункт № 1» – так называемый ОЛП–1. Мои односидельцы говорили, что ниже на том же плакате было написано «Добро пожаловать», но я этого не помню.

В 1981 году на комфортабельном теплоходе, обслуживавшем туристический круиз «Москва-Ленинград-Москва», я побывал в тех краях. В городе Ладейное поле мне показалось, что я нашел место, где железнодорожные пути вплотную подходят к причалам.

Вокруг был пустырь, да и сами причалы и подъездные пути несли на себе печать давнего запустения. Я решил, что нас перегрузили на баржи именно здесь. В Вытегре мне не удалось даже найти место, где располагался огромный наш ОЛП.

Люди, к которым я обращался, ничего вразумительного сказать не могли – это было уже другое поколение.

А тогда… За несколько десятков метров до ворот конвой скомандовал:

– Стой! Всем встать на колени!

Я просто не понял. Как это встать на колени, если на дороге жидкая грязь по косточку? Я продолжал стоять, между тем как этап медленно, осторожно, выбирая места посуше, опускался в грязь.

– Ну, ты, мужик! – круглолицый улыбчивый молоденький солдат беззлобно ткнул меня автоматом в плечо.

Я понял – это не издевательство, а предусмотренная инструкцией мера предосторожности. Начальник конвоя ушел на проходную оформлять передаточные документы, а мы стоим на коленях в холодной грязи, ожидая окончания этой процедуры. Ноги у меня начали коченеть, пришлось опереться на руки, чтобы дать коленям отдых. Казалось, этой унизительной муке не будет конца.

Не прошло и месяца, как мы уже привыкли и к другим унижениям. Было тяжко, но страха я не испытывал, смотрел на происходящее скорее с иронией, которая, как известно, является единственным оружием беззащитных. Говорят, одесситы, сообщая трагическую новость, начинают со слов: «Вы будете смеяться…»

И очень скоро я начал мечтать, что, если выживу, непременно напишу об этом времени. Я чувствовал себя репортером, посланным на край ночи.

 


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:
Sergey
Ukraine - at 2010-05-08 04:28:27 EDT
"Лодейное поле", не "Ладейное поле".
За статью спасибо. Такие статьи, как звезды, дают возможность человеку держать правильный курс в этом изменчивом мире.

Илья
Москва, Россия - at 2010-04-06 06:52:19 EDT
Уважаемый Семен, поклон Вам за Вашу судьбу и Ваш талант.
Элиэзер М. Рабинович
- at 2010-04-05 09:56:59 EDT
И очень скоро я начал мечтать, что, если выживу, непременно напишу об этом времени. Я чувствовал себя репортером, посланным на край ночи.

Непременно. Ведь никакой репортер так не напишет. Это обязатнльно нужно, чтобы такие свидетельства оставались.



Aschkusa
- at 2010-04-05 08:11:49 EDT
Удивительная память, большое мужество и хороший анализ Семена Беленького своей трагической молодости из "круга первого" советского ада. Страшные мемуары, достойные остаться в антологии истории ГУЛАГа, и человеческое достоинство автора, сохраненное им несмотря ни на что.
Респект!

Семен Кауфман
- at 2010-04-04 04:48:56 EDT
Выливается в эпопею. Очень интересно и жду продолжения.


_Реклама_